Призрак коммунизма

      Это всё было до ужаса неловко вплоть до сегодняшней полуночи. Так неловко и так глупо — под самый конец понять, что на фоне его загаданного в детстве чуда, новогоднего приключения происходило нечто куда более серьёзное и реалистичное, совсем не сказочное.       Вот Слава мог сказать, что он влюбился. Сказать и грустно улыбнуться, и даже на шаг отойти. Не стал это из себя выгонять, в отрицалово уходить или врать себе. Последний раз всё-таки, ну пусть будет. В конце концов, это чувство, которое он не всегда решался даже в собственных мыслях назвать, могло принадлежать только ему и всё. Вчера вот только сорвался на какие-то совершенно детские обиды, но... Прямо сейчас сидел с Мироном в коридоре, на полу, привалившись к нему и наверняка отморозив всю шею и плечо, на котором устроил голову. И совершенно спокойно мог сказать, что он влюблён, и это одновременно самое лучшее и самое сложное из того, что с ним происходило когда-либо.       Мирон такого сказать не мог, хотя вот о том, что Слава с его цыганскими фокусами лучшее, что было в его жизни, сразу сказал. А ещё Мирон мог не выпускать его из головы двадцать пять на восемь, мог выбирать его, задвигая и Диляру, и друзей, и работу, и планы, и дела большие и маленькие, он всё мог. Бродить по улицам в поисках несуществующего места, рисковать и торопиться за триста километров, туда и обратно. Думать и изобретать что-то, искать, изучать, в надежде наткнуться вдруг на какое-нибудь понимание-инсайт. Мог сказать, что со Славой он бы провёл ещё тысячу таких дней. И врать себе бесконечно, что работа — самое интересное в жизни. За неимением чего-то другого — да, но Слава так филигранно и точно попал в его внутренний провал, заполнил до самых краёв, и теперь из Мирона выплёскивалось во все стороны. Он много чего мог.       И совершенно неожиданно для него самого невероятное чудо превратилось вдруг в чудовищную, страшную беду, стоило только посмотреть на это с другой стороны. Беда — ещё не горе, но и этого хватило с головой. Не надо ничего, совсем, заберите свои чудеса, если они так дорого обходятся. Он готов отдать всё, что есть, только бы Слава был живой. Может, без суперспособностей и без загробного мира, зато со своей зажигательной ебанцой, говорящий почти безостановочно, смешной и очень близкий. Остальное на этом фоне казалось совершенно неважным, мелким и незначительным, раздражающе назойливым. Некротический гул за спиной нарастал, прямо сейчас Мирон был персонажем какой-то игры, за которым катился огромный валун, а игрок забыл, где кнопка «вперёд».       — Мирон, прекрати думать, пожалуйста, — Слава пробормотал, не открывая глаз.       — Что?       — Ты фонишь. Хуй знает, что ты там гоняешь, но такое ощущение, что ты тоже сейчас начнёшь током биться. Перестань.       — У тебя было время смириться с этим. У меня этого времени нет. Я не могу...       — У тебя впереди вся жизнь. Успеешь смириться.       — Ты даже понятия не имеешь, насколько ты мне сейчас не помогаешь.       Четыре дня, точнее, три оставшиеся, вечностью Мирону уже не казались, наоборот, истерическим несогласием подкатывали к горлу. У них не было времени ни на что, буквально ни на что. Ни надышаться, ни извернуться и найти какой-нибудь выход. Мирон вдруг с содроганием внутренним заметил, что готов на что угодно. Ну, то есть буквально на что угодно, лишь бы...       — Мирон! Так, всё. Встал.       — Почему? — он чуть не ёбнулся, когда Слава резко поднялся, забрав опору, у которой Мирон очень удобно устроился.       — Ты заебал думать всякую хуету! Какой же ты ебанутый, невероятно. Не могу поверить, что уйду на тот свет раньше, чем ты покажешь всё, на что способен вообще. Я тебе сейчас сломаю что-нибудь.       — Прогрессируешь не по дням, а по часам. Уже можешь читать мысли?       — Нет, не могу, но это нахуй не надо, от тебя такой флёр исходит дикий просто, перестань думать, что ты там думаешь, быстро, блять. Быстрее, — если сам Слава мог своим настроением менять погоду в доме, то Мирон сейчас ощущался так, как будто мог тут всё спалить к чёртовой матери, просто выдохнув. Идеи-лампочки, которые загорались над его головой, были не светом в конце тоннеля, а сдержанными звёздами, вот-вот готовыми взорваться и всосать в себя всё окружающее пространство. Красиво. И очень страшно. Пугаться Славе не хотелось, он своё уже отбоялся, но в голосе всё равно звучала какая-то странная, болезненная тревога. — Пойдём. Я тоже должен тебе желание.       Мирон бы обратил на это внимание чуть раньше. На то, что Слава то становился невидимым, то рябил, то обретал болезненную для глаз резкость. Бился током, плотнел, начинал чувствовать, какое у Мирона настроение. Это всё было бы очень интересно Мирону, буквально вот неделю назад. Сейчас он ко всему относился просто и с согласием. Ну, значит будет так. А какая разница? Даже если бы Слава сейчас вдруг начал делать свои фаерболы, которыми бредил по какой-то неясной Мирону причине, им обоим это было бы всё равно. Они бы повесили один посреди комнаты, просто сидели на диване, прижавшись друг к другу, и смотрели на мерцающий огонь. Сил не осталось больше ни на что, ни эмоциональных, ни физических, а нахлынувшая безысходная тоска подгрызла и попортила даже самые тёплые моменты. Пора признать поражение, и, как Слава и говорил, просто быть эти дни.       Слава вот как раз подавал Мирону отличный пример смирения, усаживаясь на диван, открывая «Над пропастью во ржи» и начиная читать с самого начала. Нормально, с интонациями и выражением, никуда не торопясь. Ему ужасно не нравилось, но это были абсолютные мелочи по сравнению с проигранным желанием. Карточный долг — святое. Мирон едва сдерживался от тяжёлых вздохов, потому что каждый раз Слава так на него смотрел выразительно, что хотелось тут же стыдливо спрятать глаза.       ***       — Слава, ты же понимаешь, что я не могу просто сделать вид, что ничего не происходит. Я тебя только нашёл... Я даже толком с тобой не знаком, мне не хватило этого времени абсолютно...       Это звучало даже лучше, чем признание в любви. Да нет, Славе совсем не было оно нужно, это признание. Он хотел видеть, что Мирон не хочет с ним расставаться. И Мирон не хотел, и это его не успокаивало совершенно. Наоборот, Слава уже думал, что надо было согласиться провести время в поисках, тогда хотя бы Мирон был бодрее и чуть более в себе, а то он не в себе, а в одеяле из нервов. На него смотреть невыносимо. Спать идти отказывался, хотя пошли уже вторые сутки его бодрствования.       — Мирон, мы не проводим с тобой время вместе, ты только заставляешь меня нервничать и смотришь, как будто я все огурцы с грядок украл у тебя.       Слава потушил во всей квартире свет, оставив ёлочные огоньки и тлеющий полынный шарик. Вдруг Мирон хотя бы на диване уснёт?       — Вон, ёлка держится лучше чем ты, посмотри на неё. Она уже упала десять тысяч раз, проебала все свои красатушки, Волк на ней живёт практически, он уже весь низ обгрыз ей...       — Дождиком не срал? — У Мирона случилось короткое включение, когда он услышал про обгрызенные ветки.       — Нет. Мирон, ну ты слышишь меня? — Слава, выключив самостоятельно у Мирона возможность его услышать и понять, пытался теперь включить его обратно. — Отлично. Призрак и робот. Это звучит как идея для сериала, да? Мирошкин. Эй.       Мирон собирался что-то сказать. Мысли ворочались так медленно, неспешно, совершенно растворяя в себе смысл. Он растекался, как узоры по стеклу под Славиными пальцами. Только у Славы волшебство было хрупким и прекрасным, а у Мирона — ядовитым и парализующим.       — Ладно. Я надеюсь, ты не самостоятельно принял решение не говорить, потому что это было бы очень обидно. Я тебе тут в любви признаюсь всячески, а ты...       Мирон поднял на него взгляд, и Слава тут же пожалел о своих словах. Он даже в темноте разглядел там такое кристальное отчаяние, что не выдержал такого зрительного контакта.       — «Давай сделаем вид, что всё нормально, и выдержим это с достоинством?»       — «Это сложно, но давай, если хочешь.»       — «Спасибо. Кстати, я тебя люблю и мы никогда не будем вместе, если ты вдруг забыл. Я напоминал об этом минуту назад, но мало ли...»       В голове эта догадка отдавалась в распоряжение сознанию с какими-то помехами, Слава очень не хотел про всё думать, потому что молчать и страдать невыносимо уже ему. Но приблизительно так он звучал на самом деле и понял только что. А это было бесчеловечно и даже жестоко. Нет, конечно, Мирон охуевал там у себя в голове, но Слава-то охуевал снаружи.       — Иди сюда.       — Куда?       — Ко мне.       — С выключенным светом кажется, что ты совсем настоящий. Только с мороза.       — А ты тёплый.       — Ты чувствуешь это?       — Нет, я не чувствую тепло, но я чувствую разницу.       — Слав? — Мирон снова перешёл на шёпот, как и тогда. — А вдруг ты не пропадёшь? Останешься здесь, со мной?       — Ну тогда ты немного путаешь, если всё так, то это ты со мной останешься, — Слава был уверен на тысячу процентов, нет, он действительно просто знал, что пропадёт. Что перестанет тут быть. Его уже мало волновало, куда он попадёт там, главное, что перестанет быть здесь, с Мироном. Вот про это стоило подумать, а остальное — неважно. Но гипотетически, раз уж Мирон такое предполагал... Если бы всё было так, Слава бы ни секунды не сомневался. Расстраивать его своим мнением на этот счёт он не хотел, Мирон бы точно ещё больше расстроился.       В дверь вдруг настойчиво позвонили. И Мирон дёрнулся, чуть не ударившись затылком о бортик спинки дивана. Он узнал манеру этого звонка сразу, повернул голову только в сторону коридора и обратно, на Славины руки, в которых уже добрые полчаса крутился дрейдл. Мирону выпадала то одна сторона, то другая, и он вёл с собой внутренний диалог, задавая себе вопросы самостоятельно и так же самостоятельно отвечая. Приходил к тому, что ситуация могла выйти из-под контроля. Он был не готов, что будет это расставание со Славой переживать вот так, если бы знал... Нет, если бы знал, он бы всё равно согласился. Так что спорить с этой налипшей на него дрянью не стал, просто перестал нестись вперёд, обгоняя эту самую тоску.       — Ты откроешь?       — Нет, — Мирон покачал головой. — Это Женька. Я поговорю с ней потом.       Слава переспрашивать не стал, только прижал его поближе к себе.       — Вот ты мог бы представить, что ты настолько королева драмы, что это мне на тот свет, это я тебя не увижу, а ты останешься жить. Я умер, а успокаиваем мы тебя, — Слава в своей привычной манере включил режим поддержки. Как смог.       — Хочешь, я на колени встану? Как мне тебя ещё попросить, я не знаю. Не надо, Слав. Круто, что у тебя хватает сил держаться, у меня их не хватает уже ни на что.       И Слава вздохнул. И отъебался от него, потому что Мирон сам подсказал ему, что надо сделать. Он считал это не как намёк, а как собственную, отпущенную со всех цепей фантазию, которая расходилась во все стороны, ощутив запах свободы. Кто бы знал, что такое после смерти доступно... Придвинулся ближе, поджав под себя ноги, подумал немного и потянулся вперёд, заставил Мирона упасть спиной в самый угол дивана.       — Ты тяжёлый... — Мирон как будто только этого и ждал. В полумраке и правда казалось, что Слава совсем как настоящий. Света, пробивавшегося сквозь окна с улицы и ёлочной гирлянды хватало для того, чтобы немилосердно подсвечивать его прозрачность. Слава вздохнул и вдруг коротко и резко напряг виски, в голове зашумело, но выветрилось буквально через несколько секунд, и в комнате стало значительно темнее.       — А как ты...       — Как я это сделал? Мирон... сейчас?!       — Нет, Слава, как ты понял, что я про это подумал?       — Ты про это подумал? — Слава нырнул ладонями под свою же толстовку и упёрся коленом в чужое бедро. Он понятия не имел, что делал, это был совершенно интуитивный секс, который напрашивался как единственное верное разрешение всех этих бедственных настроений. Он потянулся к чужим губам, пальцами скользнул по шее и уже предвосхищал эти пружинистые электрические заряды, проскакивающие по губам при каждом первом прикосновении. — Я просто угадал...       — Ты угадал, — эхом повторил за ним Мирон и поблагодарил всех богов, что они решили выключить везде свет и Женя ушла, решив, что никого нет дома. Ну, судя по отсутствию стука в дверь и громких возмущённых криков, всё было как-то так. Дома и правда никого нет, они очень заняты друг другом. — А ты когда-нибудь...       — Нет.       — Вообще нет?..       — Блять, Мирон. С мужиками — нет. Помолчи, — Слава укусил его за губу, чтобы пиздел поменьше. Ожил, как и предполагалось, моментально. Слава подумал, что потом обязательно Мирону расскажет, как у него глаза включаются, как только Слава так близко к нему подбирается. Как в самый первый раз, тогда, когда Женя приходила и всё-таки зашла.       — Я? Ты сам пиздишь без остановки. Ты вообще...       — Помолчи-и-и-и, Мирон... — умоляющие нотки в голосе быстро сделали своё дело. Слава звучал так, что ему было невозможно отказать. Мирону, пусть и под действием впечатления от своей переживаемой травмы, сейчас каждое чужое прикосновение отзывалось на раз-два и забирало на себя максимум внимания. Он в этот момент приблизительно многое для себя решил. Ощущения были парадоксальные: ему одновременно и очень жарко. И свежо до мурашек.       Слава целовал его так, будто они сейчас лениво потрахаются, как в обычный четверг. Долго и медленно, как-то не очень удобно, едва-едва приноравливаясь друг к другу, но зато с таким желанием, которое в крошки перемалывает просто любую жесть, которая по ту сторону кровати происходит. Прямо сейчас — ничего не существовало, только вот Мирон. Пусть он потом пойдёт куда-то жить жизнь свою большую, больше одной квартиры, пусть это одноразовая история, плевать. Слава решил совсем по-дурацки, что именно чего-то такого ему и не хватало всю жизнь. Смелости делать какие-то важные шаги. Она проявилась только тогда, когда черный провал пустоты на линии горизонта разросся во всё небо, и Славе уже некуда стало прятаться. И нечего стало терять, и он просто делал, что хотел. «»       — Если ты кончишь, убьёшь меня зарядом в двести двадцать? Нет, в двести двадцать ещё можно отдёрнуть руку. А в триста восемьдесят уже не получится. Вот это, я думаю, твой вариант, с твоим везением... Хочу тебя... Ой, то есть, хочу с тобой ещё кое-что потом попробовать— Мирон посмеивался негромко, слова подбирал неаккуратно и наблюдал с затаённым интересом, как начинали играть огоньки в чужих глазах.       — Ах ты... — Слава не сразу выкупил, что это всё подстроено, сначала он воспринял это за чистую монету и засчитал оговорку, как критическую. Это очко. «Так могло бы быть каждый день...», — пронеслась телеграммой-молнией прямиком из внешнего пространства мысль, не успев обработаться во что-то приличное, и болезненно ударила с той стороны груди. Слава даже испугался, настолько это похоже на давно забытое ощущение бьющегося сердца. Это нечто новое для них — они уже были достаточно напуганы и рассержены друг на друга в период несогласия, потом успели неплохо так подружиться, а теперь... Для Славы это было самым сложным. — Так это с твоим везением, не моим.       — Почему с моим?       — С твоим, а с каким ещё? Это будет смерть ещё глупее, чем моя, правда? Но я не готов уступать первое место, — когда они пришли в точку «окей, мы уже про это шутим»? Он не успел заметить, как будто шагнул через две ступеньки, потому что сейчас у Славы к Мирону было целое мёртвое солнце, холодно сияющее внутри вот уже который день. Но это сияние доходило всё-таки теплотой.       Мирон бы ему ответил что-нибудь, но у него был занят рот, и руки тоже, и вообще ему было совсем не до того. Он закрыл глаза, взял в ладони чужое лицо. У Славы были острые скулы и резкие линии подбородка. Абсолютно пошлая чёлка, лезущая в глаза. Такую всё время хотелось убирать за ухо. И прошибающий импульс откуда-то изнутри, прорывающийся сквозь взгляд, не с изнанки жизни, наоборот — пульсирующий и живой. Слава был очень красивым.       — А ты не пропадёшь? — выдохнул Мирон вполголоса, смотрел на Славу, зарываясь пальцами ему в волосы. Это ощущение показалось ему очень интересным, как будто засунул руку в мягкий сухой снег, холодный едва-едва.       — Куда я пропаду?       — Ну, если тебя распидорасит?       — А, это... Блин, Мирон, да ты заебал, — он смеялся заливисто, смиряясь с очень доверительной и интимной неловкостью происходящего. Всё выходило очень некрасиво. Неудобно. Мирон сдавленно шипел, когда Слава расстёгивал пуговицу на джинсах, путался в ней, в одной пуговице, своими длинными пальцами. Не одежда, а паскудничество какое-то.       Холодные руки под толстовкой заставили втянуть живот, Мирону болезненно хотелось эти пальцы на своём горле почувствовать, немедленно. Слава и так не давал дышать. То ответами всё дыхание из него выбивал, то тихим скулежом. Интересно, как ему чувствовалось?       Ну Славе чувствовалось охуенно. Он и правда был так близко к чему-то человеческому, и одновременно очень специфическому. К этому надо было привыкнуть. Это надо было распробовать. Внутри набегали раскатные волны какой-то внутренней наэлектризованности, и Славе очень хотелось дышать — глубоко, часто, со срывающимися стыдными звуками. Как вообще всегда хотелось, но только с Мироном нормально получилось.       — Слава, ты настоящая блядь, — негромко шепчет Мирон, пока Слава пялится на его опухшие губы, искусанные, влажные. Он мог бы сейчас поспорить с Мироном, объяснить ему на пальцах, что он ещё даже не начал, или что Мирон просто себя не видел. Но он соглашался, потому что разницы ему не было ни-ка-кой. У Славы вспышки болезненно-сладко липли к внутренним стенкам, обжигали приятно, размораживали его как будто на короткое время совсем.       Мирон посмотрел на него вопросительно, скользнув пальцами под толстовку, потянул за неё. И в этот момент — он сам не заметил, и именно это и было показательно — он даже близко не подумал о том, как это у Славы может работать, просто хотел стащить с него эту толстовку. Слава начал рябить и плавиться как будто, и Мирон отпустил призрачную ткань, раздражённо фыркнув и скользнул ладонями ниже по бёдрам. Было ужасно неудобно жаться в угол дивана, можно было пойти на нормально раскладывающийся, но Мирону так хотелось, что он был не готов прерываться хотя бы на полминуты, даже если бы они тащились по коридору, натыкаясь на всё подряд и безостановочно сосались, даже так — нет. Только так, как сейчас.       — Часы медленнее, ты слышишь? — Мирон прошептал почти на одном дыхании, слитно, отрываясь от Славы, чтобы поделиться с ним наблюдением.       — Я слышу тебя, и слышу, как ты дышишь, и как у тебя голос дрожит, и как слова подбираются с трудом, но я не слышу своё имя, — Слава сверкнул в его сторону строгим взглядом, разбавленным лёгкой улыбкой.       — На своё имя ты ещё не надрочил.       — Ты такой смешной, звезда вечера настоящая, я просто теку. Куда сосать?       — Слава! — Мирон вспыхнул мгновенно, среагировав на то, насколько Славе не приходится лезть за словом в карман. Он был невероятно органичен в своей резкости и откровенных высказываниях.       — Ладно, сам разберусь... Тише, ну, — Слава зацеловывал его, и то, с какой готовностью Мирон приоткрывал рот навстречу, не давало ему ни на секунду остановиться, а Мирон всё говорил, и говорил. И мешал Славе, между прочим.       Но он правда перестал болтать, и даже думать на какое-то незначительное время перестал, когда Слава забрался с головой ему под толстовку. Все слова встали в горле, и всё. Он приподнялся, откликаясь на легкие касания чужих рук, застрял в джинсах и выматерился, поднялся и еле-еле стащил их с себя, пока Слава ему всячески мешал это сделать.       — Слава! — раздражённо прошипел Мирон, когда тот боднул его в район груди, уронив назад и впечатав его плечами в диванный подлокотник.       — Всё ещё не то, что я жду, — безапелляционно заявил он, помог Мирону расправиться с джинсами, и улёгся на нём сверху, вжимаясь в него бёдрами. У Мирона толстовка задралась почти до самой груди, её тоже хотелось снять, но это уже было суетливым желанием от нетерпеливости. Мирон сейчас тоже не думал ни о чём, всё потом, всё не сейчас. Он рассмеялся коротко, но тут же собственным смехом подавился, когда прохладные пальцы скользнули под резинку трусов. Он крепко сжал бёдра на чужой пояснице.       Промычал что-то неразборчиво, и Слава переспросил. Когда Мирон не ответил, он чуть сильнее сжал пальцы на его стояке, скользнул ими по всей длине. Добился сдавленного «ох-х» и упрямого победного взгляда. «А, вот так вот? Хорошо», — Слава улыбнулся, упёрся ладонью в подлокотник, нависая над ним сверху, второй рукой бесцеремонно шарясь в чужих штанах. Он потянулся за поцелуем, но остановился в нескольких миллиметрах, не снимая улыбки с губ. Не давая Мирону прикоснуться, он дразнил его, но тот в итоге начал кусаться, потому что ждать, пока Слава наиграется, он не собирался. В его недовольном мычании сквозили рычащие нотки.       — Пересядь, — скомандовал Слава, поднимаясь и хватая Мирона за предплечья. — Тебе так будет лучше видно.       Мирон послушно откинулся на спинку дивана и мгновенно понял, что ему совершенно некуда деть взгляд. Он закусил губу и сжал пальцы так, что костяшки побелели, когда Слава развёл его колени, ловким движением оказавшись между его ног.       — Блять... — как-то сдавленно выдавил из себя, задержав дыхание. Слава гладил его по внутренней стороне бёдер, нарочито медленно, издевательски. Всё ещё так, как это могло бы быть на самом деле, будь у них больше времени вместе. Не спеша, не давясь и не жадничая.       Он никогда никому не сосал, и не планировал, и даже представить себе не мог, что у него появится такая возможность, мало того — что у него самого будет единственное желание, выдерживать этот баланс между взрывным напряжением и устойчивым нахождением в состоянии сознания. Перегибать точно нельзя, а то правда размажет. С этим он ещё не научился так ловко обходиться, как со всем остальным, это было совсем другое, совсем неподконтрольное.       Слава правда не торопился никуда, мазнул губами по стояку через ткань белья, надавил языком на головку, и на ткани проступило темное пятнышко от естественной смазки. Охуенно. И Мирон лицо руками закрывал тоже охуенно. Слава оглаживал подушечкам больших пальцев внутреннюю сторону бёдер, не давал дернуться и свести колени вместе.       Потом Мирон резко напряг поясницу, неожиданно почувствовал язык на члене, скользящий снизу вверх. Слава сосал совершенно неумело, но так старательно, что можно было позавидовать. От этого почему-то рикошетило ещё сильнее.       — Ты издеваешься надо мной? — Мирон коротко улыбнулся, решив уточнить. Ощущения были очень странными, непривычными. Он думал, что горячий рот на члене — это просто прекрасно, а всё остальное — компромиссно, но сейчас он чувствовал что-то практически другое. Он приподнял бёдра навстречу, толкнувшись в рот, и Слава возмущённо замычал. Пришлось держать себя в руках, а точнее, крепко сжимать в пальцах края диванной подушки и пытаться не сползать вперёд.       — Да, — ответил Слава выпустив изо рта член с хлюпающим звуком. Мирон снова инстинктивно дёрнулся и сдавленно выдохнул, — зато смотри, какое у тебя шикарное настроение.       — Слава! Ты это всё чтобы!..       — Да. Мне перестать?       — Ты ебанулся?       — Скажи по-другому... — и Слава щедро забрал в рот до самого конца, пока не почувствовал, что дальше уже не получается. Он почти уткнулся Мирону носом в живот и что-то промычал. Отсутствие всяких рефлексов тут совершенно неожиданно оказалось любопытным козырем, и ещё гондоны не нужны, и это тоже большой плюс.       — Сла-а-ав, — Мирон сдаётся, позволяет себе эту просящую интонацию, и Слава почти отлетает от того, как это звучит. Хочется слушать это снова и снова. Постоянно. Бесконечно.       — А ещё разочек?.. — один раз можно, всего один, его не снесёт окончательно. Он густо облизывает его стояк и обводит головку снова самым кончиком языка, дует легонько на чувствительную кожу, помогает себе рукой. Никакой брезгливости он не испытывает, напротив, видит, как у Мирона ресницы дрожат и язык по губам проходится на автомате, и только про это и может думать. Темнота позволяет многое додумать, но Славе так не хочется, ему жизненно необходимо видеть каждую, даже самую незначительную реакцию. Охуевать от собственной беспринципности будет потом, пока что всё, что его занимало — сделать так, чтобы Мирону было хорошо.       А у Мирона было полное ощущение какой-то пьяной вечеринки, с которой они сбежали в дальнюю комнату, чью-то спальню или гостевую, закрылись от всех и торопливо тянулись друг к другу, как будто ждали этого весь вечер. И правда, чего ждали?.. И сейчас, неумело и старательно оттормаживали друг друга, пытались выжать из этого момента такой встречи всё до самой последней капли. — Слава...       Имя сорвалось с губ уже само, когда Слава втянул щёки и крепко сжал пальцы на его бёдрах, фиксируя, не давая дёрнуться. А Мирону очень было нужно, это неконтролируемое желание, уже за гранью английской вышколенной вежливости, очень нужно просто выебать его в рот. Он не уверен, подумал он об этом или вслух сказал, но Слава позволил, отпустил его, перехватил пальцами чужие запястья и расслабился, подался чуть вперёд. Мирон одну руку вырвал из его хватки, устроил на чужом затылке. Он кончил через несколько резких несдержанных движений. Тёплые капли окропили живот и Мирон до боли закусил губу.       «Ничего такого», — пронеслось у него в голове прежде, чем он открыл глаза, шумно вдохнул и провёл языком по губам. Он затащил Славу обратно на диван и тянулся до трясучки жадно за поцелуями. — А ты?.. — прошептал тихо на выдохе, крепко держа его за капюшон и поглаживая пальцами по шее.       «Ничего такого», — в тон ему подумал Слава.       — Забей. Тогда меня точно распидорасит.       — Но...       — Нет, давай без «но». Хорошо?       — Хорошо, — у Мирона не осталось сил сопротивляться. Добавился целый вагон сожалений о будущем, но они все меркли сейчас от этого послевкусия. Мирону удалось поймать и запомнить это ощущение. — Оно того стоило.       — Что?       — Всё происходящее. Ни о чём не жалею.       — И я. Ну вот... Познакомились чуть ближе, да? — Слава улёгся совсем близко к нему, зная, что совсем не страшно упасть с дивана, скорее хотелось Мирона вжать поплотнее, чтобы он также цеплялся за рукава его толстовки. В такие редкие моменты с него спадала вся его красивая бодрость и энтузиазм, и он казался совсем отрешённым, но даже к этой отрешённости Славе удалось подобрать ключик.       — Всё равно недостаточно, — он вздохнул и коротко поцеловал Славу в губы. — Я в душ.       ***       — Ты не хочешь спать?       — Нет. Пока не пойду...       — Хорошо-хорошо. А я наоборот, представляешь? Точно не пойду, но очень хочу. Тогда расскажи мне сказку.       — Сказку?       — Ну да. Ты же сказочник.       — Хорошо, слушай. Жил-был на свете один молодой человек.       — Иванушка-дурачок?       — Нет. Слушай, Слав, и не перебивай...       ***       Жил-был на свете один... ладно, Иванушка-дурачок. Ну помолчи уже! И вот Иванушка-дурачок много подвигов совершил, и своё королевство спас, и соседнее, и собрался на принцессе заморской жениться, которую ей король спасённого государства отдал. Дочь и половину царства. Иванушка, как бы, и не просил, но раз уж отдали...       ***       — Дай угадаю, а Иванушка заскучал по берёзкам?       — Слушай, берёзка, сказку, и не лезь со своими фетишами.       — Понял.       ***       Заскучал Иванушка по родным берёзкам, приуныл, да и решил перед свадьбой съездить в отчий дом, получить родительское благословение, потому что неспокойно у него было на душе. Приехал он в родные земли, и что он увидел! Всё его королевство захватили три злобных демона. Поделили на части, и каждый на своей заправляет. Да войной друг на друга ходят, крестьянами местными. Забавы у них такие. Иванушка был дурачок, поэтому обратился в полицию, а полиция ему и говорит: «Вы что, дурачок? Документы давайте на королевство, тогда и поговорим». А документы по одному у каждого демона хранились. И решил Иванушка сам с демонами сражаться, хитростью да силой.       Первый демон оказался злым и жестоким, и страшным... Ладно-ладно, просто злой! Нет, Слава, ты не страшный, успокой... Я откуда знаю, что ты хочешь быть страшным? Ладно, ты страшный. Доволен? Нет, я очень испугался тогда. Клянусь. Всё, Слав, у нас сказка тут!.. И Иванушка-дурачок пришёл на схватку в двух бронях, в арбалетом в одной руке и пистолетом в другой. Но он увидел этого демона и пожалел его, потому что рогатый не обладал достаточным интеллектом и уверенностью в себе, чтобы просто словами разговаривать, вот и кусал всех подряд. И он сразился с демоном, и победил его! Как только перестал реагировать на его подъёбы, так сразу и победил — в двух бронях-то ему что, вообще? Он как танк.       Победил Иванушка-дурачок, вздохнул и пошёл дальше. Тяжело ему стало идти, он одну броню снял, да у дороги и оставил, и тут вдруг из-за дерева на него выпрыгнул второй демон, который обычно поджидал людей на поворотах. Он нападать не стал, а пошёл рядом с Иванушкой, который не сразу, но заметил, что второй демон на первого похож, только как-то более... человечным, что ли, выглядит. Не страшным и не злобным. Собеседник требовал дипломатического подхода, потому что он делал больно по-другому: оказался шумным, и привередливым, и приставучим, капризным ещё, драматизирующим...       ***       — Остановись, ну. Имей совесть, перегибаешь!..       — Перегибаю? Я приукрашиваю!       ***              Со вторым демоном Иванушка-дурачок сыграл в интересную игру. И не в одну даже, а во все игры, которые он мог вспомнить. И обхитрил его — демону стало очень интересно, и он перестал вредничать, успокоился. А Иванушка оставил ему на память игральные кубики, и отправился дальше. Шёл он, шёл, и тут на пути ему встретилась старая женщина, и сказала ему: «Это судьба твоя такая».       И тогда Иванушка вздохнул, расслабился и снял вторую броню, положил арбалет. Оставил только Макарова, заткнул за пояс и пошёл, посвистывая. Раз судьба — то зачем бороться с этим? Отправился с лёгкой душой дальше, спасать своё королевство, на встречу с последним демоном. И когда он дошёл до пещеры третьего демона, то к нему вышел обычный парень. И оказалось, что никакой он не демон. А его судьба. Вот этот бой Иванушка-дурачок проиграл, потому что куда проще сражаться и играть, чем найти общий язык и очень захотеть узнать человека, несмотря на то, что он пришёл отбирать у тебя твою пещеру. Но этот третий демон прекрасно с этим справился.       И он оказался тоже совсем как первые два, только совсем без демонических черт, и Иванушка рассказал ему всё, за чем пришёл, потому что заебался уже: и про свои победы, и про половину королевства, и про невесту свою заморскую, про неудобные одежды принца и множество дел, которые не дают ему просто гулять в полях и наслаждаться жизнью, как это было раньше, до его успехов. Демон тогда ему сказал: «Хочешь, я тебе помогу? Давай сделаем вид, что я взял тебя в плен. Сообщим в соседнее королевство, что ты позорно проиграл. Тогда ты останешься здесь, у себя дома. Я буду править королевством. Но на самом деле, ты, конечно». И Иванушка согласился сразу, не раздумывая, настолько он... настолько он соскучился по берёзкам.       И стали они жить во дворце вдвоём. Вот такая сказка, да! Демон оказался тем ещё чертилой, но с изюминкой, а Иванушка-дурачок возмужал...       ***       — И стал Иваном-дураком. Да?       — Точно! Как ты угадал?       — Может быть, я умею читать мысли, кто знает.       Слава делал ставки, как Мирон закончит эту сказку. Он мог бы разогнать шутки про пещеру третьего демона, например, или отставить финал открытым. А мог бы наоборот, зная, что Славе не так уж и долго осталось, допустить очень стремительное развитие событий, потому что ну какая уже разница, да? Никто не против... Но тут было другое. Слава видел, как Мирон очень быстро, но тем не менее, проходит все те же стадии, что и он сам. Гнев опалил всё вокруг, как из огнемёта, также быстро остыл и остался позади. Торги у Мирона вышли за границы размышлений, и он рискнул временем, и проебался. Сейчас он явно переживал что-то очень печальное. Сколько, интересно, у него длилось отрицание?".       — Кстати, баба Маша правда так сказала, — Мирон повернулся к Славе, который разглядывал его профиль. В его толстовке Мирон смотрелся... интересно.       — Так и сказала?       — Да. «Судьба у тебя такая, ну уж какая есть». Это я вдруг вспомнил, пока рассказывал. Понял? Уж какой есть, Славик. Это точно про тебя, да?       — Ой, иди на хуй. А ты почему мне не сказал? Это же...       — Нет, я подумал тогда, что это она говорила про мою ситуацию в целом. Это я тебе и сказал. А она имела в виду тебя, — Мирон смотрел в смазанное отражение, его и Славы, подсвеченное лампочками фонариков, прищурился, вспоминая их диалог. Теперь, конечно, всё выглядело довольно логично. И вдруг он резко повернулся к Славе. — Слушай, но если она так сказала, это что значит? Значит, что она знала, что так будет? Знала, и не сказала мне?       — А ты бы что ей ответил?       — Ну... Я ушёл бы, скорее всего, потому что это нездоровая хуйня какая-то.       — Это было типа... десять дней назад! Неделю? Недавно. То есть ты просто взял, и такой: «Ну, если баба Маша сказала, что всё ок, значит — всё ок». Да?       — Ну я спросил, не мошенница ли она, она сказала: «Нет». Да я бы просто охуел, но это же, блин, совершенно меняет дело.       — Мирон, ты же понимаешь, что это могло бы всё испортить. Баба Маша просто знала, что всё должно быть вот так, как сейчас.       — А я не догадался.       — Ну ты вообще не очень догадливый, давай... Мимо! Давай справедливости ради не будем этого забывать, — Слава смеялся, увернувшись от летящей в него подушки. Непонятно, зачем — подушка прошла насквозь и Слава вздохнул. Он умудрился как-то включить и выключить свою плотность ровно на момент подушечной атаки. Он вообще мог, вполне себе, контролировать это дело.       — А вот не смешно. Тебя же любой хуебес, который бред несёт, сможет затащить в секту, у тебя приблизительно такой уровень наивности.       — Да что ты? — Мирон подмигнул ему и улыбнулся широко, а после всё же уснул, и даже сам не заметил, как.