Призрак коммунизма

      За то, что он не мог просто провалиться по собственному желанию, Слава проклинал весь мир. Наказание Сэлинджером — это сильно, Мирон, оказывается, умел делать больно по-другому. Он даже останавливался, вставлял свои личные ремарки, и очень хотелось с ним поспорить. В целом, по Мирону было понятно, что тот впечатлительный. Его могли увлечь совершенно дикие вещи, судя по их короткому знакомству.       Мирон позволял себе хамство — вторжение в личное интеллектуальное пространство, и Слава в долгу не остался, заявил авторитетно, что если бы ему так лекции читали, то он бы умер от скуки, натурально. Или просто из вредности.       — На этом всё. Я планирую спать, надеюсь, тебе будет о чём подумать, — с издевательски-назидательными нотками в голосе произнёс Мирон и поставил книгу на полку, довольный своей произвольной программой.       — Я не буду с тобой разговаривать, ты какой-то сумасшедший, честное слово, — измученно пробормотал Слава, даже не глядя в чужую сторону. Его только что насильственно заставили прослушать несколько глав нелюбимой книги, и теперь он был уверен, что приблизительно так и выглядел личный ад. Так что Славе правда было о чём подумать — о том, что же всё-таки не доделал. И как можно быстрее. Мирон задал ему достаточно мотивации.       ***       Думалось ему мучительно. Он слонялся по квартире, шатал гирлянды, чтобы Волк гонялся за огонёчками на полу, смотрел в чужие окна, даже заглянул в холодильник. Просто стало интересно, сможет открыть дверцу или нет. Смог. Но в холодильнике ответов на вопросы не нашлось. Потом Слава долго стоял у зеркала и пытался понять, как это возможно: он смотрел на свои руки и видел их, а напротив — пустота. Кажется, с таким напряжением глядел в зеркало, что стекляшка прогнулась под чужим напором, и створки трельяжа противно заскрипели. Слава поймал зеркальное крыло, чтобы не шумело.       Мирону тоже не спалось. До двух часов ночи проворочался, прежде чем смог провалиться в беспокойный сон. Над ним надломленным куском скалы висела тысяча разных дел, но он пустил большинство из них на самотёк просто потому, что не мог оторваться от происходящего в квартире. И думал, решая морально-этическую дилемму: ведь когда такое в жизни происходит, странно не бросить всё остальное и не погрузиться в происходящее потустороннее? Правда?       Он ворочался и думал о том, что с Дилярой нехорошо получилось. Некрасиво. Страшно даже. А он почему-то об этом у Славы не спросил сегодня, хотя имел полное право, но даже не вспомнил. Протянув руку, Мирон нашарил на полу телефон, поднял к глазам и сощурился от противного экранного света. Диля так его и не разблокировала. Ну, что ж. Это предсказуемо. Сообщений от друзей тоже не было. Ещё бы, догуливали свои каникулы импровизированные, им не до телефонов. И хорошо, потому что Мирону тоже ни до чего сейчас толком дела нет. Было пропитанное беспокойством сообщение от риелтора, который остался жить с информацией о том, что квартиру необходимо продать срочно, чуть ли не завтра, после чего Мирон пропал. Со скрипом сочинив извинительное смс, Мирон пообещал перезвонить вот-вот, буквально на днях.       Он целый день получал ответы, но вопросов становилось всё больше и больше. Интересно, Слава чувствовал себя иначе? Как он воспринимал своё нефизическое тело? Ощущал что-нибудь, или от него только характер остался? Насколько хорошо тот управлялся со своими способностями?       ***       Заснуть удалось к утру, а проснуться только к обеду, и то ввиду непреодолимых обстоятельств — орущего Волка. Пришлось подняться.       — Как расхерачить всё вокруг, так на это у тебя руки есть, а как кота покормить... — Мирон ворчливо проворачивал все утренние ритуалы, рассуждая вслух о несправедливости жизни. — Нет, ты, конечно, не должен, это всё-таки мой кот... Надо, кстати, поискать ему хозяев.       Звоночек разорвал утреннюю мягкую тишину.

Каких хозяев, это мой кот.

      — Что значит «твой»? Я подобрал его во дворе.

Да сбежал он. Его зовут Кот.

      — А... То есть ты его проебал, а я его нашёл, так, получается?

Не я его проебал. Он сам проебался. Или кто-то выпустил.

      — А ты где был?       Мирон не сразу уловил бестактность своего вопроса, но когда понял, какой может быть потенциальный ответ, прикусил язык. Слава не отвечал, и хорошо, а иначе было бы крайне неловко. Славу и правда хватило только на то, чтобы смерить Мирона укоризненным взглядом.       — Никакого уважения к мёртвым людям.       — Хорошо, что он нашёлся, в таком случае. Ну что, какой у нас план?

Какой у нас план?

      — Ну ты шутишь или что? Готов помочь тебе с незавершёнными делами и... Не понял.       Мирон запнулся, дёрнулся и обернулся в сторону коридора. Во входную дверь вдруг забарабанили, грубо и невежливо. Слава выглянул вслед за ним.       — Мирошкин, это к тебе такие невежливые гости?       Желания подходить к двери не было абсолютно никакого, но стук продолжался, и пара грубых голосов за дверью требовали незамедлительно открыть дверь. Требовали они это от Славика.       — Невежливые гости, кажется, к тебе, — Мирон огляделся и почему-то шёпотом это произнёс.

Да не открывай.

      — Что значит «не открывай»? Ты шутишь, они сейчас снесут дверь.

Забей.

      — Слава, так нельзя. Ладно, сейчас посмотрим.       Оставалось только отчаянно нажимать на звоночек, но Мирон шикнул на него и пошёл навстречу новому опыту. Неугомонный долбаёб.       — Доброе утро, уважаемый. А хозяин квартирки может выйти побазарить? — парень выглядел натянуто-дружелюбно, второй отмалчивался и ковырял плитку на лестничной клетке носком ботинка.       — Кому как, молодые люди. Я хозяин квартиры, слушаю вас внимательно.       Те с непониманием переглянулись, и разговорчивый качнул головой.       — А где же Вячеслав?       — А Вячеслав тут больше не живёт. Съехал недели три назад.       У Мирона не повернулся язык сказать: «Умер». Слава стоял за его спиной, бросал скупой взгляд на смутно знакомые рожи. Нет, он их лично не знал, но имел представление о том, кто это и чем занимались, пересекались где-то. Видимо, его «друг» решил, что Славик кинул на бабки.       — Понятно. Значит смотри, какой расклад. Славче нам денег должен, и если вдруг ты что-то знаешь о его местоположении, то и нам это было бы полезно узнать, — нежданный гость быстро перешёл на «ты» и, судя по всему, Мирону не особо поверил.       — Ничем не могу помочь, к сожалению. Правда, не знаю, — тот просто пожал плечами и проследил за чужим взглядом, скользящим цепко по коридору и кусочку кухни. Ребята выжидали, прислушивались, может быть, или ждали, пока Мирон передумает, но он кашлянул, привлекая к себе внимание. Английская сдержанность пришлась как нельзя кстати, потому что внутренне его начинало колотить. — Так что? Могу что-нибудь передать, если он объявится за вещами.       — Ага. Передай ему, значит, что через два дня долг его ещё подрастёт и что мы в любом случае его откопаем.       — Иронично. Хорошо, если вдруг увижу его, я обязательно передам. Слово в слово.       — Вот и чудненько. А сам ты?..       — Мирон Янович.       — Мирон, значит, а ты с...       — Мирон Янович, — с упреждающей оскал обманчиво-лояльной улыбкой Мирон поправил своего собеседника.       — Понятно. Ладно, бывай, Мирон Янович. Надеюсь, ты нас не наебал.       — По утрам уважающие себя люди не способны на обман, в приоритет они ставят завтрак. До свидания, — Мирон снова холодно улыбнулся и закрыл дверь. Удивительно просто, сколько от одного отсутствующего тела может быть проблем. Развернулся и уже приготовился в пространство куда-то задать парочку уточняющих вопросов, но услышал едва различимый голос.       — Тихо-тихо, — прошептал Славик, который был уверен, что те двое так просто не ушли, остались послушать, что в квартире происходило. Во время всего этого короткого диалога он смотрел на Мирона так... Если бы Мирон мог его видеть и случайно перехватить такой взгляд, то Слава бы покраснел до кончиков ушей, поскольку подобное казалось совершенно неприличным — столько неприкрытого любопытства. Слава просто отчётливо видел, что Мирон не был недалёким или пассивным. Просто он, как и Слава, попал в подобную ситуацию впервые в жизни. Его пиздабольскому таланту в их беззлобной грызне, выдержке, креативности и какой-то наивной готовности поверить во что угодно можно было позавидовать.       Послушно замолчав, Мирон отправился на кухню и огляделся.

Не открывать нельзя, а врать можно?

      — Я не врал ни на грамм. Всё происходящее — исключительно мои догадки, я — человек с нервными расстройствами. Я использовал только ту часть информации, которая из официальных источников. Квартира моя, я приехал — тебя нет. Мне сказали, что ты съехал, всё. Остальное я сам выяснил, а значит, мог и придумать. Возможно же такое?

Возможно.

      — Ну вот и чудно. Что, много должен?       Славик рассказал вкратце, прикинув, сколько весили его долги. Поймал себя на том, что зачем-то начал объясняться, быстрыми чёткими движениями перемещая курсор по затёртой лакированной доске.       — Ну, случается. Думаешь, это может быть твоим незавершённым делом?

Реально, это? Не хотелось бы.

      — Почему?

Надо где-то взять двести тысяч, я тебе их откуда высру? В цирке заработаю?

      — Наоборот, это же такое простое решение. Не надо ничего выдумывать...

Что можно тут ещё выдумывать?

      — Например, если бы тебе надо было исправить свою самую большую ошибку.

Какую?

      — Ты меня спрашиваешь?       Слава думал и, правда, даже приблизительно не представлял, что бы это могло быть. Долги раздать. Прекрасно, что ещё? Всех простить, себя простить, отрастить крылышки и упорхнуть в райские клумбы? Так это работает? Мирон своим внезапным предложением дать Славику денег вырвал его из раздумий.       — Давай, и это будет честно. Правда. Всё-таки тебя тут закрыло, ты же не по-собственной воле это всё творил.       Издевается? Или серьёзно? У Славы совесть в этом сегменте была не на месте, казалось, что он тут мешался сейчас только, и всё. И искреннего понимания Мирона не отличал, расценивая его предложение как плохой сарказм. Отказывался от денег, долго и скучно объясняя, что это останутся всё те же долги, только должен он будет Мирону. Тот со смехом пообещал искренне простить долг.

Нет. Давай подумаем ещё. Ты сказал, ошибки? Надо исправить.

      — Ну, я думаю, да.

А если это архивная ошибка? Ну, у которой уже срок давности истёк.

      — Думаешь, такие есть?       ***       Мирон выискивал по квартире завалявшиеся пустые тетрадки или хотя бы чистые листы, потому что свой ежедневник он практически весь исписал пометками (надо бы ещё это как-то систематизировать). Сегодня они разговаривали по-другому: первую половину дня Славик отвечал на вопросы Мирона, а вечером устроили мозговой штурм и вынесли на повестку работу над ошибками.       Никак у Мирона не сходилось наличие в потустороннем мире взгляда, которым можно смотреть сквозь одежду, и чужое описание вибраций пространства. Ну вот никак. Слава считал, что это потому, что знаний Мирона недостаточно, чтобы постичь такие величины. Мирон смеялся до слёз в уголках глаз, а в какой-то момент начал умолять Славика прекратить его путать, потому что, так или иначе, что-то он не угадает и опозорится.

Да. Заявишь на серьёзных щах про чертей.

      — Да...

И все такие: «Да он пиздит, зуб даю», ага. Никто не узнает. Пиши про чертей.

      — Слава, ну какие черти? Расскажи мне ещё про то, как ты берёшь предметы.       Время близилось к девяти. Мирон, измучив Славика вопросами, отпустил его побесоёбить с котом, а сам сел структурировать полученную информацию. Конечно, это был не самый быстрый способ общения и не самый удобный, но зато очень конкретный. Из чужих коротких ответов складывалась крайне любопытная картинка. Само по себе это было каким-то чудом. Приблизительно таким, какое Мирон загадывал на Новый год в детстве. Несколько лет подряд. Он подумал, что его желание настолько большое, что одного стандартного новогоднего желания на это мало. Надо несколько раз загадать одно и тоже, и тогда точно сбудется.       И он загадывал себе чудо. Настоящее, такое, чтобы только ему оно было доступно. Мирон не собирался им пользоваться или искать в нём какую-то выгоду. Ему просто хотелось посмотреть на настоящее чудо, и он клятвенно обещал (сразу после того, как загадывал желание), что никому не расскажет, если оно всё-таки сбудется. Пять желаний Мирон потратил на это в детстве. Такое же загадал на прошлый Новый год, вспомнив про ту свою смешную традицию. И наткнулся ведь на самое настоящее чудо. Принял его, правда, за апокалипсис в своей голове, но это, наверное, свойство чудес — сеять панику. Подтверждение жизни после смерти! Не чудо? Мирон теперь знал, что ничего там не заканчивается.       ***       — Ну давай думать. Рассказывай, что за ошибки?

Да мало ли. Сестру обманул.

      — Это не ошибки, это уже грехи.       Слава свободно двигал курсор, уже привыкнув к нему окончательно. Устроился подбородком на собственных локтях и поглядывал в сторону чужих записей. Интересно же, что он там писал. Ему совсем не думалось. То есть о чём угодно, только не об ошибках. Но он вспоминал. Понемногу, буквально слыша внутри головы мощное бульканье. И рассказывал, как обычно, со своими всякими шутками-хуютками.       Слава сначала долго пытался понять, что это могли быть за ошибки. Мирон со своими этимологическими знаниями заставлял его плутать до тех пор, пока Славик не понял, что ошибкой, наверное, был буллинг в школе. Он и не думал, к чему это могло привести. Никогда ему не приходило в голову, просто сдружился с пацанами, которые активно доёбывали добрую четверть школы. Надо было вливаться. Это Мирон ему засчитал за ошибку.

И что дальше?

      — Дальше бы позвонить и извиниться, может быть?

      Да я понятия не имею, где он.

      — Зачем нам, по-твоему, интернет провели?       Мирон написал от лица Славы извинительное сообщение чуваку, которого они нашли в ВК буквально спустя десять минут.

И что теперь, перед всеми извиняться?

      — Нет, извиняться только за ошибки. Что ещё?       ***       Какое-то время это у Славы заняло, но он быстро поймал волну и погрузился в не самые приятные воспоминания. Ошибок было и правда немного, но понимать, что он один раз ошибся, а дальше постоянно это выбирал самостоятельно, ему не нравилось. Хотя никогда о себе особо хорошо не думал.       Мирон со спокойствием патологоанатома выписывал его рассуждения, без грамма осуждения, не меняясь в лице, просто фиксировал информацию, и всё. Он думал на самом деле, что невозможно сложно вот так взять и серьёзно рассказать о всех своих тайнах. Так что Мирон с каким-то особым трепетом относился к происходящему.       Слава в итоге как-то приободрился, снова начал шутить, и чужая летопись пополнилась помарками.       — Ну серьёзно, Слав. Смотри, всё не так уж и плохо. Отправим твоему однокласснику в качестве компенсации другую книжку, вместо спизженной. И всё.

Так всё у тебя легко.

       — А чего усложнять? Надо сразу делать то, что можешь сделать, чтобы не висело.

Что-то на душном.

      — Так больше шансов на попадание, правда? Раз уж ты в себе не разбираешься, и нам остаётся только угадывать.

Так вот, чё там по грехам...

      Мирон поймал курсор, рассмеялся, уже предвосхитив, про что сейчас Слава начнёт шутить, и отодвинул от себя бумажки с записями. Кухонный стол впору было снимать в каком-нибудь шпионском боевике или в фильме про маньяков. На стену осталось развесить заметки о смерти вместо снежинок.       — Давай на сегодня остановимся? У меня уже мозг кипит. Ты не устал?

Не особо.

      — А я устал.

Слабак.

      — Иди на хуй.       ***       Протестующая трель раздавалась на всю квартиру, и Мирону пришлось взять с полки другую книгу, раз Славик так отказывался от Сэлинджера. Пока Мирон читал вслух «Пикник на обочине», Слава по-партизански царапал на обоях какой-то ручкой: «И пусть никто не уйдёт обиженным». Стругацких он любил.