Сказочка об одноглазом адъютанте

      Обмен пленными затягивался. Блойендарцы боялись продешевить, как торговки подтухающей рыбой: зрело генеральное сражение, и Блойендар его проиграет. Генерал Нойман снова, сдерживая зевок, скользнул взглядом по вражеской делегации: лица серые от бессонницы, рожи не бриты, обувь не чищена, позор! Адъютант недостаточно расторопен: как небрежно он подал стакан своему генералу! Как они держат такой сброд? Нойман презрительно отвернулся: ещё и калека. Левый глаз и половину лица адъютанта закрывала чёрная повязка. Но в чем-то хорош, наверное, стервец, если его держат, вон как неторопливо прохаживается, знает себе цену. Поди ж ещё и любовничек генерала. А что: волосы светлые, высокий, костистый; длинные паучьи пальцы в чёрных перчатках… Хотя может, и отвоевал он уже своё: виски седые, а у глаз и губ ни морщинки нет — уже не мальчишка, но тридцати нет. Нойману вдруг стало до тошноты противно, что эта свинья генерал трахает такого красавца.       Скучающе следя за переговорами, Нойман размышлял, что будет с одноглазым адъютантом, когда Блойендар падет? Едва ли у него есть гражданская профессия. Сам Нойман мирного времени не знал: ещё его дед ушёл на эту войну лейтенантом. А где сгинул его отец (и кем он был), даже мать не знала. Война бы и дальше продолжалась, и бабы бы рожали новых солдат, как это обычно бывает, но в последние полтора столетия на пять мальчиков рождалась одна девочка. Говорят, виновато загрязнение. Война утихала уже без помощи паровых пушек и отравляющих газов.       Он не заметил момента, когда столкнулся с адъютантом взглядом, и тот не отвёл глаз. Лицо его ничего не выражало, но у Ноймана под ложечкой возникло неприятное ощущение, как будто наглец угадал его мысли.       Переговоры закончились затемно. Едва соображая от усталости, Нойман отделался от своих адъютантов, чтобы поохотиться на чужого. Он шестым чувством нашёл его в темноте: бедняга неловко пытался прикурить, спички ломались. Нойман молча дал ему свою именную зажигалку. Блойендарец наконец затянулся, благодарно кивнул и протянул обратно.       — Оставьте себе, — сказал Нойман. — Вернёте потом. С поцелуем.       Снова вспыхнул огонёк, освещая уже не руки, а лица. Какое прекрасное яростное негодование! Какая игра теней на этом будто в граните высеченном лице! Черная повязка ему даже шла. Воинственно, устрашающе, сексуально. На секунду Нойман подумал, что блойендарец врежет ему, но секунда прошла, а удара не последовало. Одноглазый адъютант выдохнул дым в сторону, переложил зажигалку в левую руку и отправил ее в нагрудный карман. Стало темно, но Нойман чувствовал на себе его злобный взгляд. Тогда он схватил дерзкого вражеского адъютантишку за свободную руку, отогнул тонкую щегольскую перчатку и прижался губами к холодному запястью. Пульса в этой руке не было.