Призрак коммунизма

      И было же о чём задуматься. У Славы открылась какая-то чакра, источавшая виноватость. Под такое самоощущение чужой суховатый голос с жилками хрипотцы, на этот раз с умеренным количеством интонаций читал ему вязкие строчки про дальние миры, и тогда, конечно, становилось полегче.       Ночи стали просто невыносимыми. Мирон спал, а Слава думал и думал. И думал бесконечно, и даже не прилагал уже усилий, оно само всё думалось, выплёскивалось из него, прибивало к полу намертво. А по утрам его отвлекал Мирон, засыпал тонной вопросов, и Слава фантазировал хуйню, если не знал, как ответить, а если знал, то в красках описывал Мирону своё видение происходящего, которое тоже, естественно, надо было переводить.       Сегодня утром он понял, что ровно через две недели — Новый год. У всех будут и салюты, и подарки, и шампанское, да и Мирон наверняка уедет уже к тому моменту. А у Славы наступит сороковой день. Страшно, как перед экзаменом. К чему готовиться? Спрашивать с него будут за жизнь или что? Примут в «Клуб 27»? Просто распределят, ничего не объясняя?       Ему бы хотелось этим с Мироном поделиться, но тот что мог сказать? Разве что опять легендами своими подгрузить, и выбирай какую хочешь, а Слава вообще ничего такого не хотел, только чтобы в голове потише стало. Странный период, раньше подобные размышления давались нелегко, приходилось напрягаться и вдумываться в эти мысли. Сейчас у него был просто водопад всяких идей, выводов, воспоминаний, внезапных открытий, озарений.        И не для чего было быть таким жестоким. Это всё последствия одной ошибки... Извиниться оказалось просто. Я не заслуживаю рая. Я не заслуживаю ада. Что мне делать?       Мирон очень бодрый и уверенный, врёт? Или правда считает, что всё будет хорошо? Хотя с чего бы ему, он же это делает по понятным причинам. Ему любопытно, а ещё — он сам предложил сделку, отвечает за базар. Конечно. У всего есть своя цена. И ты, Славик, сейчас платишь свою, да, потому что у тебя вся жизнь из недоделанных дел. Сам себя послушай. Могло бы быть стыдно, был бы жив, покраснел бы точно. Как же хочется обратно!.. Просто снег потрогать, и всё. Может, яблоко съесть. Выпить кофе и выкурить сигарету. Это всё могло бы быть сегодня. Не здесь, наверное, и не так, но... Я сам виноват. Или кто виноват? Мне бы его терпение и сдержанность. Мать Тереза. Две недели до Нового года. Как мало. И всё.       — Эй!.. Ты пропал, что ли?       Слава очнулся, когда услышал громкий голос Мирона, который, кажется, звал его уже пару минут. Он просто никак не мог отлипнуть от этих мыслей. Слава потянулся к звоночку, три раза нажал на металлическую кнопку, и Мирон тут же поджал губы.       — Тебе просто прикольно наблюдать, как я бегаю и ищу, да?       Улыбнувшись, Слава смело жмякнул «да» и вывел на доске:

Привет. С чего начнём?

      ***       Мирона в квартире стало много. Он тут как будто бы жил, раскладывал свои вещи. Славик по старой привычке засовывал их в разные места, но скорее и правда чтобы поприкалываться. Мирон смешно искал. Слава открывал высокую форточку нараспашку и двигал оконную раму: если «горячо», то прикрывал форточку, если «холодно», то закрывал обратно. Совсем захлопывал, когда Мирон обнаруживал свой телефон или ежедневник. Остальное от него прятать было бесполезно, он мог просто перестать это искать.       — Ты угрожал мне своими грехами вчера. Давай разбираться.

Спрашивай.

      — Чего у тебя спросить, грешен ты или нет? А то по твоему набору литературы не понятно. Рассказывай.

Какой ты охуевший, тебе не кажется?

      — Пока нет. Ну, рассказывай, что у тебя за непростительные ситуации?

Ну сестра. Я обещал ей деньгами помочь, а получилась жопа.

      Слава расписывал обстоятельства, а Мирон вздыхал только. Нет, денежные вопросы — это одновременно и сложнее, и проще. Мирону казалось, что закрыть чужие долги и со спокойной душой, своей и Славиной, проводить дни, как хочется, а не копаться во всём, расковыривая самые сложные моменты биографии, намного проще, чем играть в это дурное кокетство.       — Я тебе ещё раз предлагаю, давай я тебе помогу. У меня есть сбережения, не так, чтобы миллионы, но более, чем достаточно. Я не пользуюсь этими деньгами, они лежат.

Зачем тебе тогда продавать квартиру?

      — Мы с Дилей хотели переезжать в дом. И я планировал сделать ей предложение. Свадьба должна была быть шикарной, подходящей для неё. Ты её видел? — Мирон как-то погрустнел, рассказывая Славе про свои планы на деньги от продажи квартиры.

Теперь необязательно её продавать?

      — Да нет, на самом деле, недвижка в Лондоне нужнее, чем здесь, так что всё равно продам. Слава! Какого хрена ты отрезал ей волосы?

Я освоил ножницы. Это была победа.

      — Нет, серьёзно. Скажи мне, зачем?

Потому что как ещё? Я думал, ты испугаешься за неё и вы уйдёте, но получилось даже лучше.

      Слава быстро набрал это предложение, честно ответив, и оттолкнул от себя треугольник. Но напоролся на мысль о том, что надо бы извиниться. Всё же. Это не грех, конечно, но ситуация вышла некрасивая, и он Мирона подставил, получается, хотя не собирался.

Извини.

      — Принято.       ***       В глазах у Мирона вопросы написаны чёрным по белому. В одном: «Почему ты не проваливаешься сквозь пол?», а в другом: «Почему же ты обещал и не делал?»       Они обсуждали всё вперемешку. Слава вытаскивал воспоминания из глубин сознания, делился: обещал сестре завязать со всякой хуйнёй и дурью, а не смог; и родителям обещал работу найти, ну, по меньшей мере обещал, что им не о чем волноваться; обещал Саше своей, что всегда будет ей рад; себе что-то обещал, вот буквально совсем недавно. Слава всё время что-то обещал и не делал.       А Мирон расспрашивал его про то, как росли его способности и что он мог сейчас. Просил перелистнуть страницу, чтобы посмотреть, как мелкая моторика у него работала. Хотя спичек было достаточно для того, чтобы понять, что всё с ней в порядке. А потом Слава начинал что-то рассказывать, и Мирон включался, записывал его истории. У Славы много весёлых историй, жизнь у него была насыщенная на впечатления и приключения. Местячковые, спорные, конечно, зато свои. У Мирона, например, из подобного только регалии. Ему эти регалии сейчас шли как галстук к майке-алкоголичке. Стильно, но не по делу.       ***

      А прикинь, если я попаду в ад.

      — Кому же хочется в ад. Ну, передашь мне привет? Из ада.

Тебе легко говорить. Ты святоша.

      Мирон тихо посмеялся и рассказал Славе очень схожие с его истории. Как плевать хотел на своих близких, которые за него волновались, и как позволял себе странные вещи, безобразные. Те, о которых хотелось забыть и не вспоминать больше никогда. У каждого такая есть, и Мирон прекрасно про это знал, но своя больнее всего. Слава притих, слушал с интересом, посмеивался, и Мирон только улыбался в ответ.

Ты ужасный человек.

      — О, я-то знаю об этом прекрасно.

И тебя всё устраивает?

      — Пока да. Там посмотрим.       Подцепить Мирона оказалось сложнее, чем Слава думал. Он уже пробовал так, лениво совсем, на отъебись, усвоив, что это дело бесполезное практически.       ***       Он никогда особо дома не готовил, зачем? А тут как будто проще самостоятельно что-то намутить или заказать. Но ходить куда-то специально для приёма пищи — нет, слишком много времени для стандартного ритуала. Мирон это всё не очень умел, но особо и не претендовал. В очередной раз бездумно повернув голову на звук движения курсора, он полоснул ножом себе по пальцам.       — Ай, блять! — коротко выругался, выдохнул и засунул пальцы под холодную воду.       — Ну вот и зачем ты не смотришь, что делаешь? — Слава закатил глаза, встал как будто нехотя и пригласительно помахал дверью ванной комнаты.       — Иди сюда, — Слава Мирона пропустил вперёд и сам потянулся открыть аптечный ящик, старенький и дряхлый, зато очень атмосферный. Задел пластиковый флакончик с перекисью. — Лови. Не ссы, от потери крови не умрёшь. Этого мы допустить не можем, потому что если я с тобой тут застряну, то сдамся мгновенно, сразу, я даже не буду пытаться. Ты же своего Колфилда наизусть будешь цитировать, да?       Мирон не поймал, то ли от неожиданности, то ли от общего раздражения на свою безалаберность, и бутылёк упал на пол, закатился под ванну. Он тут же полез его поднять, держась раненой рукой за раковину.       — Ты, конечно, просто удивительно беспомощный в быту. Ну что ты... Будь аккуратнее!       — Сам ты беспомощный! Что? Почему? — Мирон, услышав чужие рассуждения, звучащие как комментарии, тут же возмутился, дёрнулся и стукнулся затылком о раковину. — Ай...       — Я говорю, будь аккуратнее! — Слава смеялся откровенно со всей этой картины. Нет, смешным было не то, как Мирон бился головой о раковину. Скорее то, как у Мирона переключалось внимание — быстро, безболезненно. Раз — и он уже снова герой своих собственных детских мечт, и уже ранки на пальцах не так важны.       — Тебя слышно! Скажи ещё что-нибудь?       — Раз-раз. Ты так и будешь там сидеть? Наблюдательный пункт? — Слава готов поставить сотку на то, что Мирон ещё как-нибудь мог повредиться, просто попытавшись встать. Но Слава его, как всегда, недооценил, и Мирон прекрасно справился, и с перекисью, и с пластырем, и с кровавыми разводами на стенках раковины.       — Понятно. Опять было какое-то экстренное включение. Интересно, ты комментируешь, типа, всё, что я делаю?       — Ты переоцениваешь явно уровень своей любопытности.       — Угараешь, наверное.       — Это да.       — Ну ладно. Нет так нет. Ты всё ещё не можешь это контролировать? Когда тебя слышно?       Славик подтвердил, нажав на звонок. Он и правда не понимал до конца, как у него работал голосовой модуль. Было бы проще, если бы Мирон его мог слышать, с одной стороны. С другой — пришлось бы следить за базаром, а это проблематично. Слава же уже привык, что хоть один значимый плюс в посмертном состоянии был: можно говорить абсолютно всё, что взбредёт тебе в голову, и никто не услышит.       ***       — Всё, Мирон, имей совесть, пиздишь безостановочно, — у Славика уже уши вяли от чужих рассуждений, теорий, попыток увязать всё в один клубок: и сорок дней, и бабу Машу, и тот странный бар. Так что Слава это протянул на одной ноте с ужасно скучающим видом.       — ...и тогда получается, что это отдельная, в параллельном измерении выстроенная экосистема со своими внутренними правилами и законами, это же с ума можно сойти, Слав, а вот подумай тоже, ну? Вот в баре этом, про который я рассказывал...       — Нет, это неостановимо, — Слава сложил руки на стол, уронил на них голову и попытался представить, как сейчас пахло на кухне. Мирон жарил какие-то овощи и яйца с сосисками. Наверняка запах был сладковатый, больше от овощей, с тяжёлыми нотками. Масло на сковородке шипело и горячие брызги попадали Мирону на руки или на одежду.       ***       — На улице снегопад такой, — Мирон открыл окно на всю и тут же повёл плечами. Слава подошёл ближе и очень надеялся почувствовать ощутимый порыв холодного ветра со стороны окна, но этого не произошло. Зато в кухню залетали снежинки, плотно сбитые хлопья проскакивали сквозь Славу. От них ничего не оставалось, как будто снежинка умирала, оказываясь в нагретом помещении квартиры. А могла бы опуститься в какой-нибудь сугроб и стать важной частью чего-то большего.       — Красиво, — Слава подошёл максимально близко, прислонился щекой к упругому барьеру между ним и большим миром. Снегопад правда был красивым. Слава помнил такие в Хабаровске: обрезки ветра закручивали на дороге снежные вихри, всё вокруг давным-давно сдалось зиме, и он шёл по плотному снегу, стараясь не заваливаться в стороны от пробирающего холода. Он был последним из могикан и отказывался мириться с зимой, из-за этого одевался как попало, шёл по морозу в осенней куртке. Не рассчитывал. В тот вечер Слава бежал домой и жалел, что не мог проникнуться атмосферой вечера, потому что занят другим — например, пытался не умереть от холода.       Мирон выкурил сигарету и только после этого закрыл окно. Ему было жизненно важно знать ещё хоть что-нибудь про бар или про бабу Машу. Про это думать проще. Мысли текли легко, подгоняли сами себя, идеи цеплялись одна за другую, и гипотез было столько — хоть любую подставляй. А вот пытаться понять, что у Славы за дела неоконченные, вот это уже сложнее. Кажется, жизнь у парня выдалась совсем стандартная, ничего такого, хотя сам он казался довольно необычным. С помощью общения через доску и обрывков чужих фраз Мирон всё старался себе его представить. Какому человеку могли бы принадлежать такие слова?       ***       — А твоя сестра вообще знает, что с тобой? — Мирон поморщился, сжимая ручку в порезанных пальцах.

Я не знаю.

      — Может быть, вот это и есть неоконченное дело? Ну, как-то не по-человечески.

Сказать ей? Ты скажешь?

      — Ну, хочешь — сам скажешь.

Как я, по-твоему, скажу?

      — Пригласим её сюда и...       Нет-нет-нет.

Не надо. Я обещал ей помочь, но проебался. Вот моё невыполненное обещание.

      — Ты уверен? Мне кажется, это не так уж и важно.

Не говори ей. Ты сейчас всем всё сообщишь от моего лица, потом будут шептаться, что я что-то скрывал.

      — А ты ничего не скрывал?

Никогда.

      ***       Почти совсем к ночи ближе Мирон таинственно улыбнулся, вспомнив о чём-то, и вышел на несколько минут в подъезд, вернулся с фотографиями в руках.       — Надеюсь, ты не против? Я тогда поймал несколько фоток. Думал вернуть тебе или кому-то из близких. Расскажешь мне про них?       Славик рассматривал фотографии: вот он сидел на больничной койке и вообще не хотел есть макароны, хотел, чтобы его забрали домой. Мама сидела рядом, смеялась над ним и протягивала ему мандарин. На второй фотке — Новый год. Все с испуганными лицами были, потому что Славик совершенно неожиданно и очень громко открыл шампанское, попав в картину на стене и оставив в пейзаже очевидную вмятину. На следующей карточке Слава и его, судя по всему, старшая сестра сидели на небольшой кухне. Славик был в наушниках и уговаривал Дашку что-то послушать, а Даша повернулась лицом в камеру, потому что услышала сзади чужие шаги.       ***       Мирон уже вечером читал неспешно Стругацких. И всё равно спокойно ему не читалось, обо всём надо было порассуждать. Слава в основном смеялся и молчаливо соглашался, но куда пристальнее наблюдал за тем, насколько свободно Мирон себя чувствовал, зная, что со стороны выглядел как какой-то умалишённый. Сидел один в квартире, обсуждал сам с собой литературу. Почти обычный вечер.       Слава его не стал будить, когда тот заснул прямо на диване. Забрал книжку из рук и погасил верхний свет, а сам лёг на пол и пытался пересчитать пластиковые висюльки, имитирующие хрустальную фактуру люстры. Это казалось невозможным, Славик сбивался и начинал заново.