Призрак коммунизма

      Вчера эта мысль мелькнула и погасла, Славик принял её как само собой разумеющееся, а к утру воскресенья она догнала его и сбила с ног. Две недели, ему казалось, — это до ебеней, это очень много. Это практически вечность, бесконечная густая река, плавно протекающая мимо всяких очень важных дел. Ключевое слово в данной схеме — «казалось», потому что время, на самом деле, утекало слишком незаметно, и где-то внутри вилась нарастающая паника. Он пытался гладить Волка, который уже попривык к бестелесному Славе, даже приходил к нему и вопросительно мяукал, а потом беспокойно ходил сначала мимо спальни Мирона, пока тот досыпал и видел какие-то тихие, уютные сны. А потом зашёл в саму комнату.       Вообще Мирон рано вставал, в том числе потому, что не давало покоя любопытство. Спать в таких ситуациях он считал просто-напросто кощунственным, но вымотался за все крайние дни и очень устал. А сегодня открыл глаза с полным ощущением, что кто-то на него смотрел. Мало того, что смотрел, ещё и настойчиво будил.       — Мирон. Мирон. Мирон. О, ты проснулся! — Слава поднялся с корточек. Он действительно сидел почти напротив и тихо доёбывал спящего Мирона, уже без злобных намерений, скорее, с корыстными. Оставаться наедине с тем фактом, что приближался его срок, что бы это не значило, было мучительно мерзко.       — Я не знаю, как это работает, но тебя слышно, — проворчал Мирон, накрылся одеялом с головой и уже оттуда добавил: — Просто чтоб ты знал, это невежливо.       — А не насрать ли? Вставай. Надо что-то решать.       Больше, правда, Мирон его не услышал. Слава выматерился негромко и отправился на кухню, ждать, пока его величество английский профессор соизволит проснуться. Любое бездействие было подобно смерти. Как только Славик останавливался, его тут же ловил за горло липкий страх, и сейчас он вдруг подумал, что ничего у них не получалось и не получится, потому что перебрать все условные проступки и найти незавершённые дела просто нереально. Как? А как Слава должен узнать, что они что-то правильное выбрали или сделали? Из пространства раздастся звук завершения работы винды? Но не делать ничего тоже невозможно, тем более у них был вполне себе план. Ну, из говна и палок, зато свой.       Слава достал кофе, достал турку, молоко и сахар и открыл кран с водой. Сделал всё, что мог, чтобы ускорить это утро, — кажется, полноценный процесс варки кофе ему бы не дался, он и не смотрел в ту сторону.       — Ну ты скоро там... Ну Мирон! — возмущению его не было предела, потому что Мирон с какого-то хера уснул обратно, чем, собственно, вынудил Славу принять меры. Славик взял одеяло за уголки и потянул на себя, махнул руками вверх, стащив с мирно спящего человека его тёплую броню, и повесил одеяло в воздухе. Так это выглядело для Мирона, который протестующе застонал.       — Слава, я тебя умоляю, ну дай мне ещё полчаса, и я встану. Где-то пожар? Что-то случилось?       — Мне осталось тринадцать дней, вот что случилось! — он совершенно не планировал повышать тон, так просто получилось, как только он сам себя услышал. Думать мысли — это одно, а вот услышать их в собственном исполнении — совершенно другое.       — Слав, ну холодно! Ладно. Встаю, — Мирон огляделся с большим вниманием, когда услышал совсем рядом голос, и потянулся за футболкой. Аргумент был убедительный, поскольку несложно себе представить, что у Славы действительно времени осталось всего ничего, и, раз уж так случилось по стечению обстоятельств, что они это время вместе проводят... Короче, Мирон решил, что отоспаться он успеет, а у человека тут судьба решалась.       — Я всё чаще и чаще могу тебя слышать. Как ты думаешь, может быть, это тоже просто развивается со временем?       — Да? Да ебал я это время.       — А что там, вода льётся? Блин. Ну что ты уже там успел сделать?       ***       — Давай я попробую сходить в этот бар?

С игрой?

      — Да. Вдруг получится ещё что-то выяснить? Ну, мы же с тобой так и не поняли, что тебе надо сделать. Критериев нет. Только твои, я полагаю, личные.

Я считаю, что я всё доделал.

      — Долги?       Мирон так спросил, как будто и не спросил, а просто показал Славику, что совсем не всё. Тот промолчал, только поджал губы и упёрся лбом в подмороженное окно. Своим настроением он к утру выморозил всю квартиру, поскольку вибрировал тревожно во все стороны и никак не мог собраться. Раньше за ним слоился чёрный злой туман, а теперь источал неприятный даже самому себе холод. Мирон заспанно моргал, кутался в тонкий свитер и не задавал вопросов по этому поводу. Слава и сам прекрасно знал, как на всё окружающее влиял, поэтому только вздохнул и пошёл к своему шкафу выискивать тёплую толстовку.       — На, не стучи зубами.       — Спасибо, — Мирон отказываться от появившейся в воздухе шмотки не стал, правда, напялив её, почти потерялся внутри и невольно задумался о том, что Слава, наверное, был той ещё каланчой.       Он уже понял, что с таким привидением в одной квартире ему нужна выделенка от МЧС с предупредительными сообщениями: «Центральное управление потусторонними пиздецами: 19 декабря в квартире на Лиговском ожидается внутреннее похолодание. Ваше домовое привидение не в настроении. Будьте внимательны и осторожны! Берегите себя и своих близких». Из близких был только кот, которому Мирон решил пока хозяев не искать. Слава на него начинал шипеть не хуже самого кота, и тема сама собой сворачивалась.       Слава думал про долги. Ему было крайне неловко принимать наличествующее решение, которое у Мирона созрело на раз-два: так ему, блять, легко и просто, на тебе — сто тысяч, на тебе — двести. Как семечек отсыпать. Лежат у него деньги, смотри-ка, еврейская накопительная система.

      Ты же еврей, да?

      — Да, а как ты понял?

Не по щедрым предложениям. Тут я как раз засомневался.

      — Стереотипы — зло.

Ну так по тебе понять не трудно. Нос.

      — А у тебя причёска как из Хабаровска.

Я сам тебе сказал, что я из Хабаровска.

      — И тем не менее.

Мирон, я сейчас тебе эктоплазмой плюну в кофе.

      — А ты можешь что-то такое?       Нет, можно было сдаваться. Слава ему тут угрожал, ну, точнее, целостности его утреннего ритуала, а Мирон счёл это за заманчивое предложение и почву для наблюдения. Несмотря на своё мутное настроение, он рассмеялся и честно ответил, что может вообще практически всё, но только тогда, когда ему это выгодно.       — Пиздабол ты, значит, — улыбнулся беззлобно Мирон, и где-то внутри откликнулись странные нотки, немного жуткие, добавляющие к происходящему важную деталь: он общался с обычным человеком. Ну, как «обычным»… Нет, Слава, конечно, точно обычным не был, и ситуация из ряда вон, и знал он что-то запредельное для обычных людей, но сквозило чем-то очень человеческим. С ним невозможно договориться, если тот не хотел. Слава был крайне не избирателен в выражениях и, кажется, во всём остальном тоже, судя по его рассказам. Высокий. Со спорным чувством юмора. Несдержанный, импульсивный, скорее всего. Достаточно сообразительный, при этом всём, а ещё — очень какой-то... стеснительный? Нет. Тревожный? Не это слово, другое. Добрый? Вон же, поделился толстовкой и показал, где аптечка с пластырями. Наверное, да, но слово он искал не то. Что-то, вмещающее в себя эту неловкость, которая иногда сквозила аж через доску, и какую-то скупую заботу с тем кофе и с тем, как Слава убрал книжку, когда Мирон уснул на диване, и ещё слова, долетающие до него сквозь провалы между их разными мирами...

Я надеюсь, что ты ищешь в своих фольклорных знаниях подходящий вариант.

      — Да. Да, извини. Я задумался. Так что, давай я вернусь в бар?

Хуй на. Давай. А я?

      — А ты будешь ждать меня здесь?..

Классно ты это придумал.

      — Слав, мне кажется, или ты чем-то недоволен?       В ответ Славик только скупо ткнул звонок. Нет. Хотя, если разобраться, он был недоволен, но совсем не Мироном, а самим собой. Ну что он за создание такое? Даже после смерти всё через жопу и, блять, с кровавыми фанфарами.

Сходи.

Пожалуйста.

      ***       Сначала Мирон просто пытался вспомнить, куда вызывал такси в прошлый раз. Он без особой надежды залез в приложение, уже зная заранее, что ничего там не найдёт. Потом попытался восстановить маршрут по памяти, но улицы поглощали одна другую, переплетались между собой, но ничего не казалось знакомым, только очень запутанным.       Он плутал пару часов, восстанавливая в памяти события того вечера. Мирон помнил метель, свою полную, абсолютную растерянность, некрепкий лёд, хрустящий под ногами, и провал подворотни, из которого мелькнула неоновая вывеска. Мирон не помнил ни названия бара, ни внутренней обстановки, ни лица бармена. Только раскрученный дрейдл перед глазами мелькал, и всё. Возвращаться ни с чем не хотелось совершенно, но, кажется, из новостей имелась только нарастающая безысходность.       Дома было напряжённо. Слава подскочил к двери сразу с одним-единственным вопросом: «Ну что?». Мирон этот вопрос услышал, но ответить ему было нечего.       — Не нашёл. Странно, но я почти ничего не помню про него, оказывается. Давай, знаешь, что? Пойдём дальше, просто... придумаем ещё что-нибудь.       — Что-нибудь. Охуенно, да чтоб всем после смерти выпадало «что-нибудь».       ***       Держать себя в руках сложно, поскольку страх неизвестности подгонял и невозможно было различить, действительно ли пугала пустота и возможность попасть в ад или что-то другое? Просто осознание конечности своей, например. Но это Славе было не так важно, Мирон ему задал очередной вопрос, про сожаления на этот раз. И Слава задумался.       Сожалений было много. Не успел нигде побывать из тех мест, куда всегда хотел. Не успел сказать сестре «спасибо» за всё, что она для него сделала в своё время. Не успел заняться тем, чего хотелось больше всего: музыку писать у него неплохо получалось, но всегда было не до того. Не успел даже в любви признаться никому, но тут, правда, другая сторона медали — кажется, он никого особо и не любил. Так, на всякий случай, вдруг снова ничего не выйдет? Подпускать людей близко — опасное дело. Книжки прочитал совсем не все, какие хотел. Хотя он бы книжку мог и сам написать, совершенно дебильную, у него были идеи, и не одна, но всё как-то не до того. Если вдаваться в самые мелкие детали, то надышаться тоже не успел. Не успел пойти учиться на историю искусств.       — История искусств? — в голосе Мирона скользнуло оскорбительное удивление.

Да, а чё?

      — Нет, ничего. Выучиться, а потом?

Преподавать. Искусство важно правильно подать. Проанализировать.

      — От кого я это слышу!..       — Эй!       — Воу! Ладно-ладно, понял. Нет, ты совершенно прав, это важное наблюдение, это звучит как хороший план, за одним исключением. История искусств сосёт у английской литературы.       Слава просто сел и покосился на деревянный курсор. У него даже рука не поднималась его подвинуть, потому что по какой-то странной, непонятной причине там были слова «да», «нет», «прощай», но не было фразы «вот это ты пидорас». Слава буквально оцепенел, пришёл в полный восторг и ужас одновременно. Лёгкую провокацию он, естественно, не уловил, Мирон спрятал её в еле-еле заметной тени улыбки.       — Я никогда, Мирон, никогда не думал о тебе настолько плохо, чтобы предположить, что ты можешь так мыслить. Никогда.       — Ну действительно, — просто ответил Мирон, который уже старался не дышать в эту сторону. Слышно и слышно, но стоило что-то сказать, как связь тут же пропадала. Он кивнул на холодильник, где, словно грамота за особые достижения, висело Славино искусство. «Мирон — лошар».       — И ещё, давай вспомним, я душнила, да? Кто ещё? Бытовой инвалид. Много наберётся. Ужасный человек. Мне кажется, всё вполне оправдано.       ***       Вечером Мирон собирал книжки, складывал отдельно высокой стопкой те, которые хотел забрать с собой. Они со Славой обсудили почти всё, но ему то и дело в голову приходило что-то новенькое из разряда сожалений, и Мирон притащил доску в зал, чтобы не бегать раз в десять минут. Он, сидя прямо на полу, разлеплял документы, пытался шутливо жаловаться Славе на то, что тоже теперь чувствовал себя совершенно отсутствующим человеком, без паспорта и единой бумажки, ни одного внятного движения не сделать.       — Правильно, не одному же мне страдать, — Слава отвечал по привычке, перевешивая свой любимый шарик на ёлке так, чтобы он точно не разбился при очередном нападении Волчары.       — Давай посмотрим кино.       — Я с тобой поругаюсь.       — Мне кажется, ты тоже уже устал думать. Попробуй переключиться, давай что-то лёгкое посмотрим.       — Если ты так же кино смотришь, как читаешь, то ну его в хуй, Мирон, вот честное слово, я тебе доску на голову надену и курсор этот засуну в твой еврейский нос.       — Выбирай какое хочешь. Мне кажется... Слушай, Слав.       — А? — в тоне чужого голоса было что-то, что заставило его обернуться и переключиться со своего обычного разговорника на внимательное слушание. Мирону не хватало только лампочки над головой, так он выглядел. Смотрел, правда, немножко мимо, но, главное, что в сторону ёлки.       — Может быть, мы можем для тебя что-то сделать? Вот ты говоришь, книжку не дочитал, кино не посмотрел. Может, я могу что-нибудь, ну... устроить? Мы бы могли. Ты бы успел поговорить с сестрой, ещё с кем-нибудь важным, если есть такие люди. Может быть, что-то увидеть, что-то потрогать. Что ты хочешь?       Слава застрял в этой идее. В двух — он сам не додумался, что помимо того, что ему надо доделать может быть и что-то, что ему бы хотелось, а ещё в той, что Мирон так радовался своим мыслям, как будто что-то гениальное изобрёл и так спешил поделиться, что даже немного путался в словах. Ему как будто не хватало чувств всё это переварить.

Кино заебись.

      ***       И он же оказался прав, абсолютно, совершенно. Они смотрели «Комнату» на снятом со шкафа ноуте, и как-то удивительно вышло, что Мирон этот фильм не видел. И ему не понравилось! Слава послал его со своим Колфилдом куда подальше, заявив, что Мирон не разбирается в хорошем кино вообще. Ни в абсурдизме, ни в постиронии, ни в метафорических закладках, не говоря уже о том, что он совершенно не видит никакого режиссёрского заигрывания со зрителем. Совсем.

Слом четвёртой стены!

      — Нет, Слав, это же полная хрень, додумки исключительно, не было прямого взаимодействия.

Не могло быть прямого. Это надо видеть.

      — Постирония — взгляд, по-твоему? Это идиотизм.

Это гениально!

      — Очень тебе сочувствую, если это тебе — гениально, в таком случае тебя ждёт ещё много интересных открытий, как только ты будешь готов к серьёзным вещам. Сколько тебе лет, напомни?

Да иди ты на хуй, Мирон, ты просто ханжа с линейным мышлением, профессор, блин, кто тебе степень дал!

      — Что ты разорался?! Блять, я поверить не могу, — Мирон встал, потёр руками лицо и натянул рукава до самых кончиков пальцев, а потом нервно рассмеялся. — Последние две недели, считай, самые интересные в моей жизни, и что я делаю? Спорю с тобой про «Комнату»? Объясняю, почему это не шедевр?

Если последние две недели — это самое интересное, то к твоей жизни есть вопросы.

      Они долго спорили, и вот на это Славе было совершенно не жалко ни времени, ни сил, и даже возникавший то и дело по горячей случайности переход на личности (в случае Мирона — нативное напоминание о том, что Слава упустил шанс разобраться в настоящем кино) никак не портил атмосферу дискуссии. Разошлись совершенно довольные собой, и каждый при своём. Слава заявил, что Мирону надо мыслить шире и проявлять инициативу в восприятии кино, а Мирон упёрся в идею о том, что если надо объяснять, то не надо объяснять. На том и остановились.       — Всё. Хватит. Я тебя понял. Я бы в твои глаза бесстыжие посмотрел с удовольствием сейчас, пропихиваешь мне под видом искусства шляпу. Давай я тебе буду читать учебники?

Давай ты п...

      — Давай ты пойдёшь на хуй, я понял. Знаю. Остынь, — Мирон закончил чужое предложение ещё до того, как Слава успел составить буквы в слова.       ***       К вечеру в доме потеплело. И правда, после их скандала на почве неоднозначного фильма Слава как будто выдохнул. Ему тут же зачесалось ещё Мирону подсунуть парочку спорных картин, просто вот посмотреть, как бы тот плевался. Может быть, завтра, вместо того, чтобы дочитывать книжку.       Они сидели на кухне. Снова. Мирон расслабленно залипал в окно и думал о своём. И о Славином одновременно. А сам Славик с уставшим видом катал по столу чужую сигарету. Курить хотелось ужасно. И поспорить ещё немножко. Слава был почти на сто сорок шесть процентов уверен, что если бы они с Мироном встретились в других обстоятельствах, то подрались бы на какой-нибудь такой почве.       — Я завтра схожу ещё поискать бар. Это может не работать с первого раза.

Откуда ты знаешь?

      — Я не знаю, я так думаю. Это наблюдаемая логика.

Окей. Допустим.

      — Мне ещё надо будет отнести документы риелтору, чтобы он сказал, что с ними делать дальше.

Я тебе сам скажу, с чем в МФЦ, с чем брать выписку из домовой книги, а с чем в паспортный стол.

      — Да? Ну скажи.

Сначала напомним тебе, что ты — бытовой инвалид.

      — И мне ни капельки не стыдно. Чай будешь? А, ой...

Сучара.