Призрак коммунизма

      — С тобой что-то происходит, — Мирон на Славу смотрел обеспокоенно. Неужели его так вынесло с этих поцелуев в пьяном бреду?       — Со мной вообще дохуя всего интересного происходит, ты даже не представляешь, — он всё ещё смотрел в окна, но не видел в них происходящего, скорее просто прятал туда свой взгляд, чтобы на Мирона не смотреть. Ему не хотелось разогнаться и снова выпасть на несколько драгоценных часов. К злости он приучался долго, муторно, надрывал её и перекраивал под себя. И научился, в конце концов. С этой влюблённостью, которая обнулила практически все его внутренние достижения, было вообще не легче.       — Ну так расскажи мне. Я же для этого здесь, — Мирон так крепко вцепился пальцами в табурет, что перестал их чувствовать, и только тогда разжал руки. Посмотрел на свои побелевшие костяшки, а потом на Славу, который, кажется, опять отстранился и гонял что-то там своё. — Я вот так и знал, блять. Так и знал.       Он бросил это куда-то в сторону. Вчерашние сомнения махали ему ручкой. Этот поцелуй, насквозь пропитанный холодным током, был в разы теплее того отчаяния, что в его голосе прозвучало.       — Ну если знал, то зачем?.. Вот скажи мне, — Слава вдруг повернулся к нему и как-то даже собрался, поплотнел и снова завибрировал, — а если бы ты не нахуярился?       — Если бы не нахуярился, я бы к тебе не полез.       — Ну вот и всё, что тогда. Не надо было вообще ко мне лезть, дал бы умереть спокойно, — его слова звучали жёстко и тихо и попадали куда надо, одно за одним.       — А, вот как, — Мирон вскинул брови и поднялся. Пальцы сами собой сжимались и разжимались, как будто у него в руке был невидимый эспандер. У него с невидимым вообще складывались особенные отношения в последнее время. Он хотел сказать, что действительно, всё так, не полез бы, потому что совершенно не ожидал, что Слава будет не против, а так активно «за». Но, даже зная актуальный исход истории, во вчерашнем решении не поменял бы ничего. Это всё хотелось Славе сказать, но тот выбил все слова своим: «Не надо было вообще ко мне лезть». — Сидел бы тут один спокойно, да? Отсчитывал минуты.       — Всё лучше, чем быть цирковым, знаешь, — он повернулся к Мирону, и в глазах мелькнул какой-то чёрный азарт. Какого, собственно, хера? Мирон — не спаситель, не избавитель, так, энтузиаст-изобретатель. А Слава для него — лабораторный эксперимент. — А сделай то, а сделай это!.. Крысам за нажатие на правильную кнопку кокс дают.       — Слава, — у Мирона на глазах просто сыпалось всё, что они тут с таким трудом выстраивали последние дни. И весь уют, и все их маленькие традиции, и всё-всё, что они вместе делали. И хаотичные планы по спасению, и амбициозные идеи о научной работе, и их филигранно выстроенная на подъёбах дружба, и все эти шутки про смерть, действительно сглаживающие драматизм ситуации. И сам Слава, который казался уже своим, почти родным — это практически принудительная изоляция, в которой они оба застряли, у Славы только принуждение было внешнее, а у Мирона не было шансов отказаться, ни единого. Он моргнул, оценив ситуацию, и подавился этим безличным чужим отношением ко всему происходящему. Хотелось подойти, развернуть его к себе лицом и задавать вопрос «Что случилось?» до тех пор, пока Слава не сможет дать на него внятный ответ. Но вместо этого Мирон сжал челюсти, глубоко вдохнул и выгнал из своего взгляда всё беспокойство, оставив только отражённый холод. Он тоже мог говорить резко. — Ты себе не изменяешь. Раньше ты просто всё разъёбывал, что не нравилось, и сейчас то же самое делаешь. Классическая картина. Голос прорезался? На доску сядь обратно, там ты хотя бы думал, прежде чем что-то пиздануть.       — Да неужели?! — Слава резко развернулся и полыхнул какой-то странной яркостью, которой Мирон раньше не замечал. Как будто на него накинули чёткий фильтр и выкрутили резкость до максимума. — А ничего страшного, что я умер тут вообще-то, нет? Что мне, может, не хотелось!.. А ты со своими исследованиями и помощью бегаешь, брызгаешь оптимизмом во все стороны!       — Слав, а ты не охуел? Мог бы и не соглашаться, я тебя не заставлял!       — С тобой не согласишься!       — Блять, ну да, это я виноват, конечно. Во всех твоих страданиях.       От вчерашнего тепла не осталось и следа. Всё улетучилось так быстро, в несколько неосторожных слов, и Мирон теперь сидел и смотрел на Славу, обвиняя его всем своим видом в том, что он испортил ему атмосферу, — и никаких поблажек для мёртвых сегодня на этой кухне.       — С тобой лучше было сраться, когда я тебя не видел и не слышал, а сейчас — просто невозможно разговаривать.       — Кинуть в тебя тарелкой? Или что? Я могу.       — Да я не сомневаюсь в тебе. Включаешь режим истеричной пиздючки. Сиди, смотри в окно, драматичным голосом отвечай, что всё в порядке и ничего не случилось. Наёбывай себя, меня, всех.       — Всех? — Слава прищурился и злобно улыбнулся. У него кроме Мирона сейчас никого и не было, и тот вдруг сломался.       — Всех. Всех, Слава, конечно, всех! Ты бы убежал, если бы у тебя была такая возможность. Твои слова? Похоже, что ты съёбываешь отовсюду, где тебе хоть сколько-нибудь сложно.       — Да, поэтому находиться тут с тобой — настоящий ад, я бы съебал сразу, если бы мог!       — Да? Ну давай я уйду тогда. Я могу.       Мирон смотрел на Славу так злобно впервые за всё время. Каждый из них защищал что-то своё. Одному очень хотелось быть в этой истории, пропитанной чудесами, как можно дольше. Хранить вот это всё бережно, пылинки сдувать и каждую ночь проводить за такими вот разговорами — человеческими, неуместными, оттого максимально странными. Разгадывать загадки с яблоками и волчками, наблюдать за Славой и его изменениями. Делиться с ним идеями и слушать терпеливо, как он сначала всё обосрёт, а потом скажет что-то внятное. Другому хотелось жить, хотелось взахлёб. Вот не так давно он обнаружил у себя это желание, вместе с ебучим, отвратительным, обжигающим неравнодушием к Мирону.       У Славы перехватило отсутствующее дыхание, словно чужие пальцы на горле сжались. Вдруг нехарактерное тепло в ладонях привлекло его внимание, и он бросил на свои руки быстрый взгляд, а отвести уже не смог. Увидел, как по подушечкам пальцев бегали электрические заряды.       — Покажи?..       — Отстань! — Слава отшатнулся от него, потому что сам испугался больше.       — Слава, остынь! Ничего криминального не произошло, в конце концов. Давай вернёмся в самое начало — я виноват, да, я вчера перебрал, и я прошу прощения. Я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя использую просто ради своих экспериментов. Это вообще побочный интерес...       — Да нет, Мирон, — он улыбнулся как-то ненатурально и спрятал ладони в карманы. — Побочный интерес, ха. Да ты себя видел? Ты хочешь прославиться, чуть ли не бредишь своей Пулитцеровской, даже во сне. У тебя прямой корыстный интерес, и это не плохо, нет. Просто ты так и скажи, что это всё для тебя — договорняк, и тебе совершенно поебать на то, что я чувствую.       — Что ты чувствуешь? Несправедливость? Ну извини, я не виноват, что ты умер, Слава. Никто не виноват, это буквально трагическая случайность. Буквально!       — И ты пришёл в мою трагическую случайность и развлекаешься тут, как можешь.       — Слава! Я тебя сейчас переебу за такие слова, ты совсем ебанулся? Я сказал тебе: мне правда всё равно! Хочешь, я всё удалю? Выброшу все записи. Хочешь? Сам выброси, ты знаешь, где они лежат, и у тебя уже невъебенный опыт выбрасывания вещей в окно.       — Если бы не твои записки сумасшедшего, ты бы сбежал так быстро, блять, как только смог бы и...       — Да куда бы я сбежал? Да почему ты так думаешь?! Я с тобой сижу, я... Я задвинул всё, понимаешь? Вообще всё. Вообще. Ты сам себе сейчас что-то придумал и обвинил в этом меня! Кто у нас тут ебанат, Слава?       — Я придумал? Ты бредишь просто своей работой и планируешь вернуться в Лондон, на часы поглядываешь и ждёшь, когда это всё закончится!       Мирон и правда следил за временем, только совершенно по другой причине, прямо противоположной. Мысль о том, что надо будет возвращаться, отзывалась внутри липкой тошнотой, а альтернатива — в один прекрасный день обнаружить себя здесь одного — ему нравилась ещё меньше. До безумия хотелось оставить всё как есть, даже если именно безумием это и являлось. Ровно до тех пор, пока Слава сегодня не завёл малопонятную телегу, решив обвинить Мирона... В чём, собственно? Во вчерашнем и в том, что он живой, и в том, что он его тут, понимаете ли, изучает? В том, что он собирается вернуться домой?       — Слав, я хуй знает, а кого ты меня держишь? Ты сам попросил остаться с тобой до сорока дней, не так давно, помнишь? Я остался. Нет, Слава, помолчи! — Мирон рыкнул на него, очень стараясь держать себя в руках и хотя бы не шатать ситуацию дальше. — Помолчи и послушай. Мы же оба стараемся сделать так, чтобы ты отправился в свой последний путь, правда? Ты же хочешь, куда там? Дальше. Я не знаю, как ты это называешь?       — А если не хочу? — Слава горячечно влез в чужие рассуждения. Они всё ещё не знали, что будет дальше. У них были только их собственные догадки с опорой на невнятные фразы странных людей, которых встречал Мирон. Может, он вообще выдумал их? Чем больше Слава думал об этом, тем сильнее горели его ладони.       — М, уже не хочешь? Прекрасно просто. Замечательно. Ну, если ты не хочешь, то можешь оставаться.       — И жить хуй знает с кем? Спасибо тебе большое.       — Слава! Блять, ты просто невыносимый. Нет, ну давай я не буду продавать квартиру, если тебе не хочется. Оставайся. Это вопросы совершенно разных категорий, блять, и я это понимаю. О каких деньгах может идти речь! Ты, может, и прозрачный, но ты же живой. Я как, по-твоему, буду дальше с этим жить?       — Ну, например, долго и счастливо? В своём ёбаном Лондоне, со своей ёбаной работой и со своей ёбаной будущей женой. С ней вот так и разговаривай, со мной не надо. Что у тебя ещё есть? У тебя же всё есть, что тебе надо для счастья? — он никак в себе не мог уместить чужую готовность в одно мгновение просто взять и перекроить все планы. Потому что Слава живой. Проще было сделать вид, что он этого не слышал, но Мирон так на него смотрел... Он как будто успокоился в считанные секунды. Опустил плечи и руки за спину завёл, прислонившись к прохладному кафелю и просто глядя на Славу с нечитаемым выражением на лице.       — Так это не про квартиру? — эта фраза звучала так, словно была из другого диалога, с другим настроением, с совершенно другим контекстом.       — Чувствую себя разведёнкой с прицепом, блять. Мирон, делай, пожалуйста, что хочешь, ты уже заебал мне все мозги. Продавай свою квартиру или не продавай, мне всё равно. Правда. Я просто пропаду куда-то через пару дней, и всё закончится. Если не пропаду, то как-нибудь сам дальше разберусь.       — Почему ты не хочешь уходить? Ты хотел.       — Нет, я...       — Ты не хочешь, чтобы я уезжал? — Мирон понял вдруг, что если сам не спросит, то Слава и не скажет. Вопрос дался ему нелегко, поэтому он просто выпалил его, даже не задумываясь над формулировкой, просто как есть. Это могло бы звучать слишком самонадеянно.       Слава застыл, гипнотизируя чайник. Чужой вопрос звучал в ушах, и посмотреть на Мирона было просто невозможно, он буквально не мог повернуть голову. И только когда чайник вскипел буквально за половину минуты, выбив крышку в воздух, он дёрнулся и посмотрел на Мирона, который отскочил в сторону и стоял в кухонном проходе, с совершенно охуевшим видом наблюдая за Славой.       — Считается за ответ? — он криво улыбнулся, пытаясь как-то не слишком охуеть от таких вспышек. С самого начала надо было так и сказать. Вместо того, чтобы плеваться ядом и строить из себя опороченную целку, вместо того, чтобы оскорбляться и обвинять Мирона во всех его сложностях. Вместо того, чтобы жаловаться на свою незавидную судьбу, которая сейчас, вообще-то, была к нему благосклонней, чем когда-либо. Да, при жизни ничего подобного не случалось с ним. А сейчас случилось. И Слава бегал вокруг этого «случилось», тыкал в него пальцем, грозил палкой богу и вопрошал, а почему раньше не произошло? Всё это вместо того, чтобы просто... Ну, просто сказать Мирону, что он прямо сейчас прав. До этого был очень неправ, а сейчас — да.       — Это что-то новенькое, — Мирон кивнул в сторону чайника, который был полным лишь на треть, что можно считать везением. Он видел, что Слава не специально, смотрел на него и считал секунды этого чужого молчания. Ответ был оглушительным.       — Не хочу, Мирон. Не хочу, чтобы ты уезжал. И не хочу уходить в какое-нибудь чистилище, но я почти уверен, что попаду сразу в ад. И ладно. Но я не хочу.       — Поэтому ты так злишься?       — Я не злюсь. Мне очень страшно.       «И немножечко больно», — Слава сел обратно на подоконник и отвернулся, но уже не демонстративно, а как-то отстранённо. Смириться не выходило никак.       — А почему ты молчал?       — В смысле?..       — Слава, ты что, совсем ебобо? Почему ты молчал? Мы столько времени потратили на то, чтобы придумать, как бы тебе уйти со спокойной совестью... Мы могли бы... Мы могли бы не тратить на это время! Когда ты понял, что ты не хочешь никуда пропадать?       — Сегодня, — Слава очень быстро сориентировался и спиздел, потому что Мирон выглядел так, как будто вот сейчас и правда был готов ему уебать.       В чужих глазах сквозила мольба. Слава точно знал, что Мирон прав сейчас будет во всём. Он опять, да, опять проебался. Вчера решился, рискнул, плюнул на всё, а глобально — не смог никак сказать Мирону, что не хочет уходить. Потому что Мирон бы начал его расспрашивать, как обычно. И что бы он сказал? Влюбился? И всё бы пошло по пизде, моментально. Хотя прямо сейчас Мирон так на него смотрел, что закрадывались сомнения.       — Сегодня? Ну давай думать что-то тогда! Слав, осталось времени совсем ни о чём, — Мирон посмотрел на часы так, будто они отсчитывали дни. В голосе сквозила лёгкая, контролируемая паника. Он смотрел на часы, потом на Славу — возмущённо, будто подгоняя его, — и снова на часы.       — Тебе не кажется, что ты что-то пропустил?       — Что я пропустил?       — Что-то между «почему ты молчал» и «давай срочно искать варианты».       Губы дрогнули в робкой, недоверчивой улыбке. Мирон сейчас выглядел совершенно напуганным и растерянным. Ему невыносимо просто сидеть, надо было срочно что-то решать, а эта Славина фраза затормозила его, заставила выдержать грустный и насмешливый взгляд.       — Ну... Я бы остался.       — Правда? В рамках своих научных интересов?       Слава ещё не успел договорить, как Мирон встал со словами: «Да как ты заебал меня», и быстро отправился в зал, взял со стола свои записи — отдельные листы, целый ежедневник, исписанный блокнот какой-то старый, который просто под руку попался. Всю кипу собрал и вынес на балкон. Это было не импульсивное действие, просто... Славе же так понятней? Ну вот и пожалуйста.       — МИРОН!       Он улыбнулся, захлопнул балконную дверь и кивнул сам себе. По воплю, раздавшемуся с кухни, стало ясно, что Слава манёвр оценил.       — Я же подъёбываю тебя просто!       — Нет. Это неправда, — он ответил совершенно спокойно, подошёл к окну и наклонился, глядя на планирующие листочки. Весь его труд покрывал внутренний двор. Ему было не жаль, совершенно. Это было не важно. Он посмотрел на Славу, который обеими руками прижался к окну и с ужасом наблюдал за происходящим. — Чтобы ты не думал, что я пиздабол. Если это столько стоит — пожалуйста.       — Я думал, ты любишь работу, — как-то невпопад выдал Слава, потирая лоб и глядя на всё происходящее так, как будто его сарай горел, и хата на подходе была. Он смотрел на Мирона снизу вверх, а тот смотрел в окно.       — Ну да, — Фёдоров просто пожал плечами.       А больше Слава ничего не спросил. И Мирон ничего не ответил. Стоял с ним рядом, смотрел на него и остывал. Они наговорили друг другу всякой хуйни, обвинили во всём, в чём было возможно, и Мирон испытывал острое желание пойти проветриться, но позволить себе такую роскошь не мог. Слава повернулся к окну и прислонился спиной к Мирону, наблюдая за тем, как кто-то на улице собирал бумажки, не задумываясь, что это чужой труд, и пытался разобрать написанное.       Мирон выдохнул, чуть не отшатнувшись от таких неожиданностей и перемен, не раздумывая, положил ему ладонь на плечо и крепко сжал, выдохнул и прикинул, что Слава и правда как будто наэлектризованный весь. Он осторожно провёл рукой по плечу, поглаживая его, будто проверяя, не будет ли тот кусаться в ответ. Слава вздрогнул и облокотился на него спиной. Мирон отдёрнул пальцы, его слегка ебануло током, но он быстро вернул ладонь на место. Шутки про эбонит опустил, разряжать обстановку почему-то не хотелось. Она должна была остаться такой, какая есть: угловатая, неловкая, пропитанная отчаянием и неожиданным открытием. Это было достаточно честно.       Они так простояли, может быть, час. Просто смотрели в окно через светодиодный хуй. А может, и дольше — Мирон даже не пытался считать, просто осторожно гладил его по плечам, как будто успокаивал. Не хотелось от него отходить ни на шаг, теперь уж точно. Он усмехнулся себе под нос, подумав о том, что скажи сейчас Славе про то, что он не проваливался насквозь, как тот точно провалится. Падение на доверие. Но Слава Мирону доверил свою собственную смерть, в отличие от прозаичной жизни, а это не каждый себе мог позволить. И Мирон ценил.       — Не бойся. Ладно?       Слава кивнул.       ***       Каждый из них думал, что находится в этом один. Слава считал, что со своей привязанностью Мирону не упёрся, а тому только и надо, что завалить его вопросами. Мирон считал, что не имеет никакого морального права хотеть остаться здесь и Славу хотеть оставить тоже. В итоге время было проёбано безвозвратно, и об этом по-своему жалел каждый из них.       Они проторчали на кухне молча до самого утра, а потом у Мирона кончилась в голове лирика, и заработал мотор альтернативы.       — Слав, надо что-то придумать. Нельзя же так...       — Что придумать? Если ты до этого хорошо придумывал, то уже поздно пытаться откатить.       — Давай я съезжу в ту деревню, к бабе Маше, она должна знать...       — Нет! Мирон, пожалуйста. Нет.       — Слав, ну нельзя же...       — Можно. Нет, не надо, это ты уедешь и вернёшься хуй знает, когда и чёрт знает с чем, гарантий никаких нет. Я не хочу последние дни торчать тут один и думать, где ты ходишь.       — Нет, Слав, ты подумай получше, — Мирон сидел на подоконнике напротив и пытался его убедить в собственной логике. Ему было невыносимо принять решение ничего не делать и оставить всё как есть. — Понимаешь, что так у нас есть шанс на то, чтобы что-то узнать, сделать или отменить? Понимаешь, что можешь остаться? Вдруг получится, вдруг...       — А ты понимаешь, что если не получится, то я просто исчезну? И ты потратишь день на то, чтобы куда-то смотаться, и у нас останется...       — Три дня.       — А сороковой?       — Четыре. Вечность. Слава, четыре дня. Я сейчас если поеду, то днём буду там, всё узнаю и к ночи вернусь обратно.       — Я не хочу, — как-то совсем горько прошептал Слава, коснувшись его будто случайно. Каждый раз между ними возникали искры, от которых было тепло и щекотно. — Ну останься, пожалуйста. Давай эти дни проведём спокойно. Мирон, пожалуйста. Я понимаю твоё рвение, правда, но ты перебираешь с оптимизмом. Не нужно этого.       — Нет, Слав. Я так не могу. Ты исчезнешь, а мне жить потом с тем, что я тебя послушал и не попробовал хоть что-то предпринять, единственное возможное.       — Пусть это будет сюрприз.       — Ты готов к таким сюрпризам? Я не готов.       — Никто не готов. Не хочу делать вид, что всё в порядке, но отпускать тебя на целый день...       — Давай оставим ноут. Будем на связи.       — У тебя сядет телефон.       — Я возьму банку. Слава! — Мирон легко пнул его и посмотрел выразительно. Рассвет за окнами приглашал всех на утренний подвиг, и Мирон был готов на всё, что от него зависит. — Слава, я правда потом сожру себя с потрохами. Я не могу это просто так оставить. Нет, если ты готов...       — Блять.       Короткое и ёмкое согласие, единственное возможное.       — Но ты должен вернуться к ночи! Как хочешь, Мирон, меня не ебут ни пробки, ни метели, ни отсутствие у тебя документов, ничего. Один неверный шаг, хоть что-то неудачное, и если ты проебёшься, как тогда, я с ума сойду тут. Ты видел, что с чайником стало? Если я перенервничаю, ту начнётся апокалипсис.       — Дальше имеющегося уже не сойдёшь, — Мирон улыбнулся, потому что перед глазами замаячил шанс на какое-то будущее. Чайник его впечатлил сверх меры, как и лёгкий ток, бегущий и живой, но акцентировать на этом внимание уже не хотелось. Ну какая-то физика у Славы есть, даже какая-то логика в ней прослеживалась, и ладно. Главное, что можно теперь до него дотронуться, а почему можно — шли бы к хуям такие вопросы. Всё-таки вчерашнее, вопреки его ожиданиям, повлияло на их отношения.       — У меня, кстати, есть желание, которое ты не исполнил до сих пор.       — Одну минуту!..       — Это была твоя импровизация, а не моё желание! Не смотри на меня так. Поэтому выбирай. Или ты остаёшься дома, или сжигаешь Сэлинджера, или...       В середине второго желания Мирон закатил глаза, коротко рассмеялся и отодвинулся от холодной стены, потянул Славу к себе, не дослушал даже, схватив бесцеремонно за руку, подался вперёд и поцеловал. Не так поспешно, не так неловко, как вчера. Под прикрытые веки пробирались яркие лампочки, а по губам растекалась мятная прохлада. Останавливаться не хотелось совершенно. Слава целовал его, как в последний раз. Искрило.       ***       — Слав, ну всё. Я позвоню, ты же с кнопками справишься?       — Да. Блять, давай ты не поедешь? Пожалуйста. Я прям точно чувствую, что ничего хорошего там...       — Ничего хорошего — прогибаться под ситуацию. Всё, Слав, ну давай, раньше сяду, раньше выйду.       И Мирон поехал. Отписался Славе с вокзала, пока ждал электричку, там же взял зарядку на случай, если телефон начнёт садиться. Он косился подозрительно на людей в полупустом вагоне, ожидая, что кто-то с ним заговорит, но по итогу только договорился со Славой, что они ещё почитают «Москва — Петушки». Короткая книжка, успеют.       От вокзала надо было добираться ещё, и водитель, который вёз его в глухую, не самую посещаемую деревню, высосал из него всё терпение своими безостановочными разговорами, пока Слава дома исходил на нервы, распадался в переживаниях и всё старался успокоиться. Жёг полынь, медитировал на ёлочку, слушал блядские часы, которые мечтал выкинуть в окно. Но Мирон его так ткнул в это носом несколько раз, что уже было не комильфо, только если просто сломать. Он нарезал круги по квартире и пытался вообще осмыслить происходящее. Отъезд Мирона позволил ему погрузиться в себя ненадолго.       Мирон же ничего ему не сказал толком. Но всё стало как-то понятно. Само собой. Он только сейчас думал и проводил параллели между любовью Мирона к работе, подобным приключением и происходящим между ними. Может, Мирон просто не так трактует понятие «любить свою работу»? Хотя в его головных способностях, вроде как, не приходилось сомневаться. Мирон у них был умный, а Слава — красивый. Нет, он знал, что вёл себя как истеричная пиздючка, но ему так не хотелось услышать в ответ на свои признания что-то типа: «А... Ох. Ну... Да, это, конечно...», и вот всякое такое, что проще было сразу обосрать всё самому. Но Мирон не переставал его удивлять. И не давал ему всё испортить.       На всю оставшуюся жизнь Слава точно запомнил, как на чужом лице отразилась эта внезапная догадка и, кажется, что-то поменяла. Слава не претендовал ни на что, не хотел ничего такого, не представлял себе, как вообще называется то, что у них происходит. Он не понимал ровным счётом нихуя, но в момент, когда Мирон сообщил, что остался бы, так просто и легко, мгновенно отлегло от всех царапающих душу вопросов. Это Мирону надо было всё до атомов разобрать на составляющие, чтобы понять, как оно работает, потому что он это любил. А Славе и так нормально.       ***       — Ох, блять, нет-нет-нет... — Мирон подходил к знакомому домику, поплутав немного по деревне. Увидев чурбаны на заборе, рванул, почти проебав кроссовок, но в окнах не горел свет. Смеркалось, в домах напротив жёлтые окошки освещали развалины сугробов, а двор и дом бабы Маши выглядели пустыми.       Постучав в дверь, обойдя дом со всех сторон, Мирон вышел обратно на улицу. Огляделся и в самом конце у колодца вдруг увидел фигуру.       — Здравствуйте! Я прошу прощения!.. — Мирон быстрым шагом, с перескакиванием на бег направился в сторону грузной женщины. — Скажите, пожалуйста...       — Чего тебе? Ты чей тут бродишь? — женщина, не признав в нём местного, нахмурилась и крепче сжала пустое ведро.       — Я приехал к бабе Маше.       — А ты кто ей?       — ...знакомый. Мне очень нужна её помощь.       — А-а-а... Помощь. Ясно. Страдалец, значит.       — Ну пусть так. Не подскажете, где я могу её найти? Это очень срочно. Правда.       — Да верю, ну так уехала Машка вот буквально... Часа четыре как. В город, к сестре.       Мирон хотел выругаться, но не стал. Кивнул только и достал телефон, чтобы вызвонить водилу, с которым договорился на обратную дорогу за двойной ценник. Лишь бы точно, быстро и без проблем. Славе он писать не стал, хотя тот и сам догадался по темам, которые Мирон с ним обсуждал: деревенский мороз, бабы с пустыми вёдрами, зимний лес и прочая хуйня, которая лезла на язык, точнее, из-под пальцев.

Я БЛЯТБ НАХУЙ ТАК И ЗНАЛ!!!

      Не ори на меня. Попробовать стоило.

Ты мог меня послушать.

      Не мог, ты же знаешь. Слав, ну нельзя было не поехать.

Можно было. Не делать проще, чем делать.

      Не в нашем случае. Не злись. Хочешь, принесу тебе что-нибудь?

Нет. Приезжай быстрее, пожалуйста.

      ***       — Я же говорил.       — Ну повтори это ещё раз пять-десять, может, что-то поменяется, — Мирон влетел домой раскрасневшийся с мороза и вымотанный просто в ноль. Часы отбили одиннадцать вечера, в квартире очень по-домашнему пахло ёлкой и полынью. — Поверить не могу...       — Ладно. Пойдём, ты замёрз совсем. А Волк опять, представляешь. Разъебал мой шарик, помнишь, про который я тебе рассказывал? Тот самый. К чему бы это?       — Всё идёт не так, — с опустошением, которое плотно заняло всю грудную клетку, произнёс Мирон и сел на пол прямо в коридоре.       — Ну эй, — Слава сел рядом и толкнул его плечом. — У тебя всё ещё не так плохо. Знаю одного парня, у которого дела похуже. Мало того, что он умер, так ещё и влюбился в мужика. Не загоняйся, Мирон, пожалуйста. Давай... Я тебя послушал, а теперь ты меня послушаешь. Правда, я не хочу в этой суете терять время. Выглядит жалко и убого.       Слава с уверенностью тренера по личностному росту рассказывал Мирону, что смирение — путь к принятию, а Мирон косился на него и давился смехом, потому что Славик это выдумывал по ходу дела, но его слова были не лишены смысла.       — Это так всё неудачно. И нахуя ты мне попался?       — Я с тобой полностью согласен. Какого хера ты припёрся? Сломал мне всю прелесть жизни после смерти. Я так кайфовал, пока был занят передвижением предметов. А теперь вот... Сложно это всё.       — Всё могло бы быть иначе?       — Что ты имеешь в виду?       — Если бы ты был жив. Как ты думаешь?       Слава дослушал вопрос и рассмеялся, а после поделился с Мироном всем многообразием мыслей, которые приходили ему в голову по этому поводу. Рассказал, что уверен на сто процентов, что в жизни они могли бы подраться за идею, вполне себе, но общий язык точно бы нашли.       — И я так думаю. Но сначала считал, что никогда бы мы не договорились, вообще. А потом... С тобой так интересно спорить. Хотя иногда ты как голубь на шахматной доске.       — Сам ты голубь!       — Ещё и голубь. Добавлю это в список своих идентичностей, к лошаре и всему остальному. Я правда не хочу прощаться. Нет. Слав, я просто не готов...       — И я не хочу, — на этом Слава оставил попытки хоть как-то переключиться на их обычный разговор. Безысходность и собственная беспомощность после его утренней внезапной вспышки укрывали его тяжёлым одеялом, убаюкивали. Это была странная колыбельная, вязкая, страшная, но очень манящая. Одно дело — страдать от неразделённого чувства, другое — вместе стоять на коленях перед неизбежностью. В последнем случае можно было хотя бы дотронуться. Мирон ничего ему не сказал, только это: «Я бы остался». Маловато для человека, который по дефолту хотел обсуждать вообще всё, но Славе хватило. Эти слова его примирили с происходящим так быстро, затянули этот провал в душе. Он был безмерно благодарен просто за то, что можно не прятать своё отношение к Мирону так старательно. У него правда такого не случалось никогда — взаимопонимание уровня «сверхъестественно». — Давай не будем тогда?       — Сделаем вид, что так и надо? Слав, ты не злишься, что я поехал?       — Нет, ты бы выеб мне все мозги. Шучу. Но, правда, нет. Мне жалко времени, но у меня с ним теперь другие отношения. Нет ощущения, что я вообще хоть на что-то имею право. Поэтому... Я надеюсь, что ты хотя бы чувствуешь, что сделал всё как надо.       — Нет.       — Бездарность.       — А ты — неудачник.