Призрак коммунизма

      — Ну попробуй, — Мирон разложил на столе карандаш, ручку, маркеры на любой вкус и листы бумаги.       — Да я не удержу, — на предметы письменности Славик поглядывал с сомнением, и вообще эта идея казалась ему странной. Он занёс ладонь над звоночком, чтобы звонко ответить «нет», но передумал. Прокатил по столу маркер, поймал у самого края и положил обратно в кучу.       — На зеркале смог же, попробуй так, по-простому, — продолжал уговаривать Мирон, который проснулся сегодня с идеей, что неплохо бы действительно уже взяться за более основательный поиск способа взаимодействовать с его домовым привидением.       — По-твоему, на зеркале сложнее писать, что ли? Ты бы хоть попытался войти в моё положение, — Слава ворчал и сомневался. Было в этом предложении что-то такое... Нельзя сказать, что чувствовалось какое-то сопротивление, скорее, странное смущение. — Ну... ладно. Давай.       Всё же ему и самому было интересно, и Слава взял в руку карандаш. Ебучая мелкая моторика и сфокусированные действия давались тяжелее, и он поменял карандаш на маркер и стал старательно выводить: «Мирон — лошара». А тот наблюдал так внимательно и радовался искренне, как будто выиграл в лотерею. Слава не дописал последнюю букву, устал и заебался. Но Мирону хватило, он развернул лист к себе, когда Славик положил маркер на место, и хмыкнул.       — Ожидаемо. Из всего, что ты мог бы написать, например, как тебя зовут, ты выбрал именно это, — буквы были корявые, крупные, выведенные будто бы дрожащей рукой. — Нервничаешь? Я тоже.       Это искреннее признание заставило осечься, Слава хмыкнул, задержал на нём взгляд на пару секунд и покачал головой. Да. Славе кого наёбывать — это понятно, он и сам бы на месте Мирона... Хотя нет. Он бы точно убежал, ещё на второй день. Слава не выносил такой страх — непонятный, необъяснимый. А Мирон вон глаза никак потушить не мог, всё ему интересно. Нервничал.       На самом деле у Славы не пальцы дрожали, а его устойчивость. Судя по предыдущему опыту, он смог бы научиться нормально писать, если бы приложил к этому достаточно усилий. Как их прикладывать — более-менее разобрался, осталось понять, к чему их надо прикладывать. Он же явно продолжал существовать в этом мире по каким-то правилам, но хер же вычислишь по каким. Только методом проб и ошибок. В его случае ошибки стоили дорого. Слава про это подумал и вдруг вспомнил. Мирон уже повесил чужой манифест на холодильник, закрепив каким-то выцветшим старым магнитиком. Слава скорчил недовольное ебало, посчитав, что Мирон над ним стебался.       — По надписи на зеркале я понял, что тебе семнадцать. Сейчас смотрю и думаю — перебор, да? Десять. И это я понял совсем не по буквам, — Мирон совсем не стебался, просто зафиксировал первое полноценное добровольное послание от своего домового привидения. Событие, достойное назваться «датой». А если всё-таки окажется, что он сошёл с ума, у врачей будет чёткая картина развития его бреда.       — Поняй савьсемь ни па буквамь. Всё бы ты так понимал, не по буквам, — передразнил его Слава, не отвлекаясь от процесса. Он уже выводил новое послание, прикладывая максимум своих усилий. Написал на листе «ладан», потом подумал и просто добавил грустный смайлик. И так понятно.       — Ладан... Не нравится тебе? Надо убрать?       Один за одним прозвучали звонки, и Мирон кивнул, отправившись в спальню. И куда он запихал коробочку? После недолгих поисков обнаружил её под тумбочкой и пошёл было на кухню, чтобы выбросить в мусорку.       — Нет-нет-нет-нет, ну куда! — активно запротестовал Славик, уматывая подальше, но Мирон сам быстро понял, одумался и вынес в подъезд, поставил на подоконник.       Зайти в комнату было сложно. Атмосфера стояла невыносимая, как будто пространство состояло из стекловаты, и приходилось протискиваться сквозь неё. Слава добрался до стола и выдвинул ящик, продавил дно и заглянул внутрь. Денег на месте не было.       — Блять! — сгоряча он пизданул по ящику, и тот с грохотом выпал из стола.       — Что опять случилось?       — Никогда такого не было, и снова в лобовое. Блять, какая бездарность. Ёбаный стыд. Просто... Да нахуй это всё, — в его голове бились собственные теории и сухие факты. Он с отчаянием оглядывался вокруг, тёр запястьем лоб, как будто на нём выступила фантомная испарина. И думал. Ну да, он должен был денег местным пацанам. У них частная практика по выдаче денег, нанятые коллекторы, исполнительные, суки. Но Славик искренне считал, что вёл себя как приличный человек: никуда не сбегал, не врал лишний раз про отсутствие свободных денег, не прятался и обещал отдать как только, так сразу. Брал полтос с чем-то, за квартиру, кстати, заплатить в том числе. На такие условия соглашался, потому что альтернативы не было. Микрозаймы работали точно так же, а кроме этих быстрых денег с его послужным списком больше ничего и не светило. Да и на себя рассчитывал. Он, конечно, тот ещё раздолбай, но как-то с деньгами всё получалось, всегда впритык, но тем не менее. Надо было — пошёл, заработал. Тут, там, халтурка какая-то, и набиралось на прожиточный минимум.       — Нахуй что, прости? — Мирон остановился в коридоре, вдохнул и замер, оглядываясь. — Привет? Я всё слышал, ты не звучишь как злобный полтергейст. Может, так поговорим?       У Мирона в ушах трещало от рациональной тревоги. Летающее яблоко его убедило в реальности происходящего, но из-за рандомно звучащих матюков ощущение саспенса нарастало.       — Ты, значит, какой-то парень местный. Бьёшь мою посуду, пишешь мне хуйню на зеркале, роняешь всё, до чего дотягиваешься, и вот на тебе, нахуй всё, — Мирон говорил в этот раз с уверенностью, что слова точно дойдут до адресата. — Давай поболтаем, не ссы. Если что запустишь в меня чем-нибудь, и всё, правда? Ты же так делаешь.       — Ничего я не... Ой всё, — Слава нахмурился в сторону Мирона, закатил глаза, поднял ящик и шлёпнул его на стол. Попадать в пазы и вставлять его на место было западло.       — Скажи ещё что-нибудь?       — Иди в жопу, Мирон, — беззлобно и как-то устало отмахнулся Слава и по выражению чужого лица понял, что попадание стопроцентное. Как ему не хватало тяжёлых вздохов, кто бы знал.       — Сам пошёл, оборзевший, ты чего? — Мирон неуверенно улыбнулся, покачал головой, и вдруг на его лице отразился недоверчивый восторг. — Ладно. Я придумал, кажется. Никуда не уходи, я скоро.       ***       Слава лениво и бездумно играл с котом, сидя на диване. В воздухе летал кусок расчленённой мишуры, Волк подрыгивал за ней приблизительно так же лениво. Мирон что-то придумал и убежал, гениальная голова. Ни одной догадки у Славы не было, единственное, на что он надеялся, что тот прибежит назад не с каким-нибудь очередным шарлатаном. Но Мирон вернулся, встал посреди коридора, протянул коробку перед собой и сказал: «На».       Не вставая с дивана, Слава выглянул в коридор. Зажал смешок, покачал головой, но пошёл брать. Как бы он к человеку не относился, нельзя оставлять его стоять вот в таком неловком положении. У Мирона аж зрачки расширились, когда Слава взял протянутую коробку.       — Меньше восторга, чувак. Аж неловко, ты не чувствуешь? — оставив Мирона разуваться, Слава потащил коробку на кухню. Зимой рано темнело, и он щёлкнул выключателем бра, чтобы рассмотреть надпись. Коробка была из-под ноутбука, облезлая и замотанная скотчем. — Ноут? Принеси мне лучше геймбой. Нахуй мне ноут, у меня свой... был.       Пропажу ноута он пропустил мимо эмоциональных реакций. Ну, конечно. Да. Эти детали выпадали из головы, казались несущественными. Очевидно, что произошло ограбление, только до сегодняшнего дня он засчитывал в потери только собственную жизнь. Ноут было не жалко, вот кота — да. Мысли о том, что себя тоже жалко, разматывались в жесточайшее чувство несправедливости, а оно исторгало заряды злости. Дальше сценарий был один и тот же, и этот скрипт уже порядком подзаебал.       — Угадаешь, что это?       — Ай, блять, ну что ты так подкрадываешься? — Слава отскочил в сторону, потому что Мирон грубо, хоть и нечаянно, вторгся в его личное пространство, прошёл прямо сквозь него. Осуждающий взгляд ничего не решал, но искренне в Мирона прилетел. Он стукнул по звоночку один раз нетерпеливо. — Открывай давай.       — Так, я надеюсь, возражений не будет, ты не поверишь, в какие ебеня мне пришлось мотаться, чтобы прямо сегодня... — Слава щёлкнул чайник, надеясь таким образом передать метафору своей интриги. Мирон прервался, обернулся, потёр пальцами переносицу и выдохнул. — Я, наверное, как дурак смотрюсь, когда разговариваю не в ту сторону, да?       — Да! — рассмеялся Славик, потянулся к звоночку, хлопнул по нему и замешкался. Второй раз не нажал. Ну правда, человек старался, придумывал тут всякое, проявлял инициативу, даже начинал что-то робко понимать. — Ну давай уже показывай, заебал со своими лирическими отступлениями. О, нет. Реально?       Мирон достал плотно упакованную, старую, явно задроченную доску Уиджи. Он был явно доволен собой, а вот Слава почти подавился жёлчью. Встала поперёк горла, упёрлась в какое-то смешанное чувство. Он смотрел не на доску, он смотрел на Мирона, который и правда, как дурак, мельком оглядывался по сторонам, ждал реакции. Говорил, что Славе десять, а сам? Как ребёнок.       Тишину разбил звоночек.       — Нет? Что значит «нет»? — Мирон улыбнулся как-то дёргано, неуверенно. Снял с доски плёнку быстрыми и напряжёнными движениями, как будто торопился. — Ну давай поговорим. Посмотри, как классно, удобно, она легко двигается, вот. Курсор.       Слава прикоснулся к деревянному треугольничку, навёл его на выгравированное «нет» и свалил. Сбежал. Хотелось в недрах квартиры так же затеряться, как в своих переживаниях. Он слышал, как Мирон рассказывал пустому пространству кухни об этой доске, увлечённо и живо, а отвечал ему закипевший чайник.       С каждым шагом Мирона, сделанным навстречу, у Славы всё сильнее и сильнее сдавливало в груди. Это не больно, просто неуютно. К войне он был готов, а к перемирию оказался не очень. Мелочи, которые для него делал Мирон... Звонок, письмена эти, за доской сгонял куда-то. И даже то яблоко несчастное. А главное — этот его совершенно азартный и довольный вид, как будто ничего не было, как будто с чистого листа зашёл. Такую деятельность развёл, ебануться можно. Все эти детали были ужасными, обезоруживающими. Что-то внутри Славы отказывалось это всё принимать. Нет. Он тут Мирону сжёг права на собственность, а тот притащил средство коммуникации. И что Слава сделал? Начал обзываться.       Чем он такое заслужил? Всё, что у него дорогое было, он с бравадой проебал, удержать не смог. Умер, и вот на тебе — опять. Как будто карма, догонявшая раз за разом, невыученный урок, не отпускающий его из этого посмертия. Только вот какой? Может, если начать разговаривать, Мирон и правда ему поможет, и Слава освободится из своей клетки? А может быть, ну её, эту свободу? Переговорщик со своими приблудами что-то явно от Славы хотел, а Слава что мог сказать? Ничего. Даже его история смерти была жалкой, бездарной, отвратительно мерзкой. Он сам у себя сочувствия не вызывал, он сам с собой так не хотел общаться, как хотел Мирон.       ***       — Скажи хотя бы, как тебя зовут? — в комнатах стояла тишина. Мирон уже пару часов мог только сидеть и ждать, прислушиваться к окружающим звукам. — Слушай, если тебе доска не понравилась, давай будем действовать так, как тебе удобно. Мне сказали, что... Блин, я даже не знаю, как это правильно донести. Но ты и сам же знаешь, наверное? Да? Ты же умер тут. В квартире. Сказали, что сорок дней на незавершённые дела. Если ты расскажешь мне какие, я помогу тебе их закончить. Я очень надеюсь, что знаешь.       — Не знаю. Но спасибо, что сказал, — тускло и совершенно равнодушно отвечал Слава, глядя прямо перед собой.       Они расселись с Мироном по разным углам комнаты, и тот явно пытался наладить диалог хоть как-нибудь. Можно было себе представить весь абсурд положения: чувак говорил с пустотой. Пустота, правда, иногда неласково отзывалась в ответ, но этого для диалога было мало. Слава считал, что при возможности тут же расскажет Мирону всё, что о нём успел подумать за прошедшую пару недель. Он в себе ошибся — язык не поворачивался после всего высказывать какие-то недовольства. Мирон вот знал теперь, например, что Слава боялся ладана, но не стал использовать это против него, нет. Он даже (как Славе подумалось) собрал какой-то потусторонний консилиум, наверное. А иначе кто и что ему мог сказать?       — Я и так могу узнать. Правда, могу. Просто позвонить и спросить, как тебя зовут, у дяди в договоре вся информация есть. Но ты, может, сам лучше скажешь?       Мирон загонял его в хитрую еврейскую ловушку своей ебучей коммуникабельностью. Это же так называется? Слава смотрел на него, прищурившись и выбирая, к чему бы придраться на этот раз. Он обжигался о собственный стыд. Вёл себя как уёбок. Нет, Мирон тоже ему попортил существование, но, если разобраться, Слава сам виноват. И совершенно не стоил того, чтобы с ним так носились.       Что он может рассказать? Что застрял тут и сам не знает почему? Мирон и так в курсе, и уже получше самого Славы. Истории о том, как в потустороннем мире отсутствуют вкусы и запахи? Как ему хочется это яблоко? Как он бездарно умер тут? Про долги, может, или про свою несчастную любовь? Он так и не научился делать фаерболы. Бесполезное создание. Как жил тогда, так и сейчас. Не жил — присутствовал.       — Давай ты подумаешь, хорошо? Я не настаиваю ни на чём, но я просто до сих пор тебя почти не понимаю. Так, что-то выделенное только. Понял, что я лох. Это я уяснил. А ты? — Мирон искренне посмеялся, а Слава упёрся в стенку затылком и попытался руками уши закрыть. Вот теперь ему захотелось покоя, от своих же собственных демонов. Злиться на Мирона было проще, чем на себя, но уже как-то особо не получалось.       ***       Мирону не хотелось мириться с молчанием. А кому бы хотелось? Всё, что у него в запасе было, — это терпение. Одно на двоих, значит. Он попытался отвлечься от размышлений над провальным экспериментом. И всё никак не мог понять, где же закралась ошибка? Может, он что-то не то ляпнул или такой способ связи с загробным миром — это не православно? Ну вдруг.       Утро вечера мудренее. Мирон не скрывал своей растерянности, расстройства, но настаивать не стал и уговоры прекратил. Решил завалиться спать раньше полуночи, чуть ли не впервые с того момента, как сюда заехал, у него появилась эта возможность.       — Ты извини за такой радушный приём, — Слава заглянул в дверной проём, как будто написал на листочке поперёк линовки, смял и бросил в него. Можно было иначе — «написать» на доске, чтобы до Мирона точно дошло его скомканное послание.       — Да без проблем, — сонно, не очень внятно пробормотал Мирон, посчитав, видимо, это осколочком сна.       — Благородно, — без единой ноты сарказма проговорил Слава, неожиданно для самого себя — шёпотом, и вернулся в комнату, чтобы нести ночную вахту возле ёлки и старательно искать хоть одну-единственную светлую сторону всего происходящего. Хотя бы одну. Не сторону, лучик, отражение, мираж. Что угодно, чтобы не было так мучительно противно от самого себя.