Призрак коммунизма

      — ...А потом... Представляешь, потом я купил кольцо. Но не сделал ей предложение. Почему-то оттягивал всё, отвлекался на что-то, хотел кольцо поменять на другое, или слишком много рабочих дел было, не до подготовки. Теперь бы так не сделал, — Мирон сидел на полу, прислонившись затылком к холодному кафелю. Славик с дивана перебрался на подоконник, то и дело кидал взгляды на окна мира, ставшего для него параллельным.       — Это ты просто чувствовал, что не судьба, — безжалостно хмыкнул Слава, который, на самом деле, с большим сочувствием Мирона слушал. Ему так и не стало до конца ясно, что у Мирона было с Дилярой. Рассказывал он про неё не как про «ту-самую-бывшую», нет, спокойно, как будто досады во всём этом было больше, чем сожаления.       — Наверное, — пожал плечами Мирон и потянулся к бутылке. К трём часам утра осталось приблизительно на четыре стакана. Ему было просто о-ху-ен-но. Просто в е л и к о л е п н о. Слава выглядел практически восьмибитным, как свидетель с криминальной программы на НТВ, которого заблюрили квадратиками. Это Мирона забавляло неимоверно.       — Реально, как будто качество двести сорок!       — Ты просто далеко сидишь.       — Подойди поближе.       — Тебе надо, ты подойди, — буркнул Слава и отвернулся к окну. Он посмотрел наискосок, чуть ниже середины дома было очень яркое окно с ультрафиолетовой лампой. Губы дёрнулись в ухмылке, и он запалил очередную вонючку. В кухне практически висел полынный кумар, и Слава, глядя на то, как у Мирона уже глаза слезятся, великодушно открыл форточку. Он и сам был такой мягкий-мягкий, совсем поплывший, несмотря на язвительные вкрапления. Как будто ничего не могло его выбить из равновесия.       Мирон крепко держался за бутылку, пока пытался встать, а Слава со смехом наблюдал за осторожной акробатикой, поддерживал Мирона со своего места, а тот валился на пол от смеха — Слава махал руками, и кричал, что Мирон сильный, Мирон справится, Мирон матёрый, Мирон целеустремлённый, и все остальные мотивационные слова, которые мог вспомнить. А Мирон был в ахуе от вертолётов. Стол предательски наклонился в его сторону, исключительно в его видении картины мира, но ему и этого хватило. Пока он сидел, всё было более-менее ровно, так что надо было срочно занять предыдущее положение.       — Ну что ж ты, фраер, сдал назад?       — Готов штрафануться.       — С тебя желание.       — Не любое!       — Не любое. Три на выбор тебе предложу. Справедливо?       — Если ты меня не наёбываешь, то справедливо.       — Забились.       — Забились. А знаешь, это тоже не последнее дело, — Мирон закурил сигарету и расслабился в том положении, в котором сидел, откинулся на стену и подтянул под себя одну ногу. Он был не совсем в говно, просто внутренние системы подводили. Сознание его блуждало где-то совсем близко, не успев убежать и потеряться. Он потёр пальцами переносицу, словно бы Славик утомил его глупыми вопросами, и пояснил, что имел в виду: — Бухать до четырёх утра и нюхать полынь. У меня, кажется, будет отравление.       — Об этом мы подумаем завтра.       — Слав.       — А?       — Хуй на.       — Ой, иди ты...       ***       На кухне было темно, и Мирона клонило в сон, но он упрямо хмурился, всматриваясь в Славу и пытаясь формулировать свои не самые сложные мысли.       — А почему тебе так интересно?       — Что именно? — Слава сказал это настолько натурально-удивлённым тоном, что сам себе поверил.       — Про Диляру. Ты же спросил.       — Да... Любопытно, кто вообще сможет жить с таким душнилой как ты! Тебе же с ней прикольно? Я бы на твоём месте время тут не терял, летел бы к ней.       — Вот как хорошо, что ты не на моём месте, правда? — Спросил Мирон с каким-то резким трезвым раздражением, без единой попытки его прикрыть, и тут же захлопнул рот. Он запястьем потёр глаз и глубоко вдохнул, и сделал шаг назад. — Я имел в виду...       — Не надо. Всё нормально. Нет, Мирон, правда. Я понял, что ты имел в виду, и я с тобой, кстати, не согласен, как обычно, но не загоняйся. Ладно? Не сейчас. Ты слишком много загоняешься, на это не особо есть время... — Слава говорил коротко и без заминок, как заученный текст, хотя он таковым не был. Он просто говорил всё, что приходило ему в голову, и смотрел на Мирона почти умоляюще. Тот коротко кивнул и улыбнулся, обновив ход беседы.       — О чём мы говорили? — Мирон собрал всю свою память в кулак, но у него не очень продуктивно получилось.       — Я забыл уже. Ты лучше расскажи ещё про свои стихи? Почему ты не публикуешься? Ты же не публикуешься.       — Откуда ты знаешь?       — Когда публикуются, не строчат украдкой, как будто пряча это от всех, как бы кто не увидел. Когда издаются, не пытаются оправдываться прежде, чем поделиться чем-то из творчества. Ну, такое вот. Не знаю, как объяснить... Понимаешь, о чём я? В поведении такая штука.       — Понял, — Мирон кивнул, и не нашёл ничего, что он мог бы противопоставить такому аргументу. Он просто слишком хорошо понял, о чём говорил Слава. Он он был прав настолько, насколько это вообще было возможно. И Мирон читал ему свои стихи. Но только самые лучшие.       ***       — Сколько хуёв ты видишь?       Мирон прищурился, пытаясь собрать разбегающиеся огоньки в одно целое, но сдался довольно быстро и признался, искренне и серьёзно: — Три.       — Пора, значит, спать.       — Слава, нельзя спать, — Мирон заговорщицки наклонился вперёд, и посмотрел на него очень выразительно. — Времени осталось практически нихуя, я не хочу...       — Понял-понял. Не хочешь упускать лишнюю возможность выяснить ещё что-то невероятное и революционно важное, — Слава, посмеиваясь, сполз с подоконника и застыл на мгновение, а потом протянул ему руку. — Вставай, пойдём. Уже пять утра, у тебя режим похерится.       — А не похуй ли на режим? — Мирон задумчиво оглядывался, улыбался там чему-то своему. Слава смотрел на него и удивлялся. Мирон был счастливым пьяным человеком. Он о таком только слышал. Те, которые под действием алкоголя не уходили в рефлексию, не придавались отвратным воспоминаниям, обмазываясь страданиями, не жаловались на жизнь, и даже не стремились постичь истину. Слава был из последней категории. Самой сложной, на его взгляд. Первые несколько вариантов хотя бы не пиздели себе. А были такие, которые ни о чём особо не задумывались. Были смешливыми, расслабленными. Лёгкими какими-то. Поэтому Слава быстро расслабился, сразу, как только Мирон начал рассказывать байки про работу. И поэтому он сейчас совершенно спокойно тянул ему руку, улыбался только и самую малость завидовал.       Он бы в эту минуту много отдал за то, чтобы быть таким же пьяным, как Мирон. Может, разочек он был бы таким же счастливым. У Мирона всё счастье было в мелочах. Кофе не пережёг — замечательно, в окне что-то интересное — потрясающе, узоры ледяные на том же самом окне — невероятная удача и абсолютная красота. Конечно, всю эту гору радостей венчало событие последних лет — личное привидение в собственной квартире. Это, конечно же, не трешачина и не жесть, не опасность, не максимально стрёмная ситуация, а приключения. Так Мирон смотрел на мир. Секретным ингредиентом была его абсолютная наивность в этом вопросе. Сам про себя он этого не знал, кажется. Слава мог бы поспорить, что не знал. А Слава знал, видел и понемножку у него учился.       — Ну давай. Вставай. Я окно открыл, сейчас полынь вытянет. Но завтра я накурю тут ещё!       — Блин, покурить бы я не отказался, — Мирон задумчиво протянул, посмотрел придирчиво на сигареты, как будто готовился высказать им претензию за неоправданные ожидания.       Слава только хитро улыбнулся и сам схватил чужую ладонь.       — Холодно! — Мирон почувствовал прикосновение прохладных пальцев. Этот был не обжигающий резкий холод. Немного другой. Мягко обволакивающий, освежающий.       — Конечно, холодно, я же ещё не в аду. Хотя иногда мне кажется, что уже да, — Слава сделал Мирону страшные глаза.       — Понял-принял, — он рассмеялся и поднялся, опираясь на чужую руку. Его качнуло в сторону, и он сделал буквально шаг, чтобы не ёбнуться и наткнулся на сопротивление пространства. Точнее, его занесло в Славу, и Слава вдруг оказался не дырой в воздухе. Мирон моргнул пару раз, глядя на него снизу вверх и выдохнул негромко, — Ого...       — Ну чего «ого»? Ты слышал такую фразу: «мёртвого поднимет»? Вот это ты. Идём, Мирон! А то я сейчас попрошу тебя достать мне снега с внешнего карниза. — Слава говорил нарочито спокойно, потому что он начинал понемножку троить, и прекрасно это чувствовал. Такая «аура» сообщала обычно о том, что он на каком-то пределе своих переживаний. С физическими силами это связано не было, как Слава вычислил, задумавшись обо всех подобных случаях. Его аж тряхнуло, когда Мирон сжал в ответ его руку. Это было почти как настоящее прикосновение.       — О, давай. А зачем тебе снег?       — Лицо тебе растереть, чтобы ты стоял ровнее!       — А, нет, так я не полезу, не для таких целей, — Мирон отвечал так, будто на полном серьёзе вёл со Славой этот разговор, и звучал одновременно извинительно и возмущённо, и даже, может, немного растеряно.       — В таком случае, нам остаётся только идти спать.       — Ты создал мне иллюзию выбора!.. Это запрещённая манипуляция, ты... Ой, я тебя не вижу почти, — Мирон крепче сжал чужую руку и отстранился.       — Да, я, наверное...       — Батарейки сели?       — Это ты меня так утомил своими разговорами заумными.       — Ты жучара, тебе же тоже интересно, ты начинаешь сливаться, когда тебе становится скучно, ты так не думаешь на самом деле!.. — Мирон был абсолютно доволен собой и своим выводом, а Славик только закатил глаза.       — Ты невероятно проницательный, и зачем ты экстрасенсов звал вообще? — Слава засмеялся и щёлкнул настенную лампочку.       — А ты давно стал плотным? — по какой-то неведомой причине Мирон перешёл на громкий шёпот, как будто они были в квартире не одни.       — Не знаю.       — Ты всё это время был плотным?       — Ну, какое-то время, наверное.       — А почему я тебя раньше не трогал?       — Вот и мне тоже очень интересно... Да иди уже, не оглядывайся, я тебя не уроню.       — Слав, темно.       — Да. Я знаю.       — Ничего не видно.       — Мне всё видно, не переживай. Идём.       — А бутылку убрать?..       — Завтра уберёшь, Мирон, идём! — Слава негромко смеялся. Он направлял его, придерживая за поясницу и всё ещё крепко сжимая его ладонь. — Не спеши. Иди спокойно. Блин, ты же вот совсем не умеешь пить...       «Зато жить умеет», — сам себе подумал Слава, вздохнул и спохватился. — Мирон, стой, тут порог, стой-стой.       — Стою.       — Осторожно иди.       — Иду.       — Это уже просто неприличное послушание для пьяного человека. Где твой бунтарский дух?       — А твой? — Мирон улыбнулся, совершенно искренне задавая вопрос. Он посмотрел на Славу, забыв, что тот растворился пикселями на утренней кухне, и тут же сбился с истинного пути. — Ой!..       — Да ну ёб твою мать, — Слава схватил его за плечи, разворачивая к себе, чтобы не уебался профилем. — Всё, садись. А ну сядь на диван. Сядь на диван. Сядь!       — Всё. Отстань, ну Слава, — Мирон откинулся на спинку и закрыл глаза. Под веками желтыми кругами расплывалось что-то согревающее. Слава так и остался стоять, уперевшись коленкой в диван, и ладонями в бока. Осматривал предметное поле. Надо бы его ещё устроить спать нормально, а то завтра изноется же.       — Буду твоим голосом разума.       — Ну давай.       — Мирон, ты в говно.       — А вот и нет.       — А вот и да. Послушай, давай, джинсы снимай и ложись. Спать — охуенно. Ты зря не ценишь.       — Я ценю. Ну мне так удобно, — Мирон зажмурился, для достоверности, видимо, и помотал головой, отказываясь ещё передвигаться.       — Мирон, ты ведёшь себя, как пьяный хитрожопый человек, который думает, что он очень смешной, но на самом деле не очень.       — А вот и нет.       — А вот и да, — Слава чувствовал себя так, как будто он сейчас на всю комнату распространяет свои переживания смутные. Такой человеческой была эта сцена, как будто кадры из неслучившегося. При жизни у него такого не было никогда. Может быть, если бы его в тот вечер так отправили спать, или кто-то бы с ним посидел... Он упёрся руками в спинку дивана и подул Мирону в лицо. Тот открыл глаза и посмотрел на него, как будто поймал на месте преступления, хотя Славу было не видно, и прежде чем Мирон возмутился, быстро выпалил: — Три желания. Выбирай. Или ты ложишься спать сейчас же, или я окуну тебя лицом в снег, который ты сам же достанешь, или...       Слава задумался, глядя на Мирона и улыбнулся хищно, придумав, очевидно, какой-то вариант, и только собрался его сообщить, как Мирон подался вперёд. Наугад, почти попал, самую малость промахнулся мимо губ — ему так захотелось вдруг. Этот их ламповый чил, совершенная партия свободы внутренней и внешней закованности в непреодолимые обстоятельства. Шах и мат. Эта мысль показалась Мирону красивой, как пьяному человеку может обычно казаться. Её тут же захотелось чем-то закрепить. Он угадал Славино желание, которое тот не решался даже подумать.       Мирон мазнул губами по щеке, и Слава притянул его за шею ближе к себе, может, как-то даже резковато. Он мог поклясться, что, если бы он был в своём теле, с сердцем, то сейчас бы оно пробуксовало так, что завелось заново. «Вообще ничего не теряю», — заявил себе внутренне уверенно и потянулся сам, не собираясь в этот раз играть с Мироном в «горячо-холодно». И так всё было понятно.       Показалось, что если он сейчас протянет руку, то его ладонь найдёт опору. Так и произошло. Он потянул Славу за прохладную толстовку, не отрываясь от его губ. Удивляться в этот раз не стал, слишком торопился.       — Закрой глаза, — Слава шепнул ему на ухо, и поцелуй стал более требовательным. Слава чувствовал, как он сталкивается с ним носами, зубами, а Мирон — как его ощутимо кусают за нижнюю губу. Руки чувствовал на своей шее, длинные пальцы, обводящие кадык, и от этого ощущения у него по всему телу разбегалась лёгкая дрожь. Мирон сглотнул и сдавленно охнул. В комнате было тихо и глухо, только машины за окном шумели изредка, и спрятать сбивчивое дыхание было некуда.       — Слав... — он урвал глоток воздуха, суетливо подвинулся чуть дальше, чтобы сесть удобнее, и вцепился так в чужой рукав, как будто боялся, что Слава сейчас уйдёт. Всё казалось неловким и каким-то резким, и Мирон вдруг так ярко себе представил, что эта его импульсивная выходка сейчас может испортить вообще всё.       — А? — Слава, огорошенный внезапными настроениями Мирона, даже не сразу списал это на пьяные подкаты, так впечатлился и так ему хотелось во что-то такое поверить. Он дышал просто для того, чтобы Мирону было спокойнее на него смотреть, но сейчас он успешно забыл про то, что у него-то неограниченный запас дыхания, а у Мирона — нет. — Извини...       И сам потянулся вперед, с ногами залезая на диван, пытаясь как можно быстрее сократить это расстояние, смазаться опять и перемешаться. Слава мог поклясться, что у него дрожали руки. Ну и пусть это пьяные выходки, не похуй ли? В жизни бы никогда так не сделал, до последнего даже не думал в эту сторону, хотя очень хотелось к Мирону как-нибудь прикоснуться.       У Мирона мысли из головы разбегались одна за другой. Он чувствовал к Славе какую-то лютую нежность, ту, которая до зубного скрежета, когда одновременно хочется и убить нахуй, и засосать к чёртовой матери, в любой последовательности. Она расцвела ядовитым цветом в тот момент, когда Слава руку ему протянул, и бомбанула внутри так сильно, что Мирон просто подавился ей и не смог ничего сказать. И было вот это ощущение — хорошего вечера. Очень хорошего вечера, затянувшегося под самое утро. После такого обычно люди становятся близки. И Мирону тут же захотелось ещё поближе. В жизни бы он никогда так не сделал, а сейчас он был пьян и как-то по-дурацки счастлив, и почти не думал про завтрашний день, наслаждался моментом. У него даже был путь отступления — именно на пьянку всё можно было бы списать, или на биполярку, Слава всё равно не разбирался в этом, но неожиданное согласие как будто землю из-под ног выбило.       — Слав, — он снова позвал его, сам не знал, зачем. Протянул руку и пальцами задел чужой затылок. Мирон был даже рад, что Славика не видно, он бы покраснел ещё больше. Они целовались сбивчиво и как-то слишком рвано, будто не могли подстроиться друг под друга, и в какой-то момент даже переставали пытаться. Ощущение растекалось по губам и по шее вниз, под самые ключицы, а потом ныряло, как с адреналиновой вышки, камнем куда-то в низ живота. Поцелуй был холодным, а казалось, что мятным.       Каждый за своё переживал: Слава за то, что Мирон вдруг протрезвеет, а Мирон за сохранность их хрупкого мира.       А надо было переживать немного за другое. От того, как Мирон за него цеплялся, становилось дурно даже после смерти, и у Славы что-то пошатнулось внутри, надломилось и громко треснуло. Поцелуй выходил глубоким и прерывистым. Мирон сдавленно охнул, когда прохладные пальцы воровато скользнули под тонкую домашнюю футболку, и напряг спину, рефлекторно подаваясь вперёд. У него кружилась голова от выпитого и от происходящего, а прохлада, которой Слава его придавил, действовала отрезвляюще.       «Ебал я вообще в рот, реально, совершенно насрать, абсолютно», — фоново радовался Слава тому, что никаких внутренних противоречий сейчас не испытывал — ему было не до них. Мирон был живой и откликающийся, всё происходящее казалось абсолютно естественным.       — Ай блять, — прошипел Мирон и потянулся той рукой, в которой только что была зажата чужая ладонь, к своим губам. По ним как будто прошёл заряд тока, Мирон мог поклясться, что даже с закрытыми глазами почувствовал эти световые вспышки. Губы саднили от укусов. Он открыл глаза и потерянно огляделся. — Слав?.. Нет, стой, куда?       ***       Мирон неуверенной походкой прошёлся по квартире, обнаружил недопитую бутылку, и решил это исправить. Он в итоге потом заснул на диване, несмотря на то, что очень сопротивлялся этому желанию, пытаясь сообразить, куда Слава исчез, но алкашка оказалась сильнее.       Проснулся он на следующий день ближе к вечеру, с больной головой и абсолютно мерзким, отвратительным похмельем. Бухать — это было не его, но то, что отлично подходило, ему было нельзя. Смешав пару раз расслабляшки со своими колёсами, он понял, что был неправ.       — Ой, блять... Слава? — Он покосился хмуро на кухонные часы, сначала решив, что за окном восемь утра. И это было бы справедливо при таком самочувствии, а вот проспать до вечера и так похабно себя чувствовать — это было высшей мерой наказания. Мирон его нёс с честью. — Слав, а ты где?       Мирон пил крепкий чай с сахаром, недовольно оглядывался и задумчиво пялился в стену. Конечно, он клятвенно обещал себе больше не пить. Ему было сейчас так отвратно, зато вчера было просто невообразимо хорошо. Просто охуительно. И он ни о чём не жалел. С середины приблизительно вечер урывками проявлялся в сознании. Он помнил, как они про что-то спорили в очередной раз, потом наоборот, в голос соглашались, потом Мирон спрашивал Славика, сколько бы тот вообще хотел прожить, а Слава задавал вопросы про Диляру. Дальше всё как-то нестройно ехало, отдельными вспышками вспоминалось, Мирон смеялся и тут же мычал, морщил нос и хватался за виски.       «Приснится же», — он тряхнул головой, смахнул обрывки вчерашнего вчера — какие-то неуместные кадры, слишком личные, не подходящие к их дружеским посиделкам, не подходящие к воспоминаниям. Огрызки его странных сновидений.       Слава наблюдал за ним молча. Он просто никак не мог проявиться, он как будто застрял в каком-то мутном пузыре и видел только очертания происходящего. Двигаться получалось с невероятным трудом, но он и не напрягался. Чем больше он пытался обычно, тем дольше приходилось сидеть в этой изоляции.       ***       Слава появился обратно уже после десяти часов вечера. Два часа Мирон промаялся. Сходил в душ, схавал пару таблеток от головной боли. На еду даже смотреть не хотелось, поэтому он заварил себе доширак. Потупил в окно, повспоминал снова вчерашний вечер, и к концу первого часа уже забеспокоился. Может быть, они всё-таки разосрались? Каждый раз казалось, что они гуляли по ахуенно тонкому льду, но никогда это не заканчивалось хоть сколько-нибудь сложной ситуацией. А вот конец вчерашнего вечера он не помнил.       Славик вернулся тихо, стараясь не шуметь. Если бы из этого вакуума была дверь обратно в квартиру, он бы закрывал её как можно осторожнее, чтобы не скрипели петли, выдавая его присутствие. Он прислонился к косяку и кашлем обозначил своё присутствие.       — Привет! — Мирон тут же развернулся к нему и улыбнулся, отсалютовав ему очередной чашкой чая. — Я знал, что ты не сбежал бы.       — О, Мирон Янович. Я бы сбежал, ещё как, — голос сам сорвался на паузу. Слава говорил правду, — если бы не... моё настоящее положение. Поверь мне.       — Ну и дурак.       — И что бы это могло значить? — с напускной беспечностью осторожно переспросил. Он снова рябил и чувствовал себя каким-то прерывистым, но уже в другую сторону. Пока не мог определиться, как он это понял, но вот это щекочущее чувство ожидания ответа на вопрос как будто не выкачивало из него силы, а наполняло его. Слава прошёл мимо, и приложил ладонь к окну. Под его пальцами тут же растеклись кружевные морозные узоры. — Смотри, что могу...       Ответ на вопрос он знать хотел больше всего на свете.       — Зачем сбегать? Подумаешь, поспорили... А... Так, стоп. Слав, а зачем сбегать? — Последнюю фразу Мирон произнёс уже иначе, с какой-то подозрительностью в голосе. Его вдруг посетила смутная догадка, и он поменялся в лице, моргнув и сменив взгляд с удивлённого на требовательный. А потом на испуганный. — Это мы по пьяни?..       — Ну ты точно да, — зачем-то (наверное, на всякий случай) огрызнулся Слава, бросив на Мирона быстрый взгляд.       — Слава! Извини. Меня, наверное, перекрыло...       — Да перестань, — он болезненно нахмурился, сложив руки на груди. Сел на подоконник, как можно ближе к улице. Он только-только понял, что Мирон вообще не сразу вспомнил их стихийный порыв, и говорили они о разном.       — А где ты был?!       — Ну, меня в некотором смысле распидорасило.       — В каком это смысле?       — В прямом.       — Слав, я так ничего не понимаю, ты можешь сказать нормально?       — Ну так ты спроси нормально, — Слава вздохнул и, прикрыв глаза, упёрся лбом в окно, и оно начало потихоньку леденеть. Хотелось верить, что это его мысли вытекают на поверхность холодного стекла, чтобы отразиться, а потом растаять от тепла их кухни. Он всё ещё ни о чём не жалел, только было отчего-то пронзительно обидно. — Поставь вопрос академически, как ты любишь.       — Слава, — Мирон вопросительно на него посмотрел, и не понял ровным счётом ничего из чужих слов. Голова соображала правда очень туго, и он никак не мог сообразить, что такое произошло. — Скажи мне, всё в порядке?       — В относительном, — искренне выдохнул он, чувствуя себя абсолютно глупо. Хотелось пропасть обратно. Хотя, на что он рассчитывал? На тёплый приём? На продолжение банкета? Поспорили. Он чувствовал себя абсолютным дураком. Мирон думал, что они поспорили, а потом натурально охуел, вспомнив произошедшее. Винить его было не за что, но внутри потихоньку закипало. — Забей. Ты вчера был в дрова, меня тоже подразмазало.       — Я не могу понять, ты... Всё нормально? Если что-то было не так, я прошу прощения, я...       — Да успокойся ты, в самом деле, — Слава рассмеялся невесело и повернул к нему голову, не отрывая от стены затылка, посмотрел изучающе и хмыкнул. Он же не врал совсем, раньше он бы сбежал не раздумывая, а сейчас бежать было некуда.       — Я надеюсь, это никак не повлияет на наши с тобой отношения?       Мирон яснее выразиться не мог. Он честно пытался обойтись с обновлёнными данными о вчерашней ночи и об этом их поцелуе — ну, занесло, с кем не бывает? Слава вчера просто излучал что-то невероятно магнетическое, и Мирон вспомнил этот свой порыв в мельчайших деталях. Всё, что было до и после, и как Слава сам хватал его за запястье своими ледяными пальцами.       — А какие у нас с тобой отношения? — Слава не уследил за языком, и прозвучал так, как будто передразнивал, но быстро спохватился, и решил не продолжать. Поджав губы, он отвернулся обратно к окну и поправился. — Не захочешь — не повлияет.       Мирон какое-то время молчал, оценивая общее положение. Он встал, налил себе воды прямо из под крана, и выпил два стакана подряд. Слава молчал и никак не инициировал продолжение разговора. Очень хотелось пойти дальше спать, ещё хотя бы пару часиков. С другой стороны — он проебал целый день, и был этим недоволен. И Слава ещё со своими настроениями и непонятной реакцией на происходящее. У Мирона подгорало поговорить, сказать хоть что-то. Помимо того, что он вспомнил, как ему действительно хотелось Славу поцеловать, каким правильным решением это казалось, как органично завершало вечер, было и ещё одно воспоминание. Больше, наверное, впечатление. Слава и сам тянулся к нему с ничуть не меньшим энтузиазмом, будто дорвался.       — Ты классно целуешься.       — Что?       — Что? Ну правда.       — Мирон, иди в жопу, — устало отмахнулся Слава. — Если ты так стараешься загладить вчерашнее, то не стоит. Я же видел, что ты был...       — ...в говно. Я помню. Я не был, но ты почему-то был абсолютно уверен, что всё так. — Мирон посмотрел на него достаточно выразительно и предпринял последнюю попытку хоть как-нибудь поговорить со Славой. Тот косился на него недоверчиво и вздрогнул, когда стрелки часов отмеряли полночь.