Призрак коммунизма

      На следующее же утро Мирон почувствовал себя намного лучше. Он выкурил сигарету, кутаясь в какую-то старую толстовку, которую нашёл на вешалке, и вышел на улицу. Утро тёмное, проснулся рано, отрубился вчера раньше всех.       Он был очень благодарен ребятам за то, что те ничего не спрашивали. Мирон видел, как они переглядывались, думая, что это никому не видно.       — ...ну я зажёг не ту конфорку! Документы просто бросил неудачно, кто знал, что пластик так быстро плавится.       — Даже не знаю, все знали? — Ванёк не пытался его переубедить или высказать недоверие к его истории, просто разбавлял обстановку. — Ну так выспись, отдохни, сядь обратно на схему.       Ваня вообще ко всему просто относился, и Мирон очень надеялся, что когда-нибудь тот заразит его своей серой беспечностью. Кажется, это очень удобно. Зато Женька закидала советами, наобещала пустить к себе пожить и помочь наладить режим. Мирон вымученно посмотрел на Ванька, и тот едва заметно кивнул. Кажется, они о чём-то договорились.       День пролетел быстро. Баня сделала своё дело, и к вечеру спать захотелось неимоверно. Он попробовал позвонить Диляре, чтобы извиниться и стрясти с неё обещание поговорить, но она не брала трубку. Или кинула его в чёрный список, девушка так делала иногда. Блокировала кого-нибудь, и человек просто не мог ей дозвониться. Он помнил такую историю про их общего знакомого. Это было немного неловко, но даже трогательно. Такое странное решение. Теперь Мирон понимал, что такое решение по отношению к людям могло быть крайне оскорбительным.       — Я пойду пройдусь, — ближе к вечеру Мирон устал от собственных мыслей. Это было как навязчивое желание вернуться и договорить, всё высказать, что он думал по поводу случившегося. Не Диляре, а жителю его квартиры. И пусть на него хоть шкаф свалится. В конце-то концов, нельзя же так переходить границы! Эти мысли раздражали Мирона, и он ни в одну беседу толком включиться не мог.       — Давай, только по левому краю деревни не ходи, там ближе к полям стая собак, — предупредил Илюха, сдавая карты на всех оставшихся.       — Прекрасно. Медведей нет?       — Медведей нет. Кабаны есть, это если тебе в сторону леса приспичит идти. Короче, просто ходи по основной дороге туда-сюда, сейчас темно, лучше никуда не соваться.       Закатив глаза, Мирон натянул на голову шапку и влез в чужие валенки. На улице было темно и так морозно, что воздух казался прозрачным. Мирон такое любил больше, чем эффект жареного асфальта. Тогда картинка плыла, смазывалась, шла волнами, а сейчас не так.       Мирон шёл по тёмной стороне дороги, то и дело соскакивая валенком за обочину. Он размышлял. Не находил объяснений тому, что история этого приведения и то, что творится в квартире, волнует его больше, чем то, что они рассорились с Дилей. Да даже не рассорились, а так получилось, по сути дела. Но об этом он не думал: ни о том, как будет извиняться, ни о том, какое найти объяснение своим словам и поступкам. Только иногда о том, как можно доверять человеку, с которым ты прожил три года, и в ответ получать вот такое глубокое сочувствие во взгляде. Она даже не попыталась поверить. Это досадно.       Куда интереснее, что же ему делать с призраком? Нет, он точно мог кого-то покалечить. Так квартиру продавать совсем нельзя. После вчерашнего Мирону показалось, что это будет просто бесчеловечно.       Его попытки договориться, каждая из них, окончились провалом. Может быть, тогда поступить по-другому? Ладно, можно и не продавать. Нанять какую-нибудь съёмочную группу. Позвать научников, лабораторщиков, экспериментаторов. Рано или поздно этот приведенчик взбесится, спалится, и вот тогда он станет знаменит. Призрак, в смысле, не Мирон. И это будет отлично. Станет звездой, его можно неплохо монетизировать. Мирон вдруг нахмурился и печально вздохнул. В нём говорило раздражение. Он бы, конечно, таким варварством не занимался. Что, посадить этот сгусток бесячей протестной энергии в клетку и показывать как в цирке? Нет.       Мирон думал о том, что ему всё равно придётся вернуться в квартиру. Возможно, этот полтергейст даст ему собрать вещи и уйти, а может, и ещё что-то выкинет. Кроме того, Мирон злился и на себя, потому что так и не научился выбирать нормальные хобби, всегда получалась какая-то хрень.       Здесь было видно звёзды. Зря никто из ребят не захотел с ним пройтись, многое упустили. Снежок падал неспешно. Не так, как в городе. Там снег летел суетливо, как будто и дожди, и снегопады подстраивались под ритм полиса. И, стоило так подумать, как природа решила его переубедить. Вихрь среди дороги, скрутившийся из снега и холодного ветра, привлёк его внимание.       Он остановился, и тут же в лицо ударила снежная масса — снег налипал быстро, прирастал к коже холодными каплями. Мирон замедлил шаг и поднял плечи, идти становилось сложнее. Метель перестала его впечатлять через десять минут. Видно было буквально на метр вперёд. Он встал, приложил рёбра ладоней ко лбу, чтобы посмотреть, нет ли впереди препятствий.       Мирон увидел на заборе, мимо которого шёл, какие-то деревянные болванки со страшными лицами, устроенные на столбах. Это было похоже на какие-то элементы обрядовой атрибутики. Он в очередной раз поскользнулся, потому что не смотрел под ноги, и съехал вниз, в тот самый забор валенками упёршись.       — Ты чего мне тут? — из-за сколоченных досок раздался испуганный вздох, а затем скрипучий голос.       — Извините. Нет, я ничего. Занесло немного.       — Дорога-то для кого, окаянный? Хотя, в такую метель... Ты откуда?       — Из Петербурга.       — Далеко. А чей ты, из местных?       — А? — Мирон не сразу понял, о чём его бабулька спрашивала. — Илюха Мамаев, с того края деревни.       — А, Уголёк.       — Уголёк?       — Ну да. Мамаев Уголёк. Чёрненький потому что весь, шустрый, а в глазах красные черти пляшут. И назвали Угольком. А ещё он в детстве нам коровник поджёг. Чего разлёгся-то, подымайся, пойдём в дом.       — Спасибо, я дойду обратно...       — Дурак ты, один шаг не туда сделаешь в такую метель, и всё, окажешься в полях.       «Бабка права», — подумал Мирон, поняв, что не может даже оглядеться. Он неловко попытался подняться.       — Конечно права... За ту вон палку схватись, обопрись на неё... Вот и занесло бы тебя, если б я не вышла курятник поплотнее закрыть.       Мирон воспользовался советом, поднялся на ноги и с недоверием посмотрел на бабульку. Мысли, что ли, читала? Обернулся на идолов ещё раз, ни одного знакомого не нашёл.       — Читать-то нечего, всё на лице писано... Пойдём, ну, — бабка мелкими шагами засеменила к двери, а Мирон шёл за ней, боясь потерять её из виду даже на такой короткой дистанции.       ***       Слава маялся какой-то отвратительной печалью. Ему от самого себя противно — нет, стыда, как такового, не было, было только такое мерзкое, скребущее чувство. У Славы для него слова не находились. Он сидел на кухне, привалившись спиной к плите. Почему-то ему нравилось сидеть на полу, отсюда за всем интереснее наблюдать.       Когда Мирон пытался что-то делать, а Слава мешал то и дело самыми изобретательными способами, его лицо с такого ракурса казалось слишком обеспокоенным. Правда, его такие мелочи волновали, а Славе было откровенно смешно. Документы. Какое горе отразилось на лице Мирона! Документы, ах! Слава и сейчас, вспомнив об этом, улыбнулся. Надо же. Вот, оказывается, что людей при жизни волнует, он уже успел и забыть.       Слава повернул голову налево.       ***       [19 дней назад]       — Братан, подвинься. Братан, — Славик, едва разлепив глаза, на автомате пнул тело, лежащее рядом. Это, наверное, не самый удачливый гость. Сто процентов, домой попасть вчера он был не в состоянии и залип тут, как смог. Тут же «пробрало» сочувствием — плавали, знаем. У кого ж не было такого, когда надо щекой от линолеума грязного отлепиться, под кран засунуть голову, взять себя в руки, вот это всё. Очнуться, пойти куда-то там. Надо, но невозможно. Оставалось только сочувственно поджать губы. — Ну понятно. Здоровья погибшим.       Слава скользнул взглядом по стене, пытаясь найти часы. Были же часы? А, вон они, высоко под потолком. Он бы присвистнул от удивления, но на лицо как будто налипла маска, и получалось только хмуриться. Слава вспоминал, болезненно и крайне старательно, на чём в его памяти вчера оборвался вечер. Он помнил тусовку: грузное сборище, все свои пацаны с района подтянулись. И водка, кажется, даже непалёная была, а такое вот доброе утро получилось.       — Вот же срань, а. Скажи? — Славик, обратившись к незнакомцу, прокомментировал окружающую его ситуацию с каким-то уважением к их способности незапланированно нажираться в полное говно. На кухне ещё относительный порядок: ну стол завален остатками былой роскоши, ну чьи-то вещи, забытые на табуретке, и, ой, рассыпанная пепельница на полу. Вонять, наверное, будет... пиздец. При всём, самая большая потеря — это адекватное самочувствие. Где вот оно? Славу мазало по глазам. Стоило взгляд перевести, как стабильная картинка поплыла и начала тянуться за фокусом акварельными мазками.       Его пригвоздило к полу, и только крайне напряжённая сосредоточенность на реальности не давала провалиться куда-то внутрь. Как он сам себя чувствовал, сказать не мог. Не чувствовал. Поэтому прислушался к звукам квартиры. Тихо. Самые стойкие собрались здесь. Он и его молчаливый друг. Может быть, кто-то ещё спал в других комнатах. Пойти и проверить — замечательная идея, но пришлось от неё отказаться в силу состояния, оставлявшего желать лучшего.       Тогда Славик повернул голову к своему боевому товарищу, попытавшись внимательнее его рассмотреть. Интересно, у Славы где-то валялся такой же худак. На попытку привстать собственное сознание откликнулось однозначно и бескомпромиссно, пришлось остаться на месте и, привалившись спиной к затворке плиты, вытянуть шею в попытке рассмотреть лежачего. Интересно же. Кто такой? Наверное, Андрюха привёл. Ничего не видно — только смутные очертания отвёрнутого лица и некрасивая лужица мерзкого цвета, вытекающая из-под чужой головы. Слава брезгливо поморщился, отводя взгляд к светлой стороне кухни.       Вспомнил вдруг, что вечер водкой не закончился вчера. За полночь кто-то явился не с пустыми руками, притащил с собой порошки, пообещал полное баунти. Ну, судя по всему, так и вышло. Слава вспомнить не мог, хотя он честно старался. Промычал только своему отсутствующему собеседнику:       — Опять мальчишник в Вегасе... Эй, кладезь с ценной информацией, будешь просыпаться?       Но ответа не последовало. Ожидаемо. События, видимо, придётся восстанавливать позже, а лучше и не вспоминать, забыть как страшный сон.       Сквозь мутные окна пробивалось ноябрьское солнце — белое, холодное. Пульсировало сквозь толстое стекло окна агрессивно, а толку-то? Слава вздохнул, решив, что сейчас самое время подумать о жизни. О том, что он с ней делал и почему позволял себе воскресать в таком состоянии утром понедельника.       Ритуал был традиционным: «Всё, завязываем. Больше ни капли в рот не возьму и нюхать тоже не буду. Устроюсь на работу, разгребу долги, к хуям собачьим завяжу со всей этой дрянью. Буду работать по специальности и писать свою музычку, получалось же? Ну и вот. Всё, нет, точно брошу». Это перетекло из детства, он настойчиво договаривался с чем-то всесильным, пытаясь брать разные аскезы. Торги всегда шли с переменным успехом, закономерность выявить не удавалось, поэтому Славик просто верил.       — Братан, вот тебе пока хорошо и не стыдно, да? А до дна осталось совсем немного, — он хотел похлопать парня по плечу, посочувствовать и заодно растолкать его. Своим присутствием тот напоминал о событиях прошлой ночи, за которые Слава почти уже договорился со своей совестью. Только протянул ладонь, и тут показалось, что у него руки совсем прозрачные. Нет, что это они такое вчера всосали, что тащит до сих пор?

«...новая... классная! Попробуй...»

      Руку пришлось отдёрнуть, и, от испуга раскаиваясь теперь чуть более искренне, он снова перевёл взгляд на часы. На лице отразились скепсис и сомнение. Стрелка минутная практически не двигалась. Ох, да и ладно. Славе было важнее не побочные эффекты разгребать, а просто сосредоточиться на том, чтобы усилием воли поднять себя с пола. Он же не то что этот вон, счастливый человек, распластался и отдыхает тут, на чиле, на расслабоне. Наверное, свободный художник. Какой-нибудь мажор-долбаёб. Студент, может быть. Или всё сразу. Свободный, короче, человек. В таком случае, его жалко. Хотя его в любом случае жалко, какой бы ни был, надо же, как парня перекрыло. Не от хорошей же жизни так пить, правда? Карелин моргнул, очнулся как будто, вырвавшись из этих мыслей. И к чему это он всё? Это сочувствие незнакомцу отдавало дешевизной. А сам ничем не лучше, вот ничем, а разошёлся в пассивно-агрессивной жалости.       И когда его хата превратилась в куровую? Было же всё нормально. Ну как нормально. Ну, так. Работа — никакая, практически, нестабильная, но была. Сестра звала обратно в Хабару, но Слава не поддавался на уговоры. А какая разница? Там — долбаёб, тут — то же самое, так хоть полезное что-то сделать можно, в Питере с работой поживее будет, чем там. Полезное далось не сразу, сразу он завёл тусовку, подтянул Ванька, спокойно живущего напротив на лестничной клетке, и всё стало не хуже, чем в Хабаровске в лучшие беззаботные времена.       Почему-то именно сейчас, сидя на грязном полу в сомнительном окружении, он решил подумать о том, на что потрачены годы. На хуйню, чистейшую, отборную хуйню. Ничего мало-мальски интересного или хотя бы достойного. Страшные мысли, жуткие, аж мозг леденел. Славик закрыл глаза, пряча лицо в руках. Его мутило просто невероятно, и где взять силы на то, чтобы встать, ему было категорически не ясно. Ноги как будто не слушались, тупо упирались в пол. Руками оттолкнуться и подняться тоже не получалось, локти подламывались, заставляя шлёпнуться обратно. Слава открыл глаза и охуел — часы показывали пятнадцать минут одиннадцатого. Он перевёл взгляд на окно, уточняя на всякий случай. Вечер.       — Чувак, уже поздно. Вставай, ну, — с собой никак не получалось совладать, так вот хоть с этим несчастным, может? Наверное, они со Славой тут болтали до самого утра, сидя прям на полу, заземляясь и рассуждая о вечном. Это он любил. Мог и в одного так сидеть, просто рассуждать, вслух или письменно. По всей квартире его рефлексивные листы валялись. В сознание совсем неожиданно отдало чем-то неправильным. Нелогичным. Слава дёрнул головой, отводя взгляд, и зажмурился. Странное ощущение, почти паническое, со скачущими мыслями и холодком в горле, в том месте, где обычно чувствовался ком. Захотелось отвернуться и блевануть, а потом так же безмятежно уснуть на этом полу по соседству.       Горечь, которая во рту скопилась вдруг, хотелось сплюнуть, но это чувство оказалось фантомным. Ненастоящим. Стоило обратить на него внимание, как оно развеялось обрывками памяти. Ф-ф-фух — и пропало, как не было. А вот паника оказалась вполне себе настоящей. Пространство вокруг заходило ходуном как будто, поддаваясь догадке. Она ещё даже не оформилась толком, Шалтаем-Болтаем сидела на крайней стенке сознания, выбирая, куда свалиться: ухнуть в чёрную бездну забытья или рвануть вперёд, разбиться вдребезги об устойчивую почву понимания происходящего.       «Бред. Хуйня полная. Дичь. Не бывает так. Не может быть. Это всё просто трип», — слова звучали в голове, как отбойные молотки. Вроде должны успокаивать, уговаривать, отрицать, но расхерачивали подчистую все версии.       А ещё часы, неспешные, подбешивающие своей медлительностью, вдруг полетели вперёд, парадоксально сжимая отпущенное время. Слава пытался вдохнуть очень долго, но ничего не получалось. Он почувствовал себя беспомощным овощем, упакованным в вакуумный пакетик. Издал нервный смешок, снова попробовал уговорить себя на то, что это просто такой заплыв на дальнюю дистанцию. Вот от мухоморов, например, так же крыло. Слава помнил и помнил достаточно хорошо, чтобы больше не трогать и не лезть. Вдруг это просто фортель психики, самообман? Возможность правда завязать со всей хуйнёй, вложенная прямо ему в руки. Бери да жри, не подавись. Очень хотелось думать именно так. И жить вдруг захотелось взахлеб. Как никогда раньше. Простенько так жить — ходить, дышать.             ***       [настоящее время]       Слава сидел, молча глядя в стену. В его голове это воспоминание пронеслось за минуту, яркой вспышкой прошила сознание насквозь. Он тогда даже не сразу понял, что умер. Да ещё и так бездарно. Следом за этим воспоминанием тут же жёстоким обстрелом пришли другие: как он смотрел сквозь свои руки и как метался по квартире, когда удалось встать; как бросался чуть ли не на каждого, кто переступал порог его квартиры. Что с ним случилось? За год до той ночи врачи ему поставили «болезнь разбитого сердца». Слава поржал, искренне поблагодарил и пошёл.       Подумаешь, девчонка бросила. Это всего-навсего какая-то малыха, таких вокруг — миллионы. А ебануло мощно, Славик словил грустного (сильно грустного) и старался помогать себе в этом состоянии, как мог: бухал практически беспросветно и всё, что отключало его на подольше, в себя засовывал.       Работал, что-то даже делал ещё помимо этого. Отправлял деньги сестре — все, какие останутся. В последний день вот не успел... Вспомнил вдруг и подорвался проверять. Были в ящике стола, а стол оказался забаррикадирован в спальне.       — Блин, ебучий ладан, — Слава схватился за виски, пытаясь вспомнить что-нибудь ещё. То, как он метался первые дни до появления Мирона, пытался, как больной, сделать хоть что-то, никак не мог наладиться во времени, застревал посреди квартиры, залипал, как будто пространство его ловило, хилило и только потом выпускало обратно.       Надо было узнать, там ли деньги, которые он отложил сестре. Ящик в столе с двойным дном, Слава всё туда прятал, когда устраивал тусовки. Мало ли что? Многое было раскидано, из шкафов в том числе, книги на диване, его собственные вещи. Но так бывало, вдруг на этих квартирниках им надо найти какой-то интересный факт в энциклопедии или срочно отрезать рукава на славиной рубашке? Разное случалось.       Но вдруг?.. И что, он там лежал, а эти знакомые воровали деньги? Хотя там кого только не было. И в тот вечер каждый из них стал ему близким другом. Кому-то он даже жаловался на то, что в любовь не верит больше. Нахуй оно надо. А вот выяснить, почему он умер, это важно. Реально, из-за бабла? Ну сколько там было, тысяч сто собрал за тройку месяцев?       Слава упрямо стоял напротив своей преграды. Почему-то к ней привыкнуть не получалось. Он чувствовал, что его возможности растут, сила растёт, контроль тоже хромает всё меньше и меньше. Он как будто заново учился всё делать, а вот к этой острой штуке на вырабатывался иммунитет.       Он заходил беспокойно мимо порога. Извне очень жглось, изнутри искрило раздражение, перетекающее в злость. Ему не хотелось умирать. Ни из-за денег, ни из-за душевных ран и ослабленных сердечных мышц, ни от передоза. Никак не хотелось. Состояние это его достало уже, и он понимал прекрасно глупость своих претензий, думал, что надо быть благодарным за то, что он хотя бы может проявляться в мир. Но для начала нужно согласиться с тем, что ты умер. Этого Слава себе позволить не мог очень долго, и даже сейчас то и дело проскакивали быстрые мысли: «Да нет-нет-нет. Нет. Всё скоро кончится».       ***       Ему необходимо, чтобы Мирон вернулся. Убрал свой ебучий ладан и дал Славе проверить стол. Ну, или кто там? Клининг пусть придёт, тоже наверняка выкинут эту хуйню. Слава вдруг остановился и понял, что целый день купался в собственных мыслях о том, что очень не хотел ощущать себя таким мёртвым, и почти завыл от отчаяния. Нет, если он останется тут один, то разорвёт себя на части.       На смену неконтролируемой противной злобе вдруг пришла жгучая зависть. Он не злился на Мирона, он завидовал ему. Вот проблемы у человека, действительно. Продать квартиру, улететь в Лондон. Чай он может попить в любое время, сигарету выкурить — тоже. Встать, выйти на улицу. Или окно открыть и постоять под потоком воздуха! Потрогать, какой холодный кристалл в самой середине этого ловца сна, который всё ещё висел на ручке кухонного окна.       Он уже знал, что никто ни в чём не виноват. И что сам не виноват, и Мирон тоже не виноват, что ходил и отсвечивал своей живостью, а Славе постоянно указывал на то, что он «неупокоенный», и вообще — потусторонний. Кому было бы приятно? Он знал, конечно, но это всё ему подсказывал разум, а чувства бились в какой-то истерике. Хотелось сесть в свой угол и провести там остаток своего существования.       Заблокировать все эти переживания у него не получалось. Слава вылез из угла и включил в комнате свет. Отметил это желание как очень человеческое и принялся рассуждать, всё ли равно призракам, включён свет или нет? Если у привидений зрение не лучше, чем у простых смертных, то в чём вообще профит?       Он потихоньку собирал вещи с пола, расставляя и раскладывая их по своим местам. Посуду — в серванты, инструменты — в нижний ящик стола, чужие вещи — на диван, стопочками. Славик занял себя в надежде на то, что устанет, истощится и проторчит в небытие ещё немного, чтобы так не фонило изнутри.       ***       К самому вечеру Мирон чувствовал себя неловко, хотя в самой избушке было очень даже гостеприимно. Старушка невысокая, сбитая, с молодыми глазами. Усадила его за стол тут же, хотя Мирон с удовольствием бы осмотрелся. Как будто это была не жизнь, вокруг него, в расставленных кадках, в качающихся под потолком связках каких-то луговых трав, раздающих дух на всю комнату. Это было похоже на стилизацию. Пахло летом. Не хватало только блестящего самовара с сушками.       — Какой самовар тебе, чумной? Пей отвар, чаёвничать уже поздно, почти полночь.       — Блин, — негромко протянул Мирон. Ребята могут его потерять или, что ещё хуже, пойти искать. Не хотелось бы доставлять им такое беспокойство. Сеть не ловила. Под неодобрительным взглядом бабы Маши он достал смартфон, чтобы набрать кому-нибудь из своих, но неудачно.       — Да не переживай, ничего не будет. Все местные знают, что нельзя в метель заходить, — махала небрежно рукой, и миску с пирожками придвигала к Мирону ближе.       К этому времени он уже успел начать думать только вежливыми словами, на всякий случай. Баба Маша никак себя не выдавала, но, кажется, над его стараниями посмеивалась. Она считывала его потрясающе легко.       — И как ты ко мне заблудился? — спросила его после паузы. Они уже успели обсудить подорожания, щербатые полки магазинов в местном сельпо, удобство русской печи и даже весенний сезон в дерене. Мирон был удивлён, что баба Маша ещё подрабатывала тут пастушкой.       — Ах ты, а ну прекрати! Самка пастуха, етить... — замахала руками в сторону Мирона, и тот окончательно убедился, что это не он поверхностный, а баба Маша явно что-то умела. Он правда подумал, что «пастушка» — скорее, название такой романтичной версии, лёгкой, ветреной. Баба Маша под это не подходила. «Пастухом» её тоже не назвать. А какие ещё оставались варианты? Баба Маша, кажется, озвучила эту его мысль раньше, чем тот успел понять, что именно подумал.       — Прошу прощения! — он сразу сделал страшные глаза и извинился так искренне, как только мог. И только потом спросил всё-таки: — Вы же... что-то знаете?       — У-у, конспиратор какой, — негромко посмеялась старуха и потянулась за вязанием, взяла с подоконника и устроила у себя на коленях. — Ну, так и ты что-то знаешь. Знаешь же?