Призрак коммунизма

      — Моя очередь. Оказавшись перед Богом, что ты ему скажешь?       — Я спрошу: «На кого ты подписан на онлифансе»?       — Вот долбаёб, я же серьёзно спрашиваю.       — Серьёзно, так и скажу!       И как-то так Слава об этом сказал, что никаких сомнений не осталось. Мирон выбил вопрос ещё два раза подряд, узнал, что в детстве Слава мечтал стать пиротехником, чтобы взрывать всё подряд и получать за это деньги, и оценил этот план довольно высоко. А ещё выяснилось, что больше всего Слава боялся неизвестности. Очень конкретной, наступающей на пятки.       — А при жизни больше всего боялся одиночества. И тащил в дом что попало.       — Жалеешь?       — Нет, — Слава легко ответил, пожал плечами и довольно честно улыбнулся. О чём жалеть, он-то был уверен, что всё делал правильно. Глупо было бы сейчас расстраиваться по этому поводу. Слава, правда, жил с уверенностью, что у него нормальные друзья, с которыми он в прекрасных отношениях. Хотя с кем-то так и было. Не так уж плохо. — Моя очередь.       Славик подумал, что ему очень любопытно спросить у Мирона, как бы тот проводил последние дни своей жизни. Самому Славе вот хотелось несколько определённых вещей. Книжки, снег, Новый год и постоянные дискуссии с увлечённым собеседником. Это Слава любил и сейчас цапался с Мироном за искусство и идеи с превеликим удовольствием. Не сказать, что подобные беседы на вписках отвечали его высокому вкусу, они, скорее, были односторонними.       — Последние дни своей жизни?.. — переспросил Мирон и даже как-то оживился, уставился на часы, тикающие над их головами. Он мог поклясться, что они с каждым днём становились немножечко громче и со своей задачей справлялись прекрасно: и Слава, и Мирон жили в режиме «memento mori» и лишь иногда выпадали оттуда в какие-нибудь беззаботные пару часов. Играли в какую-нибудь хуйню, отстаивали каждый свою литературу или музыку, смотрели что-то с комментариями критиков (Мирона, в основном) или Слава просто хуёвничал, а Мирон наблюдал за то и дело летающими в воздухе предметами, отвлекаясь от своей писанины. Мог бы уже привыкнуть, но это невозможно, это же настоящее чудо.       Его вот такие дни устраивали вполне. Чумовой жадности за Мироном никогда не наблюдалось. Он подумал о том, что последние дни своей жизни в призрачном обличие с удовольствием провёл бы в стенах родного дома, в месте, которому принадлежали самые тёплые воспоминания.       — Хотел бы сидеть, думать о вечном, да? — Славик уточнил на всякий случай, хмыкнув себе под нос и хитро прищурившись.       — Да, наверное. Проанализировать свои поступки, подумать о том, что было хорошего, вспомнить лучшие дни.       — Тебе было бы комфортно одному?       — М? Да. Я думаю, да, вполне.       — Не понравилось бы, если бы кто-то приехал, когда ты вот-вот сел познавать дзен и начал бы вдруг там жить?       — Слава, — Мирон, перебивая чужой смех, укоризненно нахмурился. — Я же не знал.       — Да ладно, я прикалываюсь. Я бы один не смог.       — Нет, это тебе так кажется только. Ты бы повыл денёчек, и дальше стало бы нормально.       ***       — А корм ты принёс, кстати?       — Ну ёб... Нет. Корм остался в подворотне.       — Ты завтра лучше закажи, не ходи никуда, у тебя как-то не очень хорошо получается, куда не сунешься, везде найдёшь себе приключения на жопу.       — Я надеюсь, себя ты тоже имеешь в виду.       — Себя — в первую очередь, — смеялся Славик.       Мирон про этот пакет даже не подумал. Пока добирался, мысленно благословил посольство Великобритании за оперативность и чёткость.       — Завтра что, продолжим поиски?       — У тебя есть ещё идеи? Ты что, разве не всё, что возможно уже предложил?       — Давай переберём вещи? И я потом отдам их твоей сестре. Это будет правильно. Ты не хочешь этого сам делать, окей, но ты можешь просто принять такое решение, а я сам сделаю потом. Вдруг это сработает?       — Не надо.       — Ну ладно, хорошо. Я тебя понял.       Мирон параллельно думал, что удалось почти невзначай уточнить, чисто для себя, Славино отношение к подобным инициативам, и понял, что не ошибался. Так он себе это и представлял приблизительно. В телефоне нераскрытой висела смска со всеми данными. При большом желании можно было всё устроить и тайком от Славы. Поставить его перед фактом и просто пережить этот тайфун. Но не хотелось за него принимать решение, он же и правда имел право на спокойные дни.       — Давай лучше посвятим время твоему исследованию. Подумаем, какие ещё могут быть особенности интересные.       — Например?       — Например, просчитаем вероятность существования рая.       — О, ты вдруг захотел в рай? Ты думаешь, всё в этом конфессиональном потоке?       — А ты думаешь, всё как у буддистов?       — Надеюсь, не как у ацтеков.       — Блин, вот я буду ржать, если на самом деле всё окажется как у всяких там племён.       — Ставлю на Вальгаллу. Люди, обречённые в один день сидеть в очередях, чтобы вопрос задать, а в другой — попадать под санкции, потому что просто в подворотню зашёл... Достойному воину — достойная смерть.       — Как ты сейчас изящно прокатился по больной мозоли... Нежно-нежно, почти незаметно, — Слава прикинулся умирающим.       — Ущемился?       — Немножечко да.       Они время от времени вели такие разговоры. Короткие — просто обмен подъёбками или идеями касательно происходящего в загробной жизни. Быстрые, осторожные или не очень, подобные обсуждения никогда не затягивались.       Мирон крутанул волчок и подумал, что очень хотел спросить Славу о том, что тот больше всего в жизни любил. Но почему-то этот вопрос казался даже более неловким, чем возникший совершенно стихийно: «А как бы ты хотел умереть?» Волчок крутился, и крутился, и крутился. Слава смотрел на него заворожённо, не отводя взгляд, а Мирон вздохнул и через минуту просто снял его рукой со стола, убрав в карман. Нет так нет.       — Кажется, квиз окончен.       — Ты задал на один вопрос больше, чем я! Я хотел отыграться.       — Можешь задать утешительный вопрос.       — Ты вот колёса бросил пить, и кукухой, кажется, можешь отлететь, да? Расскажи, чем ты болеешь?       Мирон аж замер в проёме кухни. Странное у Славы было представление о дополнительных вопросах. Он тут же пожалел, что не задал свой, ну раз они тут так по душам беседуют.       — Биполярное аффективное расстройство, — не моргнув, Мирон обернулся и так посмотрел в пространство, что Славе тут же перехотелось что-либо спрашивать вообще.       — А, понял. Нетактично. Сорян.       — Ничего страшного. Спокойной ночи.       Славе всё равно было неуютно, но он как-то просто не сообразил, что это может быть нетактично, ему-то что уже, у него впереди — вечность, и думать о таких мелочах потихоньку отвыкал. Он немного совсем помучался совестью, а потом решил, что вообще ничего плохого в виду не имел, и успокоился.       ***       Диляра позвонила так неожиданно, Мирон оказался совсем не готов. Он поднял трубку на автомате, даже не посмотрев, и тут же осёкся.       — Привет.       — Привет.       — Как ты?       — Нормально, спасибо. А ты?       — В порядке. Скучаю по тебе, вообще-то. Подумала, что, может, мы поговорим и придумаем что-нибудь вместе... Может, найдём тебе врача, который поможет, оставим пока эту квартиру. Завтра Рождество, мы собирались провести его вдвоём, у нас бронь в загородном доме, и друзья приедут вечером. Если не хочешь, можем ничего не отмечать, конечно, я понимаю, ты сейчас не в лучшей форме, и...       — Стой-стой, нет, Диля... Слушай, это классно, что ты готова поговорить, но смотри как получается: я сдаваться врачам не намерен, потому что я ни разу не сумасшедший, как ты считаешь. Большое тебе спасибо за заботу, но...       — Злишься? Я слышу по голосу, злишься. Имеешь полное право, Мирон, послушай, я испугалась. И разозлилась, что ничего не могу поделать. Прости, я просто... Давай поговорим? Я готова тебя выслушать и...       — И поверить мне?       — Во что поверить? В полтергейст?       — Это не полтергейст, это... Нет, а какая разница?       — Ладно, я поняла, что тебя задевает, правда. Мирон, ну если тебе это очень важно, я готова тебе поверить, но ты тогда тоже пойди на уступку, покажись врачу?       — Нет, подожди. Ты, кажется, не поняла. Диляр, я не пытаюсь договариваться с тобой. Ты мне правда дорогой человек и очень симпатичная женщина, и...       — Очень симпатичная женщина!.. — случайно, не сумев сдержать порыв, повторил за ним Слава, сделав страшные глаза. Этого Мирон не увидел, но голос из пустоты просто сочился интонацией в стиле: «давай, расхуярь тут всё». Диляра на том конце трубки звучала приблизительно точно так же.       — Мне важно, чтобы ты была счастлива. Если ты не можешь мне верить, чувствуешь тревогу за моё состояние, считаешь, что я приблизительно настолько плох, что так со мной разговариваешь, даже не пытаясь поверить, о чём речь? Давай возьмём паузу, хорошо? До января. Я прилечу в первых числах, и мы всё решим. По телефону я не хочу сейчас это обсуждать.       Паузу Диляра решила взять прямо сейчас, и часовая стрелка отсчитала полторы минуты напряжённого молчания, Мирон слышал её дыхание, почти не сбившееся, почти ровное. Ему не хотелось сейчас принимать решение. Сегодня у всех в Лондоне был сочельник. Никому не хотелось в такой вечер находиться с близкими в сложных отношениях, и Диля честно пыталась что-то поправить, но у Мирона было две причины на то, чтобы отложить разговор. Первая: выбирать между отношениями, ровными, стабильными и тёплыми и тем, что тут у человека последние дни отсчитывались, было просто невозможно. Если бы Мирон сейчас улетел, сказав Славке: «Ну ты тут дальше сам как-нибудь», он бы себе потом этого мог и не простить. И вторая: всё-таки личный интерес играл свою роль. Мирон так себя чувствовал вчера на улице, совершенно по-особенному: в зимнем Питере, с секретом, спрятанным где-то в глубине глаз, уже прижившимся, ассимилированным. Славик показал ему что-то очень-очень важное, и теперь он на мир смотрел несколько иначе. А это дорого стоило.       — Хорошо. Давай сделаем так. На праздники я уеду.       — Договорились, тогда так. Все брони и подарки я оплачу, не переживай.       — Мирон! Ты же понимаешь, что я совсем не об этом...       — Да, извини. Я имею в виду, что это само собой разумеется, я выразился через жопу просто. Мне тоже неприятно, что всё так, но давай не будем усугублять?       — Конечно не будем. Решим всё, когда ты вернёшься.       — Да. Счастливого тебе Рождества.       — И тебе. Осторожнее там.       Слава подслушивал вполне открыто — до звонка они с Мироном на кухне проводили эксперименты, проверяя, действует ли на Славу соль и всё такое. Рассказам о ладане Мирон, например, очень удивился и решил выяснить, а есть ли что-то ещё, способное привнести дискомфорт, или ограничить его движения, или что-то подобное.       Соль не сработала, но Слава всё равно остался сидеть в насыпанном на полу кухни кругу — так он чувствовал себя героем какого-то всратого фильма, и не просто героем, а основным антагонистом. Атмосфера была как в лучших сумасшедших домах страны, и даже ехать никуда не надо. И вот он сидел и слушал, как те разговаривали, злились друг на друга и переживали, но всё равно сохраняли уважительный тон и пытались найти компромисс. Не орали, а взяли паузу.       — Вы просто как из рекламы майонеза, — нарочито громко прошептал Слава, пока Мирон бродил взглядом по потолку в ожидании ответа Диляры. Он не сдержал смешок, но тут же нахмурился и покачал головой. И конец этой беседы, конечно, Славу впечатлил. — Ну вы даёте.       — Что?       — Разговариваете как дрессированные.       — В смысле?       — А где это всё: ты меня не слышишь, ты меня не понимаешь, пошёл на хуй, иди лечись? Где душа? Где жизнь?       Ему правда было не совсем понятно, как так можно. Мирон не вёлся ни на заботу, ни на мягкие угрозы, ни на манипуляции, вообще его ничего не брало. Слава в очередной раз удивился тому, где в нём это всё помещалось?       — Ты всегда так разговаривал в отношениях? Через «иди лечись»?       — Ну... Нет, не совсем, но... Ну почти так. Ну так это нормально, это же страсть, все дела.       — Нет, Слав, это какая-то хуйня, а не страсть. Страсть не заставляет тебя давить на другого человека, страсть про желания другого спектра.       — Я не знаю уже, на самом деле. Мне сложно сказать, мы пытались разговаривать, но почему-то не выходило. Я до сих пор не понимаю почему.       — Почему вы расстались?       — Она ушла. Сказала, что устала и что больше не может.       — Что ты такого делал? Если можно спросить.       — Да можно. Ничего, понимаешь, не делал. Просто жил.       — А-а. Когда так не совпадает, получается очень обидно. Ты расстроился?       — Я сначала думал, что нет, наоборот, ушёл в загул, в работу, в тусовки. Потом понял, что да, это... было не просто.       Мирон не стал больше ничего спрашивать. Ему не хотелось напоминать о чём-то, с чем, возможно, не удалось смириться. Слава уже отпустил эту историю — слишком долго в ней просидел и слишком усердно искал объяснения очевидным вещам, грузиться больше не хотелось.       — Так что? Рассказывай. Какие на запах мандарины?       И Мирон усердно выдумывал всякие описательные эпитеты, чтобы попытаться передать Славе, чем пахли большие неуклюжие мандарины с толстой корочкой.       ***       К вечеру Мирон закрыл свои записи и потёр руками глаза. Он уже приблизительно понимал, как собрать всю имеющуюся информацию в более-менее стройную систему. Сидел над раскладками, рисовал схемы, считал какие-то там коэффициенты. Вертел на хую методологию процесса и его классические алгоритмы, просто делал, что в голову приходило, не особо разбирая, что важно, а что — вторично.       — Слав, а ты не будешь против, если я прям про тебя и напишу? Ну, я хочу, чтобы там были реальные примеры, не просто описания схематичные, а ещё и демонстрационные вставки такие, текстовые иллюстрации, чтобы читать не только владеющие языком специфики могли, а все. Это будет гипотетическое привидение, и его будут звать «Слава». Хочешь?       — Хочешь опозорить меня на всю страну?       — Почему опозорить? Это же охуенно. Все о тебе узнают. Останешься в памяти людей, таким вот образом. Это либо будет гениально, либо — полный провал, и тебе оба варианта, кажется, подходят.       — Не пиши только, как я умер.       — Не буду, ладно. А что надо написать?       — Надо написать, что я был выдающимся умом современности, непризнанным гением и... умер от чахотки. Или туберкулёза.       — Пошлятина какая, давай лучше напишем, что ты умер от смеха, например. Над собственной шуткой. Можем даже указать, какой именно. Это звучит достойно.       — А ты шаришь, — рассмеялся Славик, который и правда бы не отказался подобным образом войти в литературу. Ну, если Мирон, конечно, не запорет свою идею и не загремит с рукописью наперевес в дурку. Хотя в остальном он выглядел совершенно нормально, разве что немного устало.       — Договорились.       Мирон пошёл спать, а Слава тайком прошмыгнул к нему в комнату, когда оттуда послышалось мерное сонное дыхание, и сел рядом с диваном. Это довольно крипово, конечно, подглядывать за спящим человеком, но сегодня Слава почему-то отчаянно скучал по сновидениям. Как будто у него было новое желание каждый день. То запах, то ощущения, то состояния. Спать хотелось очень — не вырубиться, а именно провалиться в какой-нибудь дебильный сон, совсем дурной.       Потоки мыслей текли параллельно, периодически переплетаясь друг с другом. Слава вспоминал, что ему снилось при жизни. Картинки он легко воспроизводил в памяти, ощущения подтягивались следом. Любил это чувство, когда переживал во сне какой-нибудь апокалипсис и просыпался с полным ощущением, что удалось оттуда спастись, пусть и так по-читерски, это облегчение дорогого стоило. Славе бы точно снилось, например, это яблоко. Или сны о жизни. Или кошмар о том, что Мирон сжигал на той же плите килограмм ладана, и вся квартира пропитывалась этим дымом. Но это было бы больше глупостью, чем кошмаром. Чем дальше, тем больше Слава понимал, что, окружай его при жизни такие люди, как Мирон, он бы вряд ли оказался бы в таком положении. За эти несколько дней он у Мирона многому научился, понял это просто не сразу. И Слава бы никогда ему об этом не сказал. Зачем? Кому оно надо?       — Нет, Слав, не надо, — пробормотал едва различимо Мирон сквозь сон, перевернувшись на другой бок.       У Славика тут же сами собой вздёрнулись брови в удивлении, и он сдавленно хохотнул. Чисто из уважения захотелось выйти из комнаты, сомнамбулические монологи — это всё-таки личное. Но вот из жгучего любопытства хотелось остаться, а Слава вот-вот принял решение ни в чём себе в последние дни не отказывать.