Призрак коммунизма

      Мирон спал на диване, а Слава его гладил осторожно. Укрыл пледом, медленно и тихо обнял за плечи, прижал к себе поближе и просто сидел. Думал, что Мирону с его хрупкой кукухой и правда досталось ещё как. Столько всего за месяц пережить... Слава перебирал эти воспоминания, как перебирают старые-старые новогодние игрушки с антресолей. Он помнил, как Мирон только-только заехал. Ходил, буквально гладил стены. Сразу было понятно, что человек с какой-то кружевной душой. Долбаёб то есть. Но ведь так и вышло!       Воспоминания одно за одним лезли, перебивали друг друга, копошились где-то, каждое старалось податься вперёд. Слава хорошо помнил, как Мирон зашёл в квартиру в самый первый раз. Показалось, что он какой-то шиз, но на деле вышло, что он просто любил это место, вот и всё. И ещё помнил, как Мирон его удивил впервые — вместо того, чтобы съёбывать как можно скорее, он огляделся, вдохнул поглубже и сделал вид, что всё нормально. Упрямый. И на балконе сидел из упрямства. Зато сразу, как только Слава перестал сопротивляться, Мирон включил изобретательный режим. Славик улыбнулся, вспомнив, как тот завалился домой с доской в изломанной коробке наперевес, протянул просто в пространство, сказал: «На». Смешной, когда увлечённый. И терпеливый очень, сидел, как будто так и надо. И как яблоко это принёс несчастное, и как мучал Славу своими лекционными включениями, и как с полной самоотдачей отдавал карточные долги.       Кажется, что за последние дни Слава пережил больше, чем за всю свою настоящую жизнь. И, конечно, вот на такой ноте уходить... Вот он — настоящий ад. Мирон прав, это такая звонкая тоска, такая чистая и искренняя, что она просто должна быть в своём первозданном виде. Так глупо. Не повезло. Славе не повезло встретить его при жизни. Зато так повезло сейчас. Мирон во сне что-то опять пробормотал неразборчивое, и Слава обнял его покрепче.       — Ты же с меня голову снимешь, да? Если я тебя не разбужу, — спросил с лёгкой улыбкой куда-то в пустоту, но Мирон ему не ответил, и Слава просто прикрыл глаза, продолжая перебирать под веками кадры последних дней. Чуть не разругались даже!.. Но с Мироном было не страшно по какой-то причине.       Если ему всё-таки предстояло перед каким-нибудь судом отвечать и выслушивать за всякое серенькое средненькое говно (даже ничего серьёзного), ему будет что ответить. Зато у него был Мирон. Он сказал, что Слава — хороший человек. Ну, значит... Значит так и есть.       Минус час.       И ещё один.       И ещё.       — Слав... А сколько уже?..

      [10:00]

      — А сколько уже?.. — Мирон только открыл глаза и тут же наткнулся на светлую серость за окном, сообразив, что всё же уснул, хотя активно не собирался. Слава обнимал его поверх пледа, в который он оказался запакован. Вырубился всё-таки. Мирон вздохнул и уткнулся носом в чужую холодную шею. Надо было вставать, идти делать кофе, и... И тут внутри что-то дёрнуло, словно током ударило. Беспокойный сон в качестве кэшбека подарил ему пару минут блаженного беспамятства. Он не сразу вспомнил, что у них тут вообще происходило. Сначала вспомнил вчерашнее, и тут же размазано и довольно улыбнулся, придвинулся к Славе ближе. А потом, почти сразу, беспроигрышной автоматной очередью в голову прилетело всё остальное. И Мирон тут же похолодел приблизительно до Славиной температуры. — Слава?..       — Ну всё-всё. Мирон, тебе надо было поспать. Иначе это были бы самые сложные последние часы жизни в принципе. Ты когда не высыпаешься и не ешь нихуя, становишься дёрганный и слишком бодрый.       — Блять, это какой-то пиздец, — он от Славы отодвинулся и посмотрел на того укоризненно. Такие вот красивые жесты — охуенно, и неплохо бы их совершать с поправками на жёстокую реальность, а ему была дорога каждая лишняя минута.       Они сместили этот диалог из претенциозной дискуссии в стёбные подъёбы, и стало гораздо проще. Мирон топил за то, что искусство требовало жертв, а Слава объяснял, что чем спокойнее, тем лучше. И как давно он стал так думать?..

      [11:00]

      Мирон всё понимал прекрасно и понимал, что и он Славе не помогал. Так долго уговаривал его успокоиться, тормозил его, объяснял, что всё в порядке, на резонное: «Ты не понимаешь!» — отвечал рассудительным спокойствием, а как только самого припёрло, тут же охуел и выпал. Вёл себя как человек, который опоздал на самолёт, на поезд, потерял паспорт, забыл выключить утюг и закрыть окно, проебал чужую машину, пережил землетрясение одновременно — ну вот всё, что можно было придумать подобного. Очень дёргано и нервно. Судьба посмеялась над ним, мол, думал всё так просто? Ну на, попробуй.       Сидеть на одном месте не получалось, и они ходили со Славой по квартире, буквально выгуливая его тревогу. Мирон невпопад рассказывал про своё детство, а Слава очень внимательно слушал и жалел, что все эти дни только рассказывал что-то сам и совсем ничего про Мирона не успел узнать. С каждой секундой у него становилось всё больше и больше вопросов, но Слава их держал при себе.       — Да, тут была моя комната. Где-то за диваном должна быть наскальная живопись... Ты заметил, что он стоит странно?       — Я думал, это дизайнерское решение.       — Ну, типа, того, да. Смотри, — Мирон отодвинул диван, сел на корточки и показал Славе гордо свои рисунки.       — Отвратительно.       — Я знаю.       Слава пробовал сам варить кофе, потому что Мирон хватался за всё подряд и не мог никак успокоиться. Стоило выбраться из-под пледа, как квартира наполнилась суетой, его собственной, разномастной, за которой Слава наблюдал сочувственно, с болезненным пониманием во взгляде. Как помочь? Уже помог. Лучшее, что он мог сделать, — просто ходить за Мироном и разговаривать с ним. Упрямо, спокойно, уверенно. И кофе. Это он тоже мог сделать.       — Да я могу её держать за что угодно, мне не горячо!       — Но это выглядит, как полный пиздец! Возьми за ручку.       — Это тебя травмирует? Смотри, что я ещё могу... Да успокойся, мне ничего не будет.       — Слава! Тебе потому что уже всё было! Перестань.       — Ладно.

      [12:00]

      — Блин, сегодня же Новый год. Ты планировал отмечать? — они сидели на кухне, каждый на своём месте. Мирон допивал вторую чашку кофе и не сводил со Славы жадного взгляда.       — Да, мы с пацанами хотели как обычно у меня собраться.       — И объебаться чем-нибудь?       — Ну почему сразу объебаться? Я что, похож на торчка?       — Кстати, ты совсем не похож. Ну, может, немножко.       — А на кого похож?       Мирон промолчал, улыбнулся загадочно. Слава был похож на то, что ему всю жизнь болезненно не хватало. Как недостающий кусочек пазла. Нет, не кусочек — что-то фундаментальное. Со Славой Мирон был совсем другой. Сейчас — не в лучшей форме, это понятно. Но тем не менее, он любил всё, что произошло с ним в последние две недели. Да и в первые тоже.       — А ты?       — Я же говорил уже, я планировал с Дилярой...       — Диляру твою я больше чтобы не видел. У нас же всё серьёзно с тобой?       — Ничего себе, как ты заговорил! Серьёзно, конечно, Слав. Хочешь, ради тебя брошу её по телефону прямо сейчас?       — Бля, а ты же можешь так сделать, да?       — Могу.       — Не надо. Я тебе доверяю. Будешь страдать по мне до конца жизни?       Мирон вдохнул резко, бросил на Славу неверящий взгляд. Да сколько же можно! И тут вдруг, совсем внезапно и неожиданно он подумал: «А какого хуя, собственно?»       — Угу, — просто и коротко ответил Мирон. Взгляд с возмущённого сменился на самодовольный, с затаённой хитрецой, как будто он только что кого-то крайне успешно и выгодно наебал.       — «Угу»? Это после того, что между нами было? И я получаю только «угу»? Так, подожди. Я знаю этот взгляд. Только не говори мне, что ты что-то...       — Что-то придумал, — издевательски-неопределённо ответил Мирон. Неизвестность обстоятельств, с которыми они столкнулись, буквально выжигала землю под ногами. И Слава умолял Мирона просто побыть вместе, ничего не делать хаотично и лихорадочно, никуда не нестись, поэтому Мирон поспешил его успокоить. — Ничего конкретного. Если ты остаёшься, то нам всё равно придётся разбираться, правда? Если... Если нет, то я могу и сам.       — Что ты можешь сам? Ты себя видел?       — Завали. Если ты пропадёшь, я тебя всё равно найду.       — Обещаешь? — улыбнулся Славик, которому такие расклады нравились куда больше, чем просто сидеть и орать от безысходности, или суетиться, хватаясь за всё сразу и не справляясь ни с чем.       — Да, — просто ответил Мирон, и на душе у него стало чуточку легче. В следующие полчаса он слушал всё, что Славик по этому поводу думал, а думал немало. В основном не сомневался в Мироне, который абсолютно точно мог заебать всех в аду так, что ему бы отдали Славу, и трон Сатаны заодно.

      [13:00]

      — Давай вообще всё переделаем? Мне не нравится, — Слава придирчиво смотрел на символ их праздника, который они только что снова реанимировали после ёлкотрясения. Игрушек с каждым разом становилось всё меньше и меньше, а теперь вообще осталась пара стекляшек, одну из которых Слава тут же успешно разбил, огляделся виновато и улыбнулся как дурачок. Мирон согласно кивнул и убрал осколки.       Вот уж и правда — с обглоданными ветками, с лысой верхушкой, покосившаяся пластиковая ёлка как нельзя лучше символизировала уходящий год, и для одного, и для другого.       — А что мы переделаем, Слав? У нас больше ничего нет, мы и так на неё нахуярили всё, что нашли...       — Сходи к соседям! По одной игрушке соберёшь, будет нормально.       — Ты с чего вообще так ёлкой озаботился вдруг?       — Хочется праздник. Последний всё-таки. Ты не будешь продавать квартиру?       — Не буду.       — Передумал?       — Да. А ты откуда знаешь?       — Догадался.       — Проницательный. Не знаю даже теперь, что с ней делать. Ладно, с квартирой — хуй с ней, это потом. С ёлкой что?       — Давай лучше неси чайные пакетики, вилки... носок дай свой, который там вон валяется. Давай-давай... Лента где-то была лента сантиметровая. Сними галстук с люстры!       — Дрейдл ещё повесь. Там вон, на верхних ветках поставь.       — Нет, его не надо.       — Жалко тебе, что ли? Твоя же ёлка.       — Просто... хочу себе оставить. Подаришь мне его?       — На Новый год?       — Да.       — Забирай. Ещё что-нибудь?       — Да. Блин, часы так громко идут... Ты слышишь?       — Слышу. Что ещё ты хочешь, Слав?

      [14:00]

      — Мирон, сейчас ты уронишь ёлку, я её наряжал и... — Слава под настойчивыми поцелуями весь обсыпался тёплыми искрами. Они больше не обжигали, только грели. Он негромко смеялся, потому что Мирон очень торопился обтрогать Славу везде, где можно, и нацеловаться на всю оставшуюся. «Мирон-Мирон, ну спокойнее, никто не отнимает», — сболтнул не подумав и напоролся на уничтожающий взгляд. Целовались так, что пару раз чуть не упали, и Мирону прошлось схватиться руками за ветки. Что-то с ёлки упало, но какая уже была разница?       Волк мешался под ногами. Славе казалось, что вчерашним всё и ограничится, потому что после того, как в их лексикон вошёл ещё и тактильный компонент, только через прикосновения и хотелось общаться. Была и другая сторона медали — чем ближе они с Мироном становились, тем сложнее держать себя в руках, тем сложнее уходить. И лучше бы оставить всё в единичном исключении, тупить в пол и делать вид, что ничего не произошло. Но, блять, так хотелось.       — Будем целоваться на диване до вечера?       — Да.       — С тебя твоя призрачная одежда не снимается. Почему? Это если что не научный интерес, это...       — Самый корыстный в мире, я понял. Это не толстовка не снимается, это... Блять, Мирон, ну!       Каждый раз, когда Мирон пытался руки под толстовку запустить, Слава начинал рябить, шёл весь какими-то полосами и искрил на самых кончиках пальцев. И он понятия не имел, как об этом Мирону сказать, потому что это звучало смешно — слишком нервничал и просто терялся по всем параметрам. Слава пробовал как-то, шмотки вполне себе снимались, но почему-то с Мироном его волнение перебивало вообще весь контроль, который он себе наработал за последние дни. А Мирон не стал смеяться, даже остановился на секунду, замедлился и очень внимательно посмотрел на Славу, который со смущением рассказывал о том, как у него это всё работает.       — Значит, ты ничего от меня не спрячешь, да? — шёпотом уточнял Мирон, почему-то тая от такого Славки. Может контролировать что угодно, но не эмоции.

      [15:00]

      — Ну что ты нервничаешь? Слав, я же... Я осторожно.       — Да не в этом дело, ну блин, — Славик смеялся и сам слышал, что звучал с перебоями в вещании. — Куда ты меня разогнал, Мирон, я буду остывать ещё целый час.       — Слав... Господи, как же жаль, боже мой, — Мирон отстал с поцелуями своими и лежал рядом, опершись на локти и смотрел на Славу как-то иначе. Не так, как вчера или сегодня. Мирон так живо и красочно мог себе представить, какой бы они со Славой были парой. Насколько это могло бы быть великолепно по всем параметрам. Это неожиданное понимание породило внутреннюю мертвенную и холодную благодарность за то, что получилось хоть рядом со всем этим постоять, по самой кромке пройтись. Мирон теперь знал не только о том, что жизнь после смерти есть, но ещё усвоил не менее важное — любовь тоже есть. И если он две недели назад был готов продать душу за революционное знание о загробном, то сейчас в ту же цену выкупал не глядя вот это чувство к Славе. Фантомы несбывшихся фантазий псевдовоспоминаниями поселились в голове надолго, вот это Мирон знал точнее всего на свете. Он звучал несколько шокировано, будто масштаб трагедии осознал только что. Эта пауза тянулась практически бесконечно. Мирон всё никак не мог оторвать от него взгляда. — Как жаль!..       — Я знаю, да, — тихим шёпотом отвечал Слава, глядя в его широко распахнутые глаза, наполненные невозможностью поверить в такую несправедливость.       Мирон ещё что-то собирался сказать, но в дверь вдруг позвонили. В этот раз он не дёрнулся, просто закрыл глаза и устало вздохнул.       — Женя?       — Нет, это не Женя. Не знаю кто.       — Иди открой?       — Нет, Слав, я не хочу.       — Иди, вдруг что-то?..       За дверью оказалось «что-то», впечатлившее Мирона в достаточной степени. Точнее, «кто-то».       — Здравствуйте, мальчики! А у вас не будет...       Мирон со Славой переглянулись, когда поняли, что возрастная женщина обращается к ним обоим. Но быстро стало понятно, почему всё так.       — Баба Маша, здравствуйте, — выдохнул Мирон на одном дыхании, потому что Слава сзади подошёл совсем близко и выглянул за его плечо.       — О, она меня видит, что ли? О, это баба Маша? Добрый день.       — Слава, ты чего... Я даже не знаю... Зайдёте?       Баба Маша огляделась, прошла мимо охуевшего абсолютно Мирона на кухню и очень самодостаточно искала соль. Мимоходом посмеялась, услышав, что он зря съездил, что-то пошутила себе под нос про молчаливых демонов на заборе и улыбнулась Славке. Неудивительно, что Мирон её не узнал: она была похожа на городскую светскую женщину, которая собиралась отмечать Рождество в компании разведённых подруг и мартини.       — А что вы здесь делаете? — наконец выдавил из себя Мирон, бросив взгляд на распахнутую дверь.       — Я ищу соль. Но у вас, мальчики, такой бардак...       — Нет, я не это имею в виду.       — Так ты спрашивай правильно, — улыбнулась баба Маша, забирая из рук Мирона солонку.

      [16:00]

      Они прочаёвничали час, все вместе — две бабы Маши и Мирон со Славой. Та баба Маша, что из деревни, приехала к сестре двоюродной в город, справлять вместе Новый год. Именно сестра запомнилась Мирону той самой тётей Машей из детства, странной женщиной с конфетами и яркими юбками. Слава с Мироном наперебой задавали им вопросы, а бабульки только переглядывались и как-то грустно улыбались.       — Вы трепыхаетесь так, будто что страшное... Мирон, расскажи лучше, как там мама?       — Баб Маш! Мама в порядке, спасибо. Ну скажите, можно как-то сделать, чтобы Слава остался?       Они переглянулись в очередной раз и закатили глаза почти синхронно. Ничего толком не отвечали, только смеялись вразнобой.       — Мирон, а если они не ЛГБТ-френдли? — громким шёпотом Славик задал Мирону на ухо животрепещущий вопрос, чем вызвал сдержанный смешок. Мирон быстро на Славу посмотрел и расслабился.       — Я думаю, если вы так смеётесь, то всё, значит, нормально, — Мирон вдруг зазвучал как пятиклассник у доски. Над ним, кажется, все посмеивались, и обе бабы Маши, и Слава тоже. Будто у них у всех какой-то секрет на троих. Что ж, по меньшей мере общее знание у них точно было. Бабушки переглянулись, вздохнули тяжело, согласившись в своём немом диалоге, и засобирались к себе.

      [17:00]

      — Ты заходи к нам потом. У нас если что на всех хватит.       — Чего хватит?       — Салатов.       — Спасибо за приглашение.       Захлопнув дверь, Мирон сжал пальцами виски, а потом закрыл руками лицо. Происходило что-то сюрреалистичное. Он чувствовал, что вот-вот должен проснуться. Уровень странности происходящего вокруг шёл с небывалой скоростью.       — Как ты изящно ответил, м-м-м, «спасибо за приглашение». И не отказался, и можно не идти.       — Слава, ты что? Сходишь с ума?

      [18:00]

      Время

      [19:00]

      утекало

      [20:00]

      слишком

      [21:00]

      быстро.

      [22:00]

      — Давай ещё обряд какой-нибудь проведём, ага. Мирон, ты шутишь? А желание на бумажке писать и сжигать? Шампанское пить? Куранты считать? Как?       — Надо, да? — Мирон даже не стал объяснять, по какой причине ему ничего не хочется. Если Славик хотел праздник, у него не было шансов отказаться. Красиво страдать он будет потом, сейчас можно просто сделать, что человек хочет, и всё. — А шампанского нет!       — Иди!       — Время — почти одиннадцать, спохватился, Слав! Куда я пойду?       — А как без шампанского?! Успеешь?       — Сhances are low, but never zero.       — Давай, я тебя жду.

      [23:00]

      Слава достал небольшую коробочку из вентиляции в ванной. Почему-то он совсем забыл про свою заначку, вспомнил только в тот вечер, когда Мирон захотел покурить. Вспомнил и решил подарить ему на Новый год — у него из ценностей осталось в квартире трава да кот. Кота Слава Мирону уже отдал.       Он положил её под ёлку и там же нашёл дрейдл, который Мирон ему подарил. У Славы дурная какая-то привязанность выработалась к этой штучке, и он с ней тоже не хотел расставаться совсем.       — Я забрал последнюю бутылку! У нас что, район алкоголиков?       — Район, — смешливо фыркнул Славик. — Отлично! У нас всё есть. Шампанское... Бокалы давай возьмём из серванта? Какие у вас нельзя было брать? Которые только на праздник раз в десять лет?       — Вот эти, — Мирон рассмеялся, показав куда-то в угол серванта. — Вот это я понимаю — бунт.       Он оглядывался вокруг подозрительно, пытаясь зацепиться хоть за что-то глазами, чтобы понять, что это не сон. За бокалами в серванте лежал ёлочный шарик, белый. Точно такой же, как и Славин.       — О, ещё один. А ты говорил, что их больше нет.       — Их и нет...       — А это что?       — Это какие-то цыганские фокусы.

      [23:58]

      — С Новым годом, — Слава с переменным успехом держал шампанское, раза три уже чуть не уронив бокал. Ему нравилось — оно просто было как аксессуар, ну и ладно, что выпить не получалось. Мирон сказал, что оно кисло-сладкое, Слава такое не любил всё равно. И из этого, наверное, чувства, залил весь ковёр.       — С Новым годом, — ответил Мирон, от резкого соприкосновения хрустальных бокалов раздался хрупкий звон, и Слава всё-таки не удержал. Мирон отодвинул ногой осколки, сделал глоток шампанского и отдал Славе свой бокал. — Это на счастье.       — У меня для тебя есть подарок. Блять, можно потише? — Слава пробубнил в сторону Ютуба, вещавшего в прямом эфире очередную грустную речь. — Снежинки как красиво нарисовали в этом году... Ну так вот! Подарок. Я, на самом деле, забыл о нём...       Со двора и улицы громко забили салюты. Договорить Слава не успел, решил, что надо целоваться, а не говорить, и растворился в воздухе, сделав буквально шаг. Следом щёлкнул по паркету дрейдл.       — Слава, блин... — как-то расстроенно протянул Мирон, отступил на шаг и сел на стул, стоящий посреди комнаты — забыли убрать. На него вставал Мирон, чтобы снять галстук с люстры.       Наступал сороковой день.