Призрак коммунизма

      Мирону вдруг резко захотелось оказаться где-нибудь у Па-де-Кале, на скалах Дувра. Чтобы подойти к краю как можно ближе. Там над тёмной водой такие ветра, что сложно даже вдохнуть. Он бывал там не так часто, но каждый раз делал на несколько шагов больше. Ему страшновато — он боялся высоты, и это казалось очень глупым. Ну чего страшного? И Мирон приезжал сюда часто — после работы, чтобы прогулять весь вечер. Без своих книжек, в которых по пояс потонул, без собеседников, разгонявших мозговую деятельность, просто сам с собой. Один на один.       И там обычно находились ответы на многие вопросы. Там, час на четвёртый пинания камушков и спокойного, до унылости размеренного течения мыслей находился самый простой и самый очевидный ответ на вопрос. Находился так быстро, внезапно, заставляя застыть и улыбнуться самому себе: «И правда, как всё просто...» Ему сейчас очень не хватало этого места.       — А что ж ты, знаешь и молчишь, глазки строишь? Или не понял, куда попал?       — Честно говоря, не понял. Идолы, которые на заборе у вас...       — Так при чём тут идолы-то, баламут? Идолов не называй вслух просто так.       У Мирона вдруг вытянулось лицо. Если допустить самый простой, самый поверхностный вариант... Самый дурацкий, самый очевидный, самый простодушный. Если рассуждать так, то у Мирона была одна-единственная гипотеза:       — Вы Баба Яга?       Баба Маша рассмеялась, а следом закашлялась и ещё с минуту вытирала выступающие в уголках глаз слёзы. Мирон сидел, поджав губы, и краснел.       — Нет, мальчик. Мхом обжевался? Я не Баба Яга. Скажешь тоже, эх... Талант у меня такой просто, и всё. У тебя, вон, другой талант. Писаниной своей душу вынимаешь, да? Но не рассчитываешь на неё и не пишешь ничего особо. И правильно. Нечего туда лезть, если ты на свой дар такие обязательства накладываешь, это должно быть по любви, а остальное по лесной черте. Понял?       — Да. Н-нет, — сначала уверенно кивнул, а затем честно ответил Мирон. Нет, он понял про себя и свою писанину. Да, он и правда считал, что никому это будет не интересно. За таким кокетством, естественно, скрывался чуть ли не страх осуждения. А почему баба Маша сравнивала свои суперспособности и его поэтические задатки — вот это было непонятно.       Баба Маша встала, потянулась к печной трубе. Из какого-то только ей известного тайника достала маленькую баночку, пластиковую, из-под крема для губ, и протянула Мирону, кивнув на ожог.       — Домой вернёшься — мажь пару дней, и пройдёт.       Он взял баночку, открыл понюхать и сморщил нос непроизвольно. Не «Звёздочка», конечно, но запах тоже запоминающийся.       — Ну, у тебя остались вопросы? Если ты пришёл.       — Откуда вы знаете? — Мирон косился чуть ли не недоверчиво.       — Да чтоб тебя. У нас, у ведьм, особое зрение на людей. Смотрю на тебя, три знака вопроса над головой маячат. Как-то так, — она беззлобно огрызнулась, по-старушечьи. — Молодёжь, всё вам надо расковырять, понять, лизнуть... Вы и без этого научитесь всему и всё поймёте. Тьфу ну тебя, вот не ворчу же никогда, что-то ты меня прям раздражил...       Баба Маша махнула на него рукой, одновременно поворачиваясь и ловко доставая с печи тарелку с тёплыми пирожками. Подвинула к Мирону, взглядом окинула окно. Метель ещё бушевала.       — Спрашивай. Только нормально спрашивай, правильно.       — Когда кончится срок? Бармен сказал «до конца срока», — Мирон не был уверен, что правильно понял бабу Машу. Что значит «правильно»? Единственное, что хотелось узнать, когда эти сложности закончатся.       — Какой там бармен тебе ещё... Ох, ну у нас один срок.       — Какой?       — До дня смерти, болезный.       — А потом? — Мирон сложил локти на стол, потянулся к чашке с тёплым отваром, отметил мимоходом, что нервно качал ногой.       — Ах, вон оно что... До сорокового дня после смерти, такой вот.       Мирон, как ни странно, с первого раза догнал. Правда, как сам не додумался? Кивнул и принялся считать.       — Не то спрашиваешь, — старая женщина неодобрительно, с какой-то досадой покачала головой, не дав ему досчитать в уме хотя бы приблизительно.       С Бабой Ягой он, конечно, погорячился, но чувствовал себя приблизительно так, будто оказался в гостях у хранительницы посмертных границ. Иванушка-дурачок такой, блудный сын, самый младший. Страшный сон главного героя сказки — спросить что-то не то. Мирон задумался. Обернулся на вой ветра за окном.       — Мне всё-таки стоит бояться? Потому что, знаете, иногда мне кажется, что...       — Не стоит, — даже не дав ему закончить, рассмеялась баба Маша. — Нет-нет. Судьба у тебя такая, уж какая есть. Ты лучше передай ему, что в кармане забыл.       Мирон чуть не спросил: «Что?», но решил просто запомнить сказанное, и любопытство своё донести самостоятельно. Хотя и это было интересно. И ещё спросить, почему это его судьба — вечно вляпываться в какой-то треш? Но у Мирона отчего-то сложилось впечатление, что у этих его оракулов ограниченное количество вопросов. Интересно, сколько у него ещё осталось?       — Неугомонный просто, ну? Сложно тебе с такой головой, всё время себя приходится одёргивать, да? — жалостливо спросила баба Маша, очень искренне цокнув языком и покачав головой. Не будь у Мирона опыта маниакальных времён, он бы счёл это за оскорбление. Но воспринял за сочувствие.       — Хорошо. Дайте мне минуту, — Мирон стал прикидывать. Он ничего не понял тогда, в баре. Потом только, почти засыпая от температуры и плавной дороги, подумал, что у него в этом баре была возможность задать любой вопрос, а он растерялся. Сейчас как будто важно не проебаться. Старушка снова покосилась на окно и вернула взгляд к вязанию. Под тихий звон металлических спиц Мирон прикрыл глаза и постарался сосредоточиться.       Всё, что он понял, сводилось в его голове к следующему:       1. Можно бояться не надо       2. После сорокового дня всё может закончиться само собой       3. Надо вспомнить, что в кармане       Список испарился, оставив ему пару выводов. Этого Мирону было достаточно для того, чтобы задуматься о том, что делать дальше. Меньше всего хотелось опять задать не тот вопрос. Он думал, взгляд бегал в такт звучанию вязальных спиц, и спустя минуту всё-таки спросил:       — Кому — «ему»?       — Какому «ему»?       — Вы сказали: «Передай ему, что в кармане забыл». Я и спрашиваю, кому — «ему»?       — А-а-а, ишь... Ну, хорошо. Ты сам-то как его зовёшь? Демоном, небось?       — Чертилой.       — Бедного парнишку... Попридержал бы. Он — привидение домовое твоё.       — Домовое?       — Да, пристал там у тебя. За что-то зацепился, что-то не успел.       — Это что-то типа незавершённых дел?       Баба Маша не ответила, только улыбнулась. Мирон остался доволен информацией, которую выцыганил. Значит, не совсем мимо. Он допил остатки травяного отвара, зажмурился от резкой горечи, собравшейся на дне. Подумал в этот момент, что сейчас даже удивиться происходящему не успел. Как будто уже привык к тому, что его окружала всякая паранормальщина. В мире с привидениями и... кто они, всё же? И в мире с этими оракулами ему жилось неплохо. Кажется, половина всех его нервных клеток перегорела за последнюю неделю. Но что-то в этом во всём было, что-то, что с проникновенностью искусителя задавало ему вопрос: «Давай ещё разок? В крайнем случае, до сорока дней — это чёткий срок. Если после всё закончится, то сейчас время лучше не тратить. Если не закончится, то можно успеть придумать план действий».       — Ещё один вопрос! А что мне надо сделать? — нужно было сразу инструкцию спрашивать. Нет же, полез в детали, и теперь как будто бы многое понятно, кроме того, что от Мирона требовалось.       — Метель-то кончилась уже. Иди, тебя ждут, — она улыбнулась, а Мирон так и не узнал, что ему надо было просто идти. Он попрощался с бабой Машей наскоро, решив, что утром первым же рейсовым автобусом отправится обратно домой. И коробочку с мазью оставил. Решил, что шрам должен остаться на месте.       ***       Слава расставил всё по своим местам. Маятно бродил по квартире, прибирая разбросанные вещи уже так лениво, и злился на самого себя — он же этот бардак развёл. А Мирон ещё так смирно всё убирал. Слава перевернул обратно все книги и из того же шкафа достал чужой ежедневник. Он его там запрятал, потому что планер был незаметен среди всех перевёрнутых книг. Славик положил ежедневник на стол. Он включил настенные лампы, чтобы было уютнее. Коробки со своими вещами допинал до угла — пусть стоят там, а то мешаются на проходе.       На кухне он очень бережно, взяв самого себя на понт, составил в раковину всю посуду. Разбил одно-единственное блюдце, под пепельницу отведённое, и осколки тут же собрал и выбросил. Ну, почти успех. Открыл окно. Почему-то Славе показалось, что в квартире пахло чем-то неприятным. Ощущать этого он не мог, но почему-то ему так подумалось, и поэтому решил себе поверить.       В окнах напротив мигали жизнерадостными цветами разные гирлянды. У кого-то — яркий неон, у кого-то — светящиеся шланги и занавески из диодов. В одном окне Слава увидел гирлянду, точно такую же, как у него где-то валялась. Он огляделся. Настроения новогоднего в квартире было по нулям, и руки хотелось до прихода Мирона чем-то занять. С ним, конечно, веселее, он так смешно реагировал на всё подряд. Не так, как Слава ожидал, очень серьёзно, и именно от этого так забавно.       Время тянулось бесконечно долго. Слава не мог сориентироваться, время для него снова поехало в разные стороны. «Яндекс: тоска. Прошло два дня, ощущается как одиннадцать». Он постоял у окна ещё. Прежде, чем закрыть окно, снял с ручки окна ловец снов и выкинул его в окно, как фрисби. Тот спланировал куда-то на асфальт.       Слава попытался вспомнить, куда Женя с Мироном запихали ёлку, благодушно решив её не выбрасывать. Нашлась в первом же шкафу, и Славик уселся на пол и стал собирать непредсказуемую конструкцию, которая то и дело пыталась упасть на него. Учитывая, что эта имитация ёлки проходила сквозь, не так уж и неприятно. Секундная стрелка переместилась ещё на шаг вперёд, и тут Слава аж остановился, подумав о том, что будет, если Мирон не вернётся.       ***       Мирон снова предстал перед своими друзьями как взбалмошный долбаёб.       — Ну что такое, приехал, уехал, — Женя дулась на него за резкие сборы. И ещё за то, что проебался где-то в метель. Илюха её всячески поддерживал, другими, правда, аргументами.       — Дороги занесло, сейчас не выехать. Мир, давай без резких движений? Оставайся ещё на пару дней.       — Да ладно тебе, — Мирон улыбнулся Илье, подмигнул ему, шарф наматывая вокруг шеи. — Не переживай, Уголёк, я доберусь.       — У бабы Маши был, говоришь? — он уточнил, вдруг улыбнувшись совсем той же улыбкой из детства.       Мирон попрощался с ними наскоро, дал клятвенное обещание отписаться всем, как доберётся. Его пришлось нарушить — отписался раньше, через несколько часов, чтобы не волновались, а сам продолжил вглядываться в тёмную заснеженную дорогу и вести размеренные беседы обо всём на свете с водилой такси, вписавшегося в эту авантюру: выбираться из занесённой деревни в большой город. Мирон ехал и грел в кармане яблоко.       ***       Слава сидел на подоконнике кухни, вымотанный и уставший. В свой угол уйти не мог, потому что заставил его своими же вещами. Он всю комнату завесил гирляндами как-то не пойми как, решил, что сойдёт. Сил оставалось только сидеть у окна и гадать, как долго он ещё будет тут один.       Нельзя даже последить за подъездом. Славе и правда за себя неловко. Он всячески пытался переосмыслить свои доёбки, но кроме механической злости, возникающей на всё вокруг, у него никаких объяснений не нашлось. Он как-то всегда думал, что лучше жить, будучи настоящей мразью, чем знать о том, что ты мразь, и пытаться скрывать. Это двойная работа. А сейчас ему в основном было страшно. Боялся, что это всё, это конец. Что он тут заперт хуй знает насколько, обречён страдать от собственной безалаберности и этой глупой эмоциональности.       Потом Слава думал, что было бы классно, если бы вернулся хоть кто-нибудь. Мирон — ненадёжный человек, ушёл и ладно. Но кто-то же появится? Славе очень хотелось полистать чужой ежедневник. Мирон там писал что-то, Славик видел, кажется, не только дела, но и идеи у него возникали какие-то. Когда Мирон вспоминал о чём-то важном, а когда — придумывал, различить было несложно. Слава размышлял, ухмыляясь своим мыслям о перспективах, решив записи Мирона не трогать.       Нет, ну прославить квартиру как дом с привидениями могло бы быть забавно. Но всё не то. Ни от одной из идей не веяло надёжностью: ни от изгнания отсюда всех, ни от сожительства с новыми соседями, ни от упокоения. Ничего из этого Славе не подходило, а что подходило — он не знал.       ***       Мирон к полуночи только добрался к дому. Потратил на это почти весь день. Надо было уехать прям с утра, тогда бы в пробки не попал. Он подходил к дому с каким-то трепетом внутри, а дела и задачи отступали на второй план. Мирон почему-то верил тому, что с ним ничего не случится, или очень хотел верить.       В окне спальни темно. Мирон хотел было пройти насквозь, в колодец, чтобы посмотреть на своё окно, но с крыльца внутреннего и шагнуть не успел. Наткнулся на потрёпанного кота.       — Бедолага, замёрз? — присев на корточки, он вздохнул. Кот мелко дрожал, переминался то и дело с лапы на лапу. Мирон задумался на минуту, огляделся вокруг. Обычно для таких котов стояли мисочки с какой-нибудь едой. Вокруг не наблюдалось ни одной. Он сфоткал кота и отправил своим в общий чат. Написал, что заберёт пока к себе, а потом пристроит куда-нибудь. Женя тут же предупредила, что Мирон привяжется к нему, и что тогда будет делать?       — Заберу, значит, с собой, если привяжусь. Кота перевезти — не большая беда. Да? Пойдём, — Мирон подобрал продрогшее животное, которое попыталось спрыгнуть с его рук, но в итоге только устроилось удобнее. — Пристроим тебя в хорошие руки.