Призрак коммунизма

      Мирон ушёл спать ещё час назад, а Слава остался на кухне. Что ему было делать? Он разбирал на составные части чужую пачку — выкладывал сигареты в шеренгу, прислушиваясь к щелчкам секундной стрелки. Ему вот уже который день хотелось чего угодно обычного, человеческого. Пока Мирон спал, а кот ютился у него в ногах, Славик выпрашивал у кого-то сверху совершенно простые вещи: может быть, можно, чтобы он просто остался так? Здесь. С живыми людьми. Слава бы даже нашёл в себе силы как-то примириться с соседством, только бы не куда-то в иной мир. Страшно же так — не иметь никакого понятия о том, что будет дальше.       Это яблоко несчастное Слава видел даже в темноте. Знал, что оно красное, помнил, догадывался, что оно наверняка сладкое. Он потянулся к непонятному подарку, хоть просто в руках подержать, раз больше ничего не получается, но яблоко вдруг укатилось из-под его пальцев.       — Чего? — Славе показалось, что он, может, кукухой съехал куда-то в сторону, а то пора бы уже, и потянулся снова. Яблоко прокатилось боком по столу, замерло и закрутилось на самом краю. Последний месяц (или около того) Славе казалось, что ничем его уже особо удивить нельзя, но сейчас он замер и просто смотрел. Яблоко дразнило его, каталось по самому краю туда-сюда, а тот не мог отвести от него взгляд. Оно подпрыгнуло и свалилось на пол, и Слава моментально встал со своего места. Покатилось куда-то в коридор, а оттуда — в зал, в самый угол, и остановилось около шкафа. Слава быстрым шагом преследовал взбунтовавшийся фрукт.       — И что это такое? — почему-то шёпотом спросил он, усаживаясь на корточки. Коснулся пальцами яблока, и то из-под чужой ладони прокатилось до самого края шкафа, а потом обратно. Слава медленно открыл дверцу, и яблоко подпрыгнуло, как будто раздражённо.       — Нет? А что?       Снова прокатилось от края до края, Славик опустился на коленки и заглянул под шкаф. Там обнаружился его телефон. Странно, он ни разу про него не вспомнил и не подумал со дня своей смерти, как будто и не было его никогда.       — Телефон? — переспросил и покосился на своего проводника на всякий случай. Яблочко подпрыгнуло, как будто было резиновым, и замерло, откатившись. Слава потянулся, и рука легко скользнула в узкую щель между полом и дном шкафа. Была бы настоящая рука — он бы туда не пролез, так что его призрачность в этот раз пришлась очень кстати. Оставалось только вытащить смарт.       На это ушло какое-то время, как и на поиски зарядки, как и на то, чтобы выждать, пока на экране мелькнут зелёненьким проценты. Слава кусал губы, по привычке, совсем этого не чувствуя, это действие было как будто фантомным. Подгонял технику, лихорадочно пытаясь хоть как-то понять происходящее. Ладно, раз яблоко его до телефона довело, значит, так надо. Вдруг там как раз то, что они с Мироном ищут?       — Ну давай уже... — телефон включался неохотно, и его можно было понять. Протестующая техника и хромающая мелкая моторика подарили Славе сорок увлекательных минут в попытках разблокировать телефон. Хорошо, что Face ID не поставил, а то сейчас было бы крайне неудобно. Тачпад пришлось буквально осваивать заново, просто тыкать на экран, как при жизни, не выходило, надо было собираться и концентрировать максимум внимания на невесомых движениях.       ***       К утру он не имел никакого желания ни оставаться здесь, ни разговаривать с кем-либо ещё хоть когда-нибудь. Просто сидеть, и больше ничего. Досидеть до своего сорокового дня, схлопнуться куда-нибудь, хоть в чистилище, хоть в астрал, Славе было абсолютно всё равно.       Телефон к тому моменту уже сел обратно, быстро просадив несчастные пять процентов. Последнее видео в галерее было ему незнакомо. Прошерстив к тому моменту все переписки, переждав несколько входящих звонков, прочитав все входящие от пацанов, которые его потеряли, от сестры и мамы, заглянул в альбом буквально на шару. На входящие было больно смотреть, думать про близких вообще оказалось как-то непримиримо тяжело, неожиданно. Слава и не знал, что можно такое чувствовать, — острый, обжигающий стыд за собственную смерть. Как будто ладана в глаза насыпали.       — Слава? Доброе утро, — Мирон вышел в какую-то странную тишину. Сегодня в квартире было странно, как будто она полнилась едва заметным плавучим туманом. В самый раз уже повесить барометр для определения местных настроений.       Слава молчал, и в сторону Мирона он даже головы не повернул, а тот потянулся к телефону, лежащему на столе. Точно помнил, что вчера тут ничего не оставлял. Славик резко встал, почти из рук у него перехватил свой телефон, открыл форточку и вышвырнул его в зиму, расположившуюся во внутреннем дворе. Это действие было не импульсивным, скорее наоборот, механическим и пустым.       — Что за новости? Слава? — Мирон наблюдал за происходящим, сменив утренний энтузиазм на смутное беспокойство. — Объяснишь? Что это был за телефон?       Слава не стал ничего рассказывать, просто ушёл в комнату, раздвинул коробки, которые составил в свой угол несколько дней назад, и уселся туда. Он ждал, что его смажет куда-нибудь в вакуум, как уже бывало раньше, квартира растворяла его в себе, не давала проявляться вообще никак, и он застревал в пространстве, а главное — во времени.       — Слав? Что случилось? — Мирон показался в дверном проёме, пришёл на звук двигающихся коробок.       Но Слава молчал, отвернувшись к балкону, даже огрызаться сил нет. Да и не хотелось. На последнем видео в галерее всё было темно и смазано, и он только с нескольких просмотров разобрал, что же там происходило. Там был сам Слава. Они действительно, как ему и помнилось, объебались каким-то сюрпризом, и его крыло.       Он вспомнил. Даже слишком хорошо, слишком ярко. Слава побывал во многих наркотических воронках в своей жизни, но эта... в тот вечер он проживал свою смерть бесконечное количество раз. Там, тогда, в ноябре, и здесь, сейчас, в воспоминаниях. Тогда он приблизительно так же сидел на этом самом месте, глубоко дышал, пялился безотрывно в пространство и ждал, когда его отпустит. Кто-то похлопал его по плечу, повёл за собой на кухню, и Слава шёл бесконечно долго. До кухни была целая тысяча шагов, и пространство вокруг то и дело стремилось на него напасть. Стены покрывались шипами, вставая на пути, пол под ногами стал болотом, и приходилось балансировать на грани жизни и смерти. А потом на его пути возникло непостижимое что-то, ревущее, разрывающее барабанные перепонки. Реальное с нереальным в один момент переплелось слишком тесно, и Слава принял происходящее за чистую монету, устав ждать, что вот-вот сейчас — он только водички попьёт, и его отпустит, и всё будет хорошо.       Кто-то его напугал. Кто-то — на видео разобрать почти невозможно — посчитал очень смешным выскочить из-за угла, нацепив на глаза шапку. Глупая шутка. В Славином стиле.       И Слава сложил два и два в своей голове очень быстро. Он умер не от передоза, это был несчастный случай: пересеклись чей-то дебильный прикол, его бедтрип и идиотская болезнь, на которую Слава действительно не обращал никакого внимания. Он вспомнил ощущение остановки сердца. Вся сердечно-сосудистая система как будто заполнилась холодом, замерла, сжалась в грудной клетке, а обратно уже не завелась. В момент, когда в памяти все эти обстоятельства достроили провалы в мозаике воспоминаний, его прошило точно таким же холодом, и, кажется, он почувствовал что-то похожее на боль.       ***       Слава думал всю жизнь, что смерть — красивое явление. Точнее, не так. Он искренне считал, что нужно умереть какой-нибудь красивой смертью. Или как минимум запоминающейся, потому что финал должен быть ярким. А произошедшее с ним было такой глупостью, таким идиотизмом! Лучше бы думал, как думал, и вот эта незначительная деталь про испуг выбивала его из колеи совсем.       — Слав? Ты опять выстудил всю квартиру, а я же ничего не понимаю, что происходит? Телефон этот... Что за телефон? Подай хотя бы знак, что ты меня слышишь.       — Слышу.       — А почему молчишь?       — Принял решение не говорить.       Мирон кивнул. Он и правда не понимал ничего из происходящего, но Слава очевидно был не в духе. Любопытство рвалось наружу сотней вопросов, но этот порыв удалось сдержать. Ответ прозвучал очень неожиданно, из заставленного коробками угла. В голосе не было ни раздражения, ни тоски, он абсолютно пустой, но это фактически первый раз, когда Мирон услышал чужой голос так явно.       ***       — Я пойду по делам и попробую поискать эту забегаловку ещё раз. Надеюсь, вернусь с новостями, — он поставил пустоту квартиры в известность. Слава слышал, но ничего не ответил. Можно было уже махнуть рукой на все эти поиски, да какая разница? У них ничего не получалось всё равно, но Слава разницы между упадническими настроениями и откровенным пессимизмом не видел.       А Мирон действительно пробродил половину дня по квартире, как перекати-поле. У него была тысяча дел, но от каждого веяло смертной скукой. Обстановочка напряжённая. Находиться в молчаливом одиночестве он уже отвык, как будто кусок пазла выпал из привычной картины. Мирон варил кофе один, и Слава не пытался отобрать у него банку, курил один, разбирал вещи самостоятельно.       Он пару раз просил Славу с ним поговорить, всё же они уже не чужие друг другу. Вполне себе сошлись характерами, и Мирон привык к дурацким шуточкам и сам перестал напрягаться. Вслух признаваться не стал, но всё же чувствовал какую-то ответственность за происходящее. В нём зрело желание помочь во что бы то ни стало, и он не тешил себя иллюзиями об альтруизме, нет. Ему и самому было жуть как интересно, но этот интерес из уважения к чужой смерти приходилось усмирять.       ***       Домой Мирон принёс только головную боль и тошноту от посещения всяких бюрократических учреждений, и ровным счётом никаких новостей.       — Завтра ещё раз схожу, — бросил куда-то в пространство.       — Да забей уже, — голос из пустоты прозвучал безучастливо.       — Ты что такой грустный? Хуй сосал невкусный?       Мирон вбросил это на шару, надеясь, может быть, выйти уже хоть на какой-нибудь диалог. Может, Слава психанёт в очередной раз? Куда проще взаимодействовать, когда происходит хоть что-то, а эта тишина в квартире, облепившая стены, пугала с самого утра. Вместо резкого ответа или классического посыла Мирон услышал смех. Нормальный, человеческий, обычный смех.       — Ну вот. Так лучше.       Смеялся Славик абсолютно искренне, даже с каким-то облегчением, потому что он уже не знал, чего от Мирона ожидать. Выискался неравнодушный, мотивационный оратор. Но если уговоры на Славу не действовали никак, проходили сквозь его сознание, как через мясорубку, и червячками сомнений расползались в разные стороны, то вот подобные вбросы могли иметь неожиданный эффект. И Слава понял, что он бы на месте Мирона сказал то же самое, скорее всего, слово в слово.       — Если бы я мог тебе втащить, ты бы сейчас отхватил леща за такие вбросы.       — Как жаль, что ты не можешь. Попробуй ответить словами. Да? Что-то в твоём стиле. «Сам такой» или как ты обычно говоришь? — Мирон разулся, стащил куртку и повернул защёлку дверного замка. Он очень старался не спугнуть этот их разговор и вёл себя как ни в чём не бывало.       — А зачем тебе это всё, Мирон?       — Спроси по-другому, я так не понимаю.       — Ну... Ты остался, помогаешь мне. Носишься где-то по моим делам, свои задвигаешь. Изобретаешь колёса раз в день, только чтобы наладить контакт. И так ещё упорно. Зачем?       — Ну, на это есть несколько причин. Во-первых, я хочу Пулитцеровскую премию. Во-вторых, — Мирон рассказывал, смешливо и полусерьёзно, уводя Славика за собой на кухню, делал какие-то дела по мелочи, решив не доёбывать его расспросами, раз он не настроен на продуктивную работу, — хочу спокойно продать хату и вернуться домой. В-третьих, мне кажется, что ты хоть и мёртвый, но человек же. Не самый вежливый и сговорчивый... но тем не менее. И, в конце концов, ты показал мне ответ на главный вопрос человечества. Я чувствую себя в долгу перед тобой.       — Выполняешь свою часть сделки. Да? — что-то царапнуло в груди от этого «в-третьих». Кому бы хотелось быть человеком «в-третьих»?       — Ну, и это тоже. Я, правда, не очень понимаю, к чему ты ведёшь.       — Могу тебя освободить от этого обязательства. Спасибо и всё такое, но ничего не нужно. Я не буду тебе мешать, можешь продавать квартиру спокойно.       Итогом целого дня стала эта отвратительная находка. Яблочко привело его к шкафу, под шкафом — телефон, в телефоне — видос, а на видео — его смерть. Подобный финал жизни вызывал стойкое отвращение к самому себе и к тому, на что он свою жизнь растратил. Обременять никого не хотелось, тем более за просто так. Слава всё сам просрал и решать это всё тоже должен был сам. Если бы не Мирон, он бы просто сидел, скорее всего, и врастал в пол.       — Сдаёшься? Рановато, — Мирон просто пожал плечами, окидывая взглядом кухню. — На носу Новый год, не думаю, что сейчас хоть какая-то сделка выгорит. И у меня всё ещё отпуск, так что... Я не тороплюсь.       — Очень щедро с твоей стороны.       И Слава, погружённый во все свои сегодняшние переживания, только сейчас вдруг заметил, что они с Мироном разговаривают, как будто так и надо. Как обычные люди.       — Ты можешь меня слышать?       — Да, но лучше не акцентируй на этом внимание.       — Почему?       — Стоит это отметить хоть как-то, и всё ломается. Я думаю, эффект наблюдателя как-то влияет на возможность разговаривать. Или нет, я не могу пока понять.       ***       Прежде, чем Мирон впрямую спросил ещё раз о том, что же всё-таки у Славы случилось, прошла пара часов. Они болтали ни о чём. Слава выспрашивал про планы на праздники и грустно улыбался, слушая, что ему Мирон рассказывал про свой Лондон.       — Я увидел свою смерть.       — Увидел?       — Да.       — Буквально?       — Да.       — Впечатлился?       Слава не ответил ничего, перевёл взгляд за окно. Мирон точно не совсем понял, но вдаваться в детали не собирался. Это такой треш, такая дичь, самая бездарная смерть из всех возможных, и гордиться тут было нечем, и даже обсуждать не было желания. Страшно наткнуться на осуждение или даже на удивлённый взгляд. Мирон так скакал вокруг всей этой потусторонней ебалы, что разочаровывать его не хотелось совершенно. И попасть в анналы истории с таким вот перфомансом тоже, а то ведь потом он напишет в своей книжке и прославит Славу на все страны.       — Понял. Ладно, давай решим что-нибудь с утра? Мне кажется, что ты, правда, не вовремя забиваешь болт. У нас ещё целых десять дней.       — Мирон, ну... Ну хорошо. Ладно. И ты хочешь остаться на все десять дней?       — А ты хочешь побыть один? Я бы не хотел на твоём месте.       — Да. Сейчас хочу. А вообще...       — Я могу уехать, если тебе так будет легче. Но ты подумай. Ладно?       — Нет, не... Я подумаю.       От чужой рациональности на зубах скрипело. Мирон так осторожно подвёл Славу к тому, что ему действительно совсем не хотелось оставаться одному. В одиночестве внутренняя истерика не затихала ни на минуту, а с Мироном было попроще.       ***       Мирон ушёл к себе в спальню, прихватив ноут. В чужую душу насильно лезть не стоило. Его совсем не грела мысль о том, чтобы бросить всё на полпути. Он тоже не знал, что они ещё могли сделать, но это же не значило, что нужно опускать руки.       Слава пришёл к нему сам, промаявшись, как Кентервильское привидение, до полуночи. Цепей гремящих не хватало только. Мирон прислушивался то и дело к происходящему и вздыхал со Славой в унисон.       — Мирон. Не спишь?