Призрак коммунизма

книга мёртвых — это наставление для живых.

      Славе было немного неловко, как будто они не просто проговорили всю ночь. Нет, конечно, разговор вышел не из простых, хоть и был разбавлен массой не самых уместных шуток. Почему-то он избегал прямого контакта, даже поймал себя на том, что отвёл взгляд, когда Мирон случайно посмотрел прямо на Славу, так его, по сути, и не увидев.       — Ты слушаешь?       — Слушаю.       — Хорошо.       Мирон читал ему «Книгу мёртвых» негромким голосом, и Слава хорошо мог себе представить, как тот преподносил студентам отрывки произведений на своих лекциях. Мирона хотелось слушать, тем более, что в этот раз никаких долгих рассуждений и лирических отступлений он в текст не вставлял по каким-то причинам.       Славик не понимал ни одного слова, точнее, понимал только каждое в отдельности, а в общий смысл они складывались с трудом. Обычно у него не возникало никаких проблем с тем, чтобы усвоить текст, вобрать в себя основной смысл, скрытый, парочку собственных влепить туда для красоты картины, а тут как будто ватой уши забило.       — Можно ещё раз? Последний абзац.       — Да. Давай...       На удивление Мирон и сам увлёкся, с каким-то трепетом поглядывал на электронные страницы. Ему не хотелось это обсудить или разобрать на компоненты, просто освоить, чтобы хоть что-то осело и осталось. Текст выжигал что-то на подкорке, заставлял в себя поверить просто потому, что не претендовал на истину. Так, просто. Просто слова.       Просто слова для каждого из них обладали определённой значимостью. Слава как будто ничего толком не понимал, только чувствовал внутри какой-то подозрительный штиль. Ощущал его буквально на кончиках пальцев, но не доверял ему — знал, что это не насовсем. Мирон же впитывал каждое слово, и все они падали куда-то в душу, гулким эхом повторяясь внутри, запоминаясь и открывая ему в очередной раз очевидные, простые истины.

ты заговоришь с ними, но тебя не услышат.

      — Как ты думаешь, уже можно?       — Что? — Мирон повернулся на голос, оторвавшись от экрана.       — Охуеть от того, что меня стало слышно? Ты же слышал меня раньше.       — Да, какие-то отдельные реплики. Чаще всего, нелестные.       — Это не всё было тебе, и не надо так улыбаться. Хотя, если тебе так заходит, я могу ещё такого же наговорить. У тебя есть идеи, по какому принципу это происходит?       — Нет, спасибо, оставь себе. Идеи... А у тебя?       — Ни одной. Я думал, это связано с тобой.       — То есть?       — То есть это ты когда-то слышишь, когда-то не слышишь.       — Значит, что-то должно было измениться. Чёрт его знает...       — Может, это всё-таки как-то связано с тем, что я увидел, как я умер?       — В этот день, да? Я уже запутался. Время так смазывается, жутко.       — Давай расскажи мне об этом. Да, в тот день я всё вспомнил.       — Тогда логичнее предположить, что это связано с тобой. Да?       — Кажется, да. Ладно. Мне кажется, это уже не так важно, правда. Давай читать дальше.       — Угу... — Мирон покладисто вернулся обратно к страницам. Несмотря на сложности восприятия, с которыми они вдруг столкнулись, книга затягивала, будто болотная жижа, над которой вились стайки блуждающих огоньков. Казалось, вот-вот, ещё немножко, и они наткнутся на что-то безумно важное, определяющее, фундаментальное, но каждый из них натыкался на собственные мысли.       Книга пестрела незнакомыми именами, сочетания букв во многих словах были непривычно сложными, но это не имело никакого значения. Мирон не запинался, просто не мог себе этого позволить. Он читал медленно, с расстановкой, правда, интонация каждый раз сбивалась на какую-то странную, монотонную, ритмически выверенную под какой-то определённый ритм, который сама книга задавала. Слава слушал, смотрел в одну точку, склонив голову к плечу. У него отчего-то было полное ощущение, что он глубоко и жадно вдохнул, когда Мирон начал читать, и что обязательно выдохнет, как только тот дочитает до конца.       — Мирон, — позвал Слава, глядя в одну точку на обоях. Она никак не отпускала его взгляд.       — А?       — Тебе не кажется, что это что-то наркоманское совсем?       — Нет.       — Мне тоже не кажется.       — А чего спрашиваешь тогда?       — Рекламная пауза. Да просто подумал, что человеку со стороны может показаться, что это что-то... ну...       — Да, я понял. Да. Но всё ещё нет. Я не со стороны.       — А? — Слава повернул голову, очнувшись, и поспешил пояснить за слова: — Нет-нет, я не это имел в виду. Ты не со стороны, конечно. Мне вообще кажется, что ты сейчас единственный, кто вообще может меня понять.       — Слава, я её читаю. Я это имею в виду.       — А...       — Но спасибо за доверие. Приятно, что ты веришь, что у меня не только корыстный интерес.       — Да уж куда, слишком много телодвижений для корыстного интереса. В альтруистичные мотивы не верю всё равно.       — Я вообще не верю в альтруизм.       — А во что ты веришь?       — В жизнь после смерти верю. Всегда мечтал сказать это не извиняющимся и мечтательным тоном, а уверенно и чётко.       — Тебя радует это знание?       — А тебя нет?       — Жидовские манеры — вопросом на вопрос отвечать. А я ещё не знаю, что это за жизнь. Вдруг я перерожусь каким-нибудь камнем у дороги? Или веткой какого-нибудь идиотского дерева. Берёзы. В России. Опять.       — Веткой? Скромно. Целой берёзой. Да нет, из тебя берёза хуёвая выйдет. Ясень. А потом...       — Нет-нет-нет, не говори!       — ...тебя срубят, и ты будешь ясень-пень.       — Это отвратительно.       — Я знаю, я старался.       Они говорили тоже тихо и размеренно, Слава смеялся — не над шутками, нет уж, это было выше его сил, но ситуация ему казалась крайне ироничной. Он снова поймал себя на неловкости, вздохнул — без облегчения, чисто механически, и решил, что по приколу можно и дышать. Просто гонять воздух туда-сюда. Так больше похож на живого, а сейчас почему-то хотелось быть похожим. Такое возникло желание, сияющее мягко, ненавязчиво, откуда-то изнутри; не истеричное, не гневное, не завистливое, просто Славино собственное. И зачем останавливал себя всё время? Регулярно пытался вдохнуть, но одёргивал, как будто было нельзя. Нет, можно — не срабатывало так, как раньше, но точно же не запрещено.

пустота не может повредить пустоте.

      — «...Во благо всему живому».       — Всё?       — Всё.       — Нихуя себе.       — Да.

отвергнутые, они любовь заменили гневом.

      — Да я правда не хотел!       — Слав, ну что значит «не хотел»? Как ты не хотел, когда ты сжёг совершенно всё? Тихо так ещё пронёс, а до этого, если помнишь, устроил обстрел самый настоящий.       — Ты преувеличиваешь, я просто...       — Просто бросал в меня вещи! — Мирон со смехом закатил глаза, напяливая кроссовки и протягивая Славе бумаги, с которыми собрался пройтись по инстанциям. — Ещё раз скажи мне, вот эту — куда? У вас просто пиздец как всё сложно с этими документами, я ебал.       — Но не просто же так бросал. Я уже не помню почему, но я бы не стал просто так. Ты что-то сделал, значит, — полушутливо отнекиваясь, Славик искренне пытался припомнить, почему затеял ту драку, но толком не мог восстановить эти события. Ну, ёбнуло в голову что-то там.       — Да. Приехал.       — Ну извини, правда. Я всё, отстрелялся. Больше не буду. Ты лучше этот свой снобизм спрячь, когда придёшь к важной тётеньке, не ляпни там это «у вас». Не «у вас», а у нас, ты тоже тут застрял, между прочим. А-а! Да, моими стараниями, не надо, я знаю. Мне не стыдно.       — По голосу слышу, что стыдно. Но я бы и так остался. Смеёшься? Убегать от паранормальщины, которая всячески взаимодействует с тобой?       — Так бы поступил любой разумный человек. А ты? Готов променять всё на охуительные истории?       — Готов. А теперь ты должен сказать: «Беги, пока не поздно».       — Это я тебе уже говорил, а то, что ты не услышал, — не мои проблемы. Но теперь уже поздно. Раз вписался — досидишь со мной, — Слава так уверенно это ляпнул, что тут же быстро прикусил язык. — Досидишь же? По-братски.       — Досижу. А ты подумай ещё, что мы могли бы сделать. У тебя есть почва для размышлений, давай не будем ограничиваться смиренным ожиданием?       — Спасибо. Принесёшь мне снега?       — Снега?       — Да.       — Ладно. Ещё что-нибудь? Аленький цветочек?       — Я, по-твоему, что?.. — Слава почти подавился, не выбрав толком, как среагировать, заржать или возмутиться, но Мирон опередил, будто прочитав его мысли.       — Нет-нет, конечно, ты — Чудовище. Самое настоящее.       — Ауч. А ты тогда кто?       — А я — говорящие часы.       — Пиздуй, часы. Первым будешь во всех очередях в такую рань.

таков механизм, главное правило: отдавшись — преображаешься. кого распознал, кого принял в себя, в того и превращаешься.

      Мирон, наверное, уснул в очереди. Слава был уверен, что после бессонной ночи, посвящённой тихому, медленному, медитативному чтению он явно не в лучшей форме для похода за восстановлением справедливости. Но спать идти отказался, решив сутки так побыть. Мирона не было уже около пяти часов, и Слава извёлся, измаялся от скуки и от бесплодного перебора мыслей и идей. Нет, всё-таки первоначально он лишнего хватил, когда искренне посчитал, что лучше ему остаться одному. И что бы он один тут делал? Как бы проводил эти дни?       Можно было поиграть с котом или перебрать свои вещи перед тем, как они отправятся на помойку, а ещё — подменить книжки, те, что Мирон планировал выложить в обменник в парадной, так, просто из любви к искусству. Не из вредности, нет. Можно было смотреть в окно, размышлять о том, как строилась жизнь у людей в расположенном напротив отсеке дома. Но Слава делал что? Слава, обнаружив небольшой моточек скотча в ящике стола, старательно вырисовывал двумя гирляндами (чтобы пожирнее) хуй на кухонном окне. Думал сначала в спальне сделать, чтобы Мирон увидел ещё с улицы, но решил, что так будет честнее по отношению к людям, живущим напротив.       — Искусство должно быть наблюдаемо. Постоянно наблюдаемое искусство перерождается с каждым новым взглядом, брошенным на него даже невзначай...       — Даёшь интервью невидимому Дудю?.. О боже, Слава!       — Блять! — Слава аж подпрыгнул и выронил ножницы. — Я тебе говорил же, не подкрадывайся! Это невежливо.       — Давно мы вежливые? Щёлкни чайник. Ладно, я, кстати, не собирался ставить тебя в неловкую ситуацию. В целом, я с тобой согласен. Но что это такое?       — Красота?       — Не заставляй меня. Пусть висит, но, как бы...       — Снимешь потом. Как твои успехи?       — Мои? Ну, как тебе сказать, я только что нагребал на улице снег в пакеты и нёс это домой. На глазах у людей. Без объяснения причин.       — Гордо нёс?       — Спрашиваешь! В ванну вывалю. Да?       — Подожди, в пакеты? Сколько ты принёс?       — Ощущение, что весь. Много.       — Еба-а-а-ать, Мирон...       Они пересыпали в ванну снег, который заполнил её практически наполовину. Волк тут же прибежал посмотреть, запрыгнул на бортик ванны и стал принюхиваться к знакомой субстанции. Потянулся лапкой, но, чуть не наебнувшись в белую кучу, отдёрнул обратно.       — Ну что ты, непоседливое животное... На, — Слава, сев на колени рядом с ванной, запустил туда ладонь. Странное ощущение, он правда ожидал почувствовать холод, но это было сравнимо с тем, что он трогал пиксели. Как будто подтёртое ощущение холода деформировалось, позволило поймать отголоски текстуры. — Я бы сказал, что я трогаю пиксели. Лёгкий, почти невесомый песок, объёмный... Нет, не песок. Нет, как кинетический песок, да. Он липкий?       Слава сжал руку, и снег провалился сквозь ладонь.       — А, вот оно что...       — Не получилось? Липкий, — Мирон взял покрасневшими пальцами снег, который уже не чувствовался обжигающе холодным после получаса, проведённого в сугробе. — Липкий и как будто колючий немного.       — У тебя пальцы отмёрзнут.       — Не отмёрзнут.       — Какой ещё?       Мирон задумался, катал в ладонях неплотный снежок.       — У него как будто холодная аура, а сам он не холодный. Есть неплотная оболочка такая, но сам снег становится влажным в руках очень быстро. Ты говоришь — пиксели, но правда похоже на влажный песок. Он как колючий шарик с мелкими иголками, при этом гладкий, податливый, липкий, но не плотный. Ощущение воздушности выжимается из него довольно быстро. Обычный декабрьский снег.       — Обычный декабрьский снег! Знаешь, как для меня звучал «обычный декабрьский снег»? Просто «снег», — Слава фыркнул в ответ на чужое резюме. Мирон так про этот снег рассказывал, что по нему из уважения к красоте хотелось перестать ходить. Славик не без удовольствия вздыхал, следил взглядом за подлетающим вверх снежком, перехватывал у самой чужой ладони, замершей в ожидании.       — Эм... Так. Слава. Нет. Не вздумай. Слава. Детский сад. Слава! Играй в свой снег, он скоро растает! Слава, блять! — Мирон, быстро уловив чужие намерения (и тут же получив подтверждение своим мыслям в форме ехидного хихиканья), вскочил на ноги и снова чуть не уебался головой о раковину. Оглянулся, но сзади было только зеркало, в котором отражался его испуганный взгляд и светлое пятно, внутри которого летал вверх и вниз слепленный снежок.       — Тем более раз скоро растает! Что ты мне предлагаешь, куличики лепить? — Славик пожал плечами, отошёл на пару шагов и запустил в Мирона снежком, который рассыпался, ударившись в чужую грудь.       — Вот ты чёрт, — Мирон засмеялся и метнул в сторону открытой двери горсть, зачерпнув прямо из ванной, а после поспешил ретироваться из-под атаки.       — Куда? Нет, — Слава набрал полные ладони снега и не дал Мирону уйти далеко.

шагни навстречу и обними, поцелуй кровавую пасть.

      — Вся квартира залита.       — Не преувеличивай. Вот это, кстати, был настоящий обстрел. Просто чтобы ты голословно не заявлял там всякое разное.       — Это нечестно, потому что в тебя невозможно попасть!       — Но ты несколько раз попал. Считай, сделал невозможное. Есть чем гордиться. Он, конечно, пролетел сквозь меня, но ты попал, если тебе легче от этого.       — С удовольствием бы зарядил тебе в лицо и посмотрел бы, как ты отплёвываешься. И ещё раз бы попал, сразу двушечку.       — Расскажи, как это, когда снег попадает тебе в лицо?       — Фетишист ебучий. Это неприятно.       — Это весело.       — Это тебе весело.       — Мне — да. Тебе тоже было весело. Но прятаться на балконе — нечестно.       — Быть невидимым — честно?!       — Мне кажется, даже теория той справедливости, о которой мы говорим, непостижима. Даже при идеальных условиях.       — Это кто сказал? Это ты сказал?       — Ну да, а кто? Или у тебя уже галлюцинации? Я сказал.       — Слава, ты... у меня нет слов.

не торопись. тут некуда и незачем торопиться: ты умер.

      Мирон рано пошёл спать, надеясь выровнять режим обратно и войти хоть в какую-то колею. Под самый вечер Слава благородно отказался от их вечернего ритуала с чтением книг, тем более он ещё не до конца переварил прочитанное ночью. Обсуждать её они не стали, каждый забрал себе оттуда что-то своё.       — Разбуди меня если что, ладно? Если вдруг ты ещё что-то найдёшь. Как ты, кстати, нашёл телефон? Ой, а можешь выключить свет?       — О-о-о! Это, кстати, пиздец, а не история, я подумал, что я сам уже с ума съехал, прикинь? Короче, рассказываю, — Слава, выключив свет в спальне, сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и принялся в красках рассказывать, как он залипал себе спокойно на кухне, думал о своём, загробном, вспоминал Познера и думал, что же он скажет Богу, оказавшись перед ним, как вдруг яблоко заговорило с ним человеческим голосом, сказало, что надо следовать за ним. И Слава пошёл, а на половине пути оказалось, что пол — это лава, и пришлось преодолевать нечеловеческие препятствия, но Слава справился с ними, он же как раз не человек. Для того, чтобы добыть телефон, надо было ответить на три самые сложные загадки человечества, но Слава и так знал ответы: «срок два», «только "да"» и «хуй его знает». А потом, когда он телефон заполучил, оказалось, что не просто ларчик открывался, и его испытания длились до самого рассвета, пока во дворе колодца какой-то петух не прокричал: «Саня, скинь ключи!». Тогда магия рассеялась, и Слава смог добраться до истины, за которую боролся с полуночи и до самого утра.       — Ты мне пиздишь опять, — сквозь сон пробормотал Мирон с лёгкой улыбкой, но слушал он эту историю даже не пытаясь вычислить, какая часть из неё — правда, а какая — волшебная хуета, которую Славик вплетал в свой рассказ на ходу. «Сказочный долбаёб», — подумал Мирон прежде, чем провалиться в сон.       — Кто бы тебе ещё так пиздел, — беззлобно фыркнул Слава в ответ, поплотнее прикрыл форточку и пошёл на кухню. Где-то внутри билось мерное желание сидеть и смотреть в окна напротив.