Призрак коммунизма

      — Я хочу, чтобы ты разрешил мне перевести денег твоей сестре. Слав! Ну послушай...       Слава старательно слушал, с трудом сдерживая себя, чтобы не перебить Мирона и не прервать его сопливую речь о том, что это может быть важным и бла-бла-бла. Уговаривал как себя. Так старательно, так отчаянно. Сразу со всех козырей пошёл: и с того, что это карточный долг, и о том, что это может быть незавершённым делом, и не забыл ткнуть носом в то, что сестра не виновата в его вот такой вот безалаберности. Славин взгляд с протестующего сменился отстранённым, потом вымученным, а потом Слава упёрся лбом в кухонный стол.       — О, а можешь провалиться внутрь?       Слава только подумал об этом, напрягся самую малость и правда провалился, а Мирон вскочил сразу следом, потому что ноги тут же обдало холодом.       — Мирон! — Слава быстро сел на место, откинулся на спинку и уставился на него недовольно. От таких разговоров он начинал рябить. В радиусе дециметра от него появлялись искажения, воздух таял, будто от нагретого асфальта в сорокоградусную жару. — Ладно, только оставь меня уже в покое.       — Класс. Спасибо, — Мирон только улыбнулся, решив забрать согласие и больше не тыкать в это место. Согласились — и всё. Слава мог расстроиться и забрать своё разрешение обратно. С другой стороны... И тут Мирон поймал себя на совершенно блядской, отвратительной ему при ближайшем рассмотрении мысли. Он поднял бровь, самому себе удивившись, но списал это на какую-то хуйню, которую Слава ляпнул в очередной раз.       ***       Играть на желания было весело. Слава заставил Мирона записать Женьке минутное голосовое о том, что у него по квартире летают все вещи и что на стенах появляются пятна крови. Мирон с проступающей в глазах лёгкой, невызревшей ненавистью смотрел на Славу, пока записывал голосовое максимально спокойным тоном.       — А что ты на меня так смотришь? Сам же сказал — что угодно.       — Она же приедет завтра, Слав...       — Ой...       — ...а если ей понравится, ты её не заставишь уехать.       — ...это я не подумал.       — Вот именно. Ну... Придётся показывать фокусы, иначе она вызовет мне дурку прямо сюда.       — Да скажи, что бухой был. Или обожрался дешёвых влажных питерских спидов. Ну или мог бы не делать, я бы не стал устраивать истерики! Ну удали, она же не слушала ещё? Удаляй-удаляй!..       Когда выиграл Мирон, Славе пришлось напялить на себя простыню и изображать привидение с моторчиком. Мирон снял на телефон, клятвенно обещая (и самому себе, в первую очередь) никому не показывать и нигде не использовать. Он и не собирался, хотя мог бы. Возможно, был бы смысл приложить это видео к околонаучному труду, который он готовил, но велика вероятность облома такого аргумента, а во-вторых, не настолько нужно, чтобы ему поверили.       Чем дальше, тем больше хотелось писать именно так, как Слава говорил, со всякими там разными дебильными деталями про чертей и про сопли из эктоплазмы, или про то, как Слава всосал весь полынный дым в квартире. Про суперспособности наврать и про полёты над потолком, про многорукость и про список грехов и достижений справа и слева от головы соответственно.       Слава чего только не придумывал, такую хуйню иногда городил, что у Мирона создавалось впечатление, что это не взрослый парень перед ним сидел, а какой-нибудь пятилетний пацан, увлёкшийся рассказом о происходящей в живом режиме игре: «...А когда наступает ночь, привидения со всех соседних квартир начинают петь. Серьёзно, и лучше это никому не слышать, потому что это просто душераздирающе. Это какая-то мёртвая активистка со второго этажа хором, говорит, руководила в каком-то ДК. Пиши-пиши, пусть все знают, какой у твоих соседей отвратительный и вкус, и слух, и голос».       — Ладно, моя очередь. Я знаю, что ты пишешь стихи. Заглядывал тебе через плечо пару раз, не смотри на меня так. Не смотри! Раз мне выпала такая возможность, я готов сейчас потратить эти знания и схавать твой презрительный взгляд. Почитай. Ну одно!       Мирон недовольно засопел, но встал и направился к своей записной книжке. Он выбирал ещё какое-то время, пока Славик терпеливо рассматривал обои, и зачитал ему небольшой отрывок из последнего.       — Ведь тот, кто в детстве, как цепку и амулет таскал клеймо жертвы с самооценкою на нуле долгих несколько лет после всю жизнь стоит перед выбором: сдаться, измениться внутри либо...       — ...стать пидором.       — Ой, иди на хуй. Я тебе больше ничего не покажу.       — Да классно, чего ты! Заебал, не душни. Круто написано.       Разошлись только под самое утро, когда у Мирона осталось единственное желание — лечь спать. Он его честно выиграл и чуть не уснул прямо на кухонном диване, пока допивал чай. Слава его разбудил, осторожно коснувшись плеча и окатив Мирона прохладной волной.       — Блин, вот ты летом был бы просто незаменимый, — Мирон поёжился, открывая глаза и разглядывая Славу. Тот казался каким-то смазанным, будто качество картинки резко упало.       Он тоже устал. По собственным ощущениям, больше задолбался от собственного чувства. Оно как будто раздражёнными шагами меряло его внутренний мир, останавливалось где-то на уровне груди каждый раз, смотрело на Славу изнутри как-то укоризненно-выжидающе, потом выразительно цокало, качало головой и шло дальше. Чувство было странным, в нём читалась и какая-то светлая грусть, и насмешка над самим собой, и очень высокий уровень какого-то рационального несогласия с происходящим.       — Тут летом не жарко, кстати, если тебе интересно. А весной начинает цвести балкон. Там трава какая-то растёт. И одуванчики. Прикинь? Ладно. Спокойной ночи, — Слава почти растворился в темноте коридора и сам заметил наконец, что как-то размылся в пространстве.       ***       Славик был на удивление самостоятельным. Сам умер, сам доебался до Мирона, сам к нему пристал, теперь сам гонял тоску по этому своему отвратительному чувству. Оно было кристально чистое и невинное совершенно. Славе хотелось сидеть с Мироном рядом, раздражать его тупыми вопросами, участвовать в его дурацких экспериментах, типа того, что он пару дней назад устроил, и Слава упорно делал вид, что не помнит ни о каких неисполненных желаниях и неоконченных делах. Мирон своё честно выигранное исполнять тоже не спешил. Они разговаривали о том, что ещё можно было бы успеть изучить.       — Как ты, например, сидишь?       — Приблизительно так, как ты меня слушаешь. Жопой.       — А стакан тогда почему не мог взять? То есть у тебя в одном месте плотность выше, чем в другом?       — У тебя в одном месте шило размером с галактику, что ты доебался до меня, я понять не могу?       — Ну почему ты не проваливаешься сквозь пол мне понятно, потому что ты не проходишь сквозь внешние стены. Почему ты удерживаешься, например, на диване, но не можешь взять стакан?       — Ну, я уверен, что ты точно найдёшь этому достойное объяснение.       Мирон искал и даже что-то находил, но параллельно ему не давала покоя мысль о том, что нельзя больше играть ни на вопросы, ни на желания, потому что после этих игр невинных Мирон по полночи думал и никак не мог нормально заснуть. Ему лезли в голову образы какой-то нереалистичной жизни, кукольной, ненастоящей, уже поджидающей его у трапа самолёта. Она его примет в свои липкие, тёплые, болотистые объятия, и Мирон снова похоронится в ней.       У него было полное ощущение, что они со Славиком будто соседи по колледжу. Восторженные энтузиасты с совместной лабораторной работой, и Мирон этим проектом как будто увлечён до значительной степени, до такой, что тратил вообще всё время на эту работу. Но не настолько, чтобы не заметить, если бы напарник вдруг сменился или пропал, нет. Утренние препирания со Славой стали традиционнее пережжённого кофе, и Мирон в очередной уже раз подумал, что хотел бы встретить его в жизни — этих дней явно недостаточно.       Возле него можно было просто сидеть и наблюдать за его переменами. Как будто Славу надо сначала выманивать потихоньку, потом приучать к своему присутствию. Сидеть, выжидать и наблюдать. И только потом, когда Слава осваивался, можно было с ним по-человечески разговаривать. Иногда даже слишком по-человечески. Теперь, когда его, ко всему прочему, ещё и видно, спорить с ним стало гораздо удобнее. Мирон размышлял и прикидывал, сколько всего они могли бы придумать интересного.       Он корил себя за ужасную эгоистичность. Ради своих изысканий в творческом и научном полях, готов искренне хотеть, чтобы человек не обрёл вечный покой. Или как там это всё работает? Фантазии забредали далеко, дальше положенного, и Мирон начинал тяжело вздыхать в расслабленном полусне. Он за собой такой безжалостности не замечал раньше и всё никак не мог понять, ну что вдруг произошло? Являлся всё это время рациональным моралистом просто потому, что не стоял ни перед каким настоящим моральным выбором? Ему было всё равно? А сейчас что изменилось? Это уже другой голос, не тот, который подбивал на решения из небезопасного любопытства. Этот звучал абсолютно честно, Мирон верил ему безоговорочно: «Просто хочу».       ***       Весь день был глупым. Мирон проходил два часа в поисках тех самых полынных вонючек и принёс домой, кажется, годовой запас. По дороге он старательно пытался мириться с тем, что за ближайшие дни полынью провоняет приблизительно всё.       — Мирон, ты просто лучший барыга на районе, — Слава совершенно искренне поблагодарил и подумал, что если он запалит эту штучку, то все мысли сложные рассосутся сами собой.       — Ты полупрозрачный, ты в курсе?       — Да, у меня так батарейка садится, — Славик улыбнулся и посмотрел на Мирона сквозь свою ладонь.       — В каком смысле? — негромко уточнил Мирон, почему-то сразу посчитав, что Слава говорил в общем и целом.       — Ну, это... когда тратишь слишком много энергии, такое случается, я же рассказывал.       — Я подумал, знаешь, что? Может быть, мы можем снять о тебе сюжет?       — Блин, нет. Мирон, ну отстань от меня со своими гиперактивностями, я тебя очень прошу. Можно я просто спокойно тут досижу, и всё? Давай почитаю тебе Сэлинджера твоего, хочешь? А, или у тебя другие планы на вечер? — Слава покосился на бутылку вискаря, которую Мирон достал из пакета.       — Ты поймал полный дзен, я смотрю. Ничего не хочешь, — Мирон открутил крышку и поднёс бутылку к носу. — Цитрусовый и... мокрое дерево. Глубокий запах, но не густой, почти невесомый.       — А на вкус? — Слава снова уселся на спинку дивана, прислонился спиной к стене и чуть не провалился внутрь, вспомнив о том, как Мирон провернул с его сознанием ту фишку со столом. Выругался коротко и старательно задумался о другом, наблюдая за Мироном, который наливал себе виски.       — Ну вкус... Дубовые нотки. Что, в целом, неудивительно, поскольку...       — Без экспертных комментариев, пожалуйста.       — Послевкусие яркое. Я бы сказал, немного навязчивое. Лёгкое, не сладкое, с идеально выдержанной горьковатой полосой вкуса. Не знаю, как сказать. Нормальный вискарь.       ***       Мирон сидел на диване, привалившись спиной к бортику и вытянув ноги. Практически напротив Славы, так и оставшегося на спинке дивана. В чужом взгляде нет-нет да скользила печаль, и Мирон невероятно восхищался подобным преображением: от абсолютного хаоса до охлаждённого спокойствия.       Они молчали какое-то время, перекатывая между собой тяжёлым шаром для боулинга это напряжение. Оно присутствовало, и пусть каждый из них трактовал его по-своему, и каждый, конечно же, знал причину своей собственной неловкости, разрешения внутреннего незаданного вопроса ни у одного, ни у другого не находилось.       — Расскажи мне про Лондон?       И Мирон рассказывал Славке про свой Лондон, а Слава залипал в окно, на падающие хлопьями снежинки и думал о том, одинаковый ли снег в России и в Англии? Такой же? Он включился обратно, когда Мирон начал травить какую-то байку из старта своей карьеры, о том, как приходилось работать решалой.       — Ты?       — Нет, Слав, это не то, что ты подумал, — Мирон смеялся и объяснял в лицах, как приблизительно выглядела работа личного консультанта по особо забористым делам.       — Чего ради ты это всё бросил?       — Ради работы.       — Это как надо любить свою работу!..       — Ты себе даже не представляешь! Но ты же представляешь?       — То есть?       — Ты же точно что-то любил. Вот так вот, совсем, с головой.       Слава отскочил в свои мысли тут же, потеряв взгляд. Мирон так в этом уверен, и почему, спрашивается? А если нет? Если Слава всю жизнь был не про любовь, а про попытку заткнуть вечноголодный внутренний провал? Что если так?       — Что, пришла пора вести задушевные разговоры? — вместо ответа он расплылся в гиенистой улыбке, практически проигнорировав суть вопроса.       — Да, — просто ответил Мирон, глядя на него прямо и без всяких. Он допил вискарь в один глоток прежде, чем закончить мысль. — Да ладно тебе, подумаешь. Обычно люди говорят про политику, про религию или про личное.       — Ну вот Навальный, например...       — Вот ты чертила, — Мирон улыбнулся, не собираясь заставлять Славу говорить. В конце концов, он и так залез во всю его жизнедеятельность с головой, засунул свой любопытный нос во все возможные области, лишив бедное привидение личного пространства окончательно. Сам Мирон неловкости от чужого присутствия по какой-то причине не испытывал, ровно с того момента, как из квартиры испарилось это мутное тревожное наполнение.       И он слушал про политику что-то — ему не очень интересна суть, он наблюдал за тем, как Слава говорил. У него глаза как будто подсвеченные в тусклом свете бра, и выглядел так, будто говорит не про обстановку в социуме, а защищался на страшном суде. С таким приблизительно рвением было бы здорово подходить к вопросу о спасении души, и от подобного комментария ему очень сложно удержаться.       — Слушай, Мирошкин, — Слава в ответ закатил глаза и расплылся в холодной и неприятной улыбке. — Тебе же знакомо это желание — уснуть и не проснуться с утра пораньше? У меня сейчас такое ощущение, что я вымотался за последний месяц больше, чем за всю жизнь. Ты хочешь по душам поговорить — я тебя слушаю. Ещё могу дать бесплатный совет.       — Какой?       — Тебя заинтересовать — как ребёнка наебать конфетой. Не знаю, какой, надо сначала понять, что за история.       Кухня была вся окутана прозрачным дымом. От полыни у Мирона начинало стучать в висках, и это очень отвлекало, но он всё равно решил рассказывать. С самого начала — он отвечал на вопрос про биполярку, заданный раньше. Под это дело вискарь подходил как нельзя лучше, и вдруг Мирон нашарил в себе искреннее пронзительное желание нажраться в полное говно. Его восторг замешался с неотвратимостью надвигающихся перемен, которые маячили уже буквально на самом краешке сознания.       — Историческая хуйня, — Мирон повертел в руках бокал, моргнул и усмехнулся. — Сижу на кухне со своим домовым привидением, рассказываю ему о планах на жизнь. Декабрь, вечер, последний понедельник года. Кто бы мог подумать.       — Домовое?       — Да. Домовое. Баба Маша так сказала.       — Ещё что баба Маша сказала?       — Ещё она сказала… — Мирон вдруг нашарил замечательный обходной путь Славкиного сарказма. Он просто отвечал на поставленный вопрос, игнорируя тон, с которым тот был задан. — Что у меня такая судьба — находить приключения на свою жопу. И я даже не знаю, представляешь... Я думаю, в последние дни, что я даже не знаю, сможет ли что-нибудь перебить послевкусие этой истории. Просто представь себе: ты сталкиваешься нос к носу с жизнью после смерти, и... Что вообще может впечатлить сильнее?       Слава слушал это внезапное откровение, уже совсем забыв о том, что упёртости Мирона можно было позавидовать. Если он решил, что никуда не уедет из квартиры, которая на него нападает и будет всё, что ему захочется, игнорировать, то ничего его не остановит. Такая же ситуация, судя по всему, с желанием поговорить о вечном. Сейчас Слава слушал внимательно, ловил каждое слово, и оно гулко отзывалось где-то внутри. Ну да, конечно.       Чувствовать себя феноменом было как-то странно. Ему не нравилось, хотелось с Мироном поспорить, но что тут скажешь? Мирон переживал о своих впечатлениях в будущей жизни. Слава слушал и пропитывался несправедливостью. Ему же сначала казалось, что нет ничего хуже, чем просто оказаться запертым в этой квартире без возможности выйти. Потом он был уверен, что ничего хуже, чем оказаться запертым в этой квартире с Мироном и его Сэлинджером, точно не может быть. Хуже некуда. Но это Слава недооценил иронию судьбы, и она показала, насколько он недооценил ситуацию, в которой застрял: оказаться запертым в этой квартире с Мироном, к которому у него из благодарности и безысходности проросла тёплая привязанность, какое-никакое доверие и острое желание потрогать пальцами татуировку на чужой шее. Влюбиться за пару дней до... И вот это могло бы быть крайней точкой. Очень, к зависти Мирона, впечатляющей. Но нет. Конечно, нет, и Славина судьба была бы не Славиной, если бы не этот последний штрих, завершающий картину: оказаться запертым в квартире с Мироном, который ему так болезненно важен в любой своей форме, к которому Слава привык, с которым мог говорить сутками напролёт, с которым хотел бы тут остаться без подсчёта времени, так нетактично напоминающем о себе; с Мироном, который считал его просто безумно интересным объектом для наблюдений и изучения. Потому что Мирон в любую свободную минуту, не затыкаясь, говорил о своей работе.       Вчера ещё всё было нормально, сегодня несправедливость жглась, как ладан, не давая и слова сказать. А хуле уж тут скажешь? Оставалось сидеть, молчать, залипать в стену и создавать впечатление человека, действительно постигшего дзен. Хуй знает, за что ему это всё?       Это был странный день. Глупый какой-то. Весь потраченный на грустные переглядки и задумчивые паузы. Слава слушал Мирона, который треть бутылки уже в себя всосал и выдавал красивые, мажорные и зажиточные претензии к течению жизни — разве он много просил? Только продлить это знакомство с потусторонним. Мирон не переставал говорить, когда поднялся поправить фонарики, чтобы хуй светился из окна симметричнее, и когда менял Волку воду и корм.       — Мирон, остановись, пожалуйста.       — М? Загрузил тебя? Извини.       — Нет, я просто... — Слава сражался с зажигалкой, намереваясь ещё одну палочку поджечь. Первая прогорела и выветрилась, растворила вместе с собой расслабляющий дымок. — Я думаю, ты это делаешь специально. Что ты мне лечишь про счастливую жизнь, полную дрочки на свою собственную работу? Ты лучше расскажи, почему ты бухаешь так.       — А с чего ты взял, что я бухаю?       — Ну, прибухиваешь. Около того.       Мирон действительно чуть-чуть переходил границы своей нормы, самую малость. Немножечко. В те моменты, когда его невыносимо грызло изнутри ощущение неправильности происходящего. Он смотрел на Славу и небыстро моргал, разглядывал его пристально и цепко. В конце концов, хмыкнул, как будто сдался, признал, что Слава его раскусил, и нырнул взглядом в стакан.