Призрак коммунизма

      Если бы Слава спал, ему бы сейчас снились кошмары. Те, которые самые страшные, где он медленно разрывал себя на части от внутренней рассогласованности. Слава гонял в голове какие-то детские считалочки, лишь бы не думать о том, во что он превратился. В разных смыслах. Ни свою призрачность, ни своё несогласие с происходящим до конца принять так и не смог, в связи с чем разбрызгивал из себя куда попало.       Хоть раз в жизни хотелось поступить по-человечески. Или даже нет, не так — Слава не раз демонстрировал себя с неоднозначной стороны, и конченым мудаком он не был. Но из угла каждый дрался бы отчаянно, не выбирая методов. И именно так он себя чувствовал сейчас — загнанным в угол. Так вот, хотелось поступить по-человечески.       Он отчаянно завидовал Мирону, который спал в соседней комнате и что-то негромко бормотал во сне. Такой, конечно, безбашенный. Имидж — ничто, главное — целеустремлённость. Есть такие люди, девизом всей жизни которых являлся древний мем про «слабоумие и отвагу». Вот Мирон был из тех, кто этот прикол воспринял всерьёз, распробовал, и им понравилось. С тех пор каждый день проводили под вот такой вот эгидой.       Славик хмыкнул и засмотрелся на переливающийся перламутровой белизной шарик. Он его помнил: подарил маме на Новый год несколько лет назад, целый набор больших красивых белых шаров. Шесть штук. Пять из них он разъебал через три минуты, когда мама бросилась тут же вешать эту красоту на ёлку, доверив сыну в руки целую коробку. И вот этот шарик был один. Выживший. Самый удачливый — мама именно его взяла первым, и с тех пор он каждый год подтверждал своё звание самого живучего.       Слава вернулся покорно к мыслям о том, что к сороковому дню нужно завершить свои дела, чтобы... Чтобы что? Ему очень хотелось верить, что так он сможет обрести покой. По меньшей мере просто закрыть глаза и без всяких доказательств поверить, просто представить, что где-то есть этот самый «покой». И совершенно неважно, чей он и где он расположен. Если эта разрекламированная штука — рай, действительно так хороша, как о ней говорят, может быть, и стоит сделать выбор в свою пользу?       ***       — Доброе утро, Вьетнам! — Слава засунул голову в чужую спальню. Утром солнце с проспекта пробивалось в окна маленькой комнаты и мешало спать. Он знал об этом. Помнил. И Славу это всегда будило, и хотелось чихать спросонья. Мирон, видимо, за все бессонные ночи пытался выспать себе кэшбек, и ему солнечные лучи, скользящие по векам, никак не мешали.       К утру Слава проглотил свою обиду, решив, что истерикой ничего не добиться. Вспыльчивость он никуда деть не мог, но убегать каждый раз, тем более так драматично, необязательно. Покой — это должно быть хорошо. А добираться до того самого покоя может быть весело. Раз уж доделывать дела, так с музыкой.       Так вот, Мирон спал. Слава фыркнул и закатил глаза, с раздражением осознав безуспешность своих побудок. Мирон его не слышал, значит, призрачное радио снова не на волне, в студии помехи. Как же эта херня настраивается? На кухне он щёлкнул чайник, погремел посудой, как приличное привидение, и шмякнул по звоночку пару раз. В конце концов, это же звоночек для вызова.       Мирон появился на пороге кухни, хмурый, но крайне заинтересованный. Он был помятый, через щёку пролегала красная борозда от сбившейся ткани подушки. Напоминало шрам. Слава тихо посмеялся и толкнул курсор спиритической доски.

Здарова, отец. Давай знакомиться. Я Слава. Что ты знаешь про сорок дней?

      Он решил сразу заходить с главного, чтобы не терять времени зря. Слава с улыбкой смотрел за тем, как Мирон едва заметно шевелил губами, складывая буквы в слова, а слова — в посыл. Как же было интересно представлять себя на его месте! Слава начал фантазировать: если бы он вернулся в свою квартиру, а там — призрак какого-нибудь зануды, который не расхерачивал всё, а наоборот, постоянно убирался или расставлял книги по алфавиту и ранжировал носки по степени агрессивности надписей на бортике. Это вызвало непроизвольную улыбку. Он бы чувствовал себя в полном изумлении, мягко говоря. Нет, он бы так не смог. Действовал бы совсем иначе, а хотя... Сложно так предположить. Три дня назад Слава был уверен, что убежал бы. Сейчас его вера пошатнулась.       В смысле, а зачем убегать? Это же весело, тем более в его варианте-перевёртыше Мирон бы точно не причинил вреда. Слава в своём тоже этого делать совсем не собирался. Он не помнил себя таким распалённым ни разу за последние годы, сложно припомнить, а был ли таким когда-нибудь при жизни? При жизни он ни разу не сталкивался с подобным отчаянием, чтобы настолько старательно пытаться его заглушить.       — Слава. Очень приятно, Слава. Дашь мне семь минут? И поговорим.       Изнутри полыхнуло азартом, и из глаз выпарилась вся сонливость. Получив положительный ответ, он ушёл за трениками, потом — в ванную, а затем уже привычно поставил на плиту турку.       — Ну, как мне сказали, что у души сорок дней на завершение дел. А если беспокойная душа хуебесит, то значит, таковые имеются, — Мирон следил за доской, на кофе он поглядывал редко и бегло. Надо бы наоборот, но происходящее слишком будоражило что-то внутри. Нет, действительно. Можно же такую научную работу сделать! Если это парень даст себя немножко поизучать, стоит написать альтернативную теологическую работу, такой будто бы мысленный эксперимент. Так никто даже и не подумает, что у него крышак съехал. Всё-таки репутация преподавателя. Но это условности, это вторичная история, Мирону в первую очередь хотелось самому всё узнать и обо всём расспросить.       — Так что тебе нужно подумать, что ты не закончил и как это можно поправить. Если ты захочешь, я тебе помогу.       — Все мои дедлайны уже прогорели, Мирон Янович, уже все прогорели, — Слава бормотал нараспев, больше сам себе, погружаясь в раздумья и стараясь вспомнить. Или придумать? Догадаться? Эта информация, полученная от Мирона, вилась возле лица, как напоминалка Невилла Долгопупса. И Слава будто точно так же не мог вспомнить, что он забыл. В его случае — не мог понять.       — По очереди, — выдернув Славу из его размышлений, Мирон огласил правила мероприятия. — Давай так, один вопрос — ты, один — я. Идёт?       — Справедливо, — Слава лениво толкнул деревянный треугольничек к позолоченному «да». — Кофе, Мирон!       — Ой, блять... — тот и сам услышал сзади недовольное шипение. Коллапс был сдержан и нейтрализован. Пока Мирон это извержение убирал, он хорошо обдумывал, какой бы вопрос задать, а то опять спросит что-то не то, как было с барменом и бабой Машей. — Ты умеешь двигать предметы, да? Связно выражаться можешь. Можешь что-нибудь ещё?       Слава пробормотал тихо под нос, что у Мирона, видимо, представление о смерти идентично результату падения в чан с суперспособностями. Дурак такой, честное слово. «Что-нибудь ещё», посмотри на него, как будто летающих вещей ему мало!

Иди на хуй.

      — Понял. Нет, ну правда — через стены можешь проходить?

Могу, но мне не нравится.

      — Не нравится? Как может не нравиться проходить сквозь стены?

Крипово.

      — Но ты можешь сгонять к соседям, посмотреть, что там?

Мне хаты хватает.

      — Ты не хочешь или не можешь?

Иди на хуй.

      — Понял, не можешь. Я не осуждаю. А мысли читать умеешь?

Конечно.

      — О чём я сейчас подумал?

О том, как ты идёшь на хуй.

      — Резонно. Скорее, о том, как ты идёшь. Значит, мысли тоже нет. Окей, только телекинез... Спрашивай.

Как дела?

      — Ну... По-разному. Твоими стараниями пиздец приобретает вселенские масштабы. Но всё под контролем. Под относительным.

Любишь контролировать?

      — Не люблю. Но я вынужден, тут уже ничего не поделаешь.

Всё без тебя развалится, да?

      — Ты стебёшь меня, что ли?

Практикуюсь в чтении мыслей.

      — Молодец, у тебя получается, засчитай себе звёздочку. Это ты мешал мне спать?

Возможно. А что?

      — Как ты это сделал? Почему сейчас такого нет? Ты это можешь контролировать? Да ты настоящее оружие массового поражения.

Ой, заткнись, юннат. Я просто сидел за твоей спиной и всё время говорил.

      — Гадости?

Ну естественно.

      — Ну, это было впечатляюще. Легко испугать яблоком, которое парит в воздухе, а вот так подкрутить настройки атмосферы... Ничего же нет, по сути. Только ощущение.

Моя очередь спрашивать. Умеешь играть в морской бой?

      — Серьёзно? Ты хочешь сыграть в морской бой?

Я похож на долбаёба? Только долбаёбы играют в морской бой.

      — Это был тест на долбаёба?

Да.

      — Я прошёл?

Да.

      — Это похоже на какой-то очень серьёзный тест. Будем считать, что мне даже не интересно, что значит это «да». Почему ты не можешь выйти из квартиры?

А я ебу?

      — Ты тут заперт, значит, скорее всего, и дела твои тоже расположены тут. Логично?

Не очень.

      — Почему? Всё же элементарно, твоё пребывание здесь не может одновременно иметь такие условия: ограничение по передвижению и, как основной квест, незавершённое дело, расположенное недостижимо далеко. Это невозможно выполнить. Парадокс, понимаешь?

Хуле ты всё умничаешь, профессор? Какой ты профессор?

      — Преподаю на кафедре английского языка и литературы. Но у меня выделенка. Факультатив практически, необязательная программа. Но много желающих. Фольклористика.

Ты сейчас лопнешь от гордости, я понял. То есть я — твоя научная работа? Городская легенда?

      — Ты бы хотел стать городской легендой?

Звучит как классное последнее желание. Но, кажется, ты пытаешься взять у меня согласие, душнила.

      — Может быть, и так. Ну так что, тебе непонятно, что в квартире можно доделывать?

Да. Если я не могу никуда выйти, то что мне нужно сделать тут, я хз.

      — Это проблема, тебе не кажется? Если ты не доделаешь, то как... Как...

Иди спроси там, где ты вообще про это узнал.

      — А если ничего не получится? Ты останешься тут? Насовсем?       И тут Слава задумался. Нет, конечно, ему не хотелось навечно оставаться здесь. Это было мучительно: постоянно видеть других живых, говорить в пустоту, не иметь возможности ни спать, ни дышать, ничего. Ни-че-го не осталось, и постоянно напоминать себе об этом хотелось меньше всего.       Вообще беседа выходила странной. Мирон очень хотел спросить Славу, как он умер, но не был уверен, что это доступный вопрос. Вдруг это неприятная тема для разговора? А Славе хотелось спросить Мирона, почему тот не сбежал. Но подавать такие идеи человеку, который взялся ему помогать с пустого места практически, было бы некстати. Может, он правда не подумал, что можно сбежать? Ну так. Просто. Не сообразил. Слава посмеялся тихо над своими этими рассуждениями. Его бы удовлетворил такой ответ.       — Смешно тебе? А мне не смешно, — Мирон противоречиво улыбнулся, когда услышал тихий смех. — Это можно расценивать, как ответ на мой вопрос?

Нет. Не знаю, что будет.

      — Но лучше не рисковать. Окей, тогда думай. Твоя очередь.       Слава спрашивал откровенную хуйню и даже не стеснялся этого. Вооружившийся тетрадкой и ручкой Мирон хватался за голову, потому что привидение выходило с ебанцой. И, конечно, у Славы на всё было своё мнение, которое, видимо, жило в нём самостоятельной жизнью и заставляло обосрать всё, что с самим мнением не соотносилось.

А что за яблоко?

      — Просто яблоко. Я не в курсе. Мне отдал его бармен в этом... Как же называлось то место? Блин. Я не помню. Короче, мне его отдали, я забыл про него совсем, а вот баба Маша напомнила мне как раз.

Какая баба Маша? Что у тебя вообще за экшен?

      Мирон вздохнул и вкратце рассказал о том, что в последние дни происходило. Слава слушал внимательно, рассматривая старые пятна на крышке стола. Круглый тёмный оттиск детали от старой железной мясорубки с дырочками для фарша — он помнил, что так получилось по бытовой неосторожности. Слава очень старался слушать, а не проваливаться в воспоминания. Мирону, конечно, повезло: мог ходить, где угодно, брать квесты, что-то там ему становилось понятно. А Слава был вынужден просто ждать.

Нихуя не ясно, но очень интересно.

      — Не говори. Ну, у нас есть время... Чем быстрее мы с этим справимся, тем быстрее оставим друг друга в покое. Согласен?

Согласен. Моя очередь. Ты лысый или ты бреешься?

      — Иди на хуй. А... вот скажи пожалуйста... Как бы так спросить? А Бог есть?

Не знаю, я не видел.

      — А черти? Ну, или что это может быть? Энергия какая-то потусторонняя?       У Мирона так жадно блестели глаза, что Славик просто не мог не наебать его самую малость. У него были на это совершенно добрые мотивы. Ну хочет человек чудо, а у Славы как раз есть лишняя возможность, ну и пожалуйста. И он нагнал такой хуйни, про чертей, про ангелов, про титры после окончания жизни, и ещё про портал в мир с девственницами, и про сущностей всяких. И про фаерболы. Мирон кивал серьёзно сначала, делал какие-то пометки в блокноте, выводил знаки вопроса, а потом вдруг моргнул и недовольно огляделся.       — Ты же пиздишь мне.

Это не вопрос. Не буду отвечать.

      — Как с тобой сложно!.. Ладно, а скажи...       Слава довольно кивал, заглядывая Мирону через плечо и читая, что он там себе выписывал. Развёл деятельность, аналитическое создание. Это Славе неинтересно, зато интересно Мирона наёбывать, так, беззлобно, в шутку.

Это всё правда, бля буду.

      ***       Так пролетела половина дня. Мирон заказал какую-то еду, заодно узнал, что Слава остался без возможности есть, пить, дышать, спать. Вопрос сорвался сам собой:       — И что ты тогда делаешь целыми днями?

Мешаю тебе это всё делать, очевидно.

      — Вот ты какой, северный олень, блин. Ни себе, ни людям. Реально, из вредности?

Из чувства справедливости.

      Ответив, Слава тут же почувствовал этот неприятный прилив, набежал волной стыд, но он одёрнул себя сам. Ну действительно, какого хера? Хотел разрядить обстановку и пошутить, а получилось, что сам себе в болевую точку попал. Имеет он, в конце концов, право быть несогласным?       Мирон много спрашивал про потусторонний мир, и Слава мог буквально наблюдать за тем, как тот разочаровывался в своих влажных фантазиях.

Ты расстраиваешься, потому что умирать не так весело, как ты думал?

      ***       Слава устал ближе к позднему вечеру, и двигать этот несчастный курсор стало несколько тяжелее. За весь день с короткими перерывами на драму (Слава то и дело соскакивал и ловил себя на желании послать всё к хуям, и Мирона с его вопросами, но каждый раз возвращался обратно) они успели довольно неплохо познакомиться. Славе не удалось узнать, какой у Мирона любимый цвет, где он предпочитал отдыхать в отпускной период и кем хотел стать в детстве, так же обычно знакомятся? Зато удалось понять, что Мирон тоже зубастый. И ещё какой. Интересно, пока они тут вели боевые действия, он этого не показывал, а тут болтал со Славиком, отвечая в тон. И ещё, что совсем не обидчивый, вообще, особенно, когда увлечён. Мирону удалось понять, что у Славы специфическое чувство юмора, специфическое представление о прекрасном, и жизненные (то есть посмертные) приоритеты расставлены тоже весьма специфично. Мирон уверился в том, что, встреться они при жизни, общий язык нашли бы вряд ли.

Всё, ты меня заездил своими вопросами. Расскажи, что за татуировка у тебя?

      — Не можешь спать и дышать, но можешь уставать? О, — Мирон сделал себе очередную пометку, проваливаясь в размышления и пытаясь составить полную картину пребывания Славы в загробном мире. Даже забыл ответить на вопрос, отвлекся на свои записи, вспомнил только когда Слава начал со скуки тренькать в звонок. — А, блин. Да, татуировка. Какая? Колесо?

Нет, вот та уродливая на левой руке, силуэт.

      — Это? Это Колфилд. Иллюстрация с обложки.

Над пропастью, реально?

      — Ты читал?

Переоценённая хуета.

      — В смысле — переоценённая? Одну минуточку, — Мирон это слишком легко закусывал, даже скучно, даже не дал себя поводить самую малость. Вписался за книжку и двадцать минут объяснял, почему «Над пропастью во ржи» — культовое произведение. Славик слушал, прислонившись лбом к стене и рассматривая с активным интересом рисунок на обоях, отвечал ему вслух что-то в режиме реального времени, а потом снова вывел:

Переоценённая претенциозная дичь.

      — Нет, подожди. Давай разберёмся, вот это — нихуя не аргумент! Конечно, если ты не можешь что-то понять, ты говоришь, что это чушь и дичь. Очень естественная позиция, но...

Абонент вне зоны действия сети. Иди почитай свою книжку.

      — Ладно-ладно, — Мирон выдохнул и рассмеялся, заметив, что увлёкся. А идея, к слову, показалась ему годной. Слава же сам предложил? Он встал с насиженного места и понял, что у него затекла спина, ноги, и вообще всё на свете отнялось от целого дня, проведённого за столом. — Сеанс окончен. Иду читать книжку.       Мирон встал и ушёл в зал, к книжным шкафам. Слава всё переставил, и томик пришлось поискать. Но он достал Колфилда, прокашлялся театрально и под гнётом протестующего славиного ты-не-осмелишься-взгляда начал читать вслух, с самого начала.       — Блин, пожалуйста, перестань. Я знаю, я читал, — звучал даже сам для себя неубедительно. Славик закрывал уши и мычал что-то безостановочно, а потом сдался — рассмеялся с такой грубой мести. Никакого изящества, око за око, ухо за ухо.       Он пытался противостоять этому иначе и беспрестанно прессовал звонок, но Мирон, рассекающий по квартире с этой книжкой в руках, припёрся именно на кухню, встал, прислонившись к стене, и продолжил читать, повысив голос и добавив ещё выразительности своей речи.       — Какой же ты упрямый, — Слава смотрел на него почти с восхищением. Сам бы так же с удовольствием поступил. Некоторые жесты Мирона хотелось копировать. Слизать с него, повторить тон в тон и вынести это, как украшение или аксессуар, на себе куда-нибудь к другим людям. Это могло бы быть очень красиво. Или очень забавно.       На сражение против литературы у него сил не осталось совсем. Поэтому он просто сдался навалившимся обстоятельствам. Всё понял, всё принял, отправился в зал, лёг на диван, лицом вниз, и слушал чужой голос, читавший совершенно отвратительную литературу на абсолютно идиотский манер.       — Ты настоящий тиран, Мирон, ты знаешь? Это бесчеловечно, это просто немилосердно, так нельзя с людьми поступать, если они не любят твою «Пропасть во ржи», ну...