Сказочка об одноглазом адъютанте

      Выйдя из лагерного заключения, Хендрик отправился к морю. Теперь, когда Блойендар поглощён Хейлигландом, между Хендриком и морем не было ни границы, ни линии фронта: повезло после войны оказаться в Восточном Клехте. Он должен был строить фабрику (или восстанавливать разрушенную — сложно было понять), но на работах он, безрукий и безногий, был бесполезен. Переводчики теперь были не нужны: кто не знал хейлигского, мог пенять на себя. И Хендрика прикрепили к лагерной больнице. На нем должны были бы ставить медицинские эксперименты для спасения нации, — а потом пустить на удобрения, но почему-то определили в санитары. Большую часть времени он таскал трупы из больницы в крематорий. Лагерный врач был к нему даже, пожалуй, добр, и от этой доброты Хендрик стал морфинистом. Возможно, это его спасло, а может, продлило агонию. Иногда ему давали бумагу и химический карандаш, и Хендрик наконец записал свои стихи, все, которые вспомнил. Оказывается, он был неплохим поэтом; пока не увидишь на бумаге — не поймёшь.       Море разочаровало его. Он постоял на обрыве; внизу, едва различимые, серые, как фабричный дым, волны разбивались о меловые скалы. Ветер гнал по голой твердой земле большие ржаво-красные листья, но низкие тучи стояли неподвижно. Светло-серые дневные сумерки быстро темнели, надо было идти к станции. Сердце часто-часто билось, отдавая в уши, тело наливалось жаром и слабело. Первую из пяти украденных ампул морфия он ввёл себе под гул волн и ветра, и они казались ему голосом его судьбы.       Он шёл в темноте через сухой мёртвый лес. Может быть, он здесь всегда такой, а может, была зима — он не знал. Фонарь на станции был разбит, и Хендрик долго смотрел в ледяное чернильное небо, думая, что жить в общем-то неплохо. Наконец пришёл лязгающий древний поезд. На случай, если паровой котел взорвется, Хендрик сел в последний вагон. А впрочем, стоило сесть в первый — но там ехала солдатня, оглашая состав похабными песнями, хлопая дверями тамбуров и распространяя запахи водки, махорки и блевотины. Денег у Хендрика не было, так что ехал он до следующей станции.       Говорили, что в столице Хейлингланда светит солнце. Что ее дворцы парят в воздухе среди белых облаков, и туда не долетает городской дым и пепел пожарищ. Хендрик видел дирижабли, знал, сколько сил, угля, дыма и масла нужно, чтобы поднять их в воздух. Он не верил в сказки про белый город с цветными стёклами, утопающий в зелени садов.       Столичный железнодорожный вокзал был, как праздничная игрушка. Весь из чугуна и стекла, с огромной прозрачной аркой, светящийся тысячей газовых рожков, он ослеплял, но никуда не вёл. Здесь заканчивались все пути. Сама Столица с невыговариваемым названием действительно висела высоко в небе, за завесой облаков и зловонного смога. Точнее, та ее часть, что с садами, мраморными домами и разноцветными окнами. Фермы, фабрики и многоэтажные дома простых горожан были на земле. Таковы были все города Хейлингланда. В верхнюю часть можно попасть только по пропуску, которого у бывшего блойендарца, конечно, никогда не будет.       Хендрик прикинул свои умения: стрелять, рыть окопы, перебирать моторы паровых танков на морозе, переводить и писать стихи. Он вспомнил о хейлигландском генерале. Хендрик рассвирепел тогда, поняв, что тот имел в виду. «Когда умрет все, что тебе дорого, я хочу, чтобы ты грел мою постель». Но Хендрик видел, что ни злости, ни жестокости в эту минуту в генерале не было. По правде говоря, у него было честное, располагающее к себе лицо без следов алкоголизма и низких страстей. И он галантно поцеловал его запястье повыше перчатки. И резко вздрогнул, сдернул перчатку, обнаруживая под ней механическую руку. Хендрик не дал ему опомниться, этой же рукой притянул за затылок и крепко, долго целовал. Генерал не растерялся и как следует облапал его. Потом Хендрик щелкнул генеральской зажигалкой и убрал ее снова, бросив: «В счет будущим потерям». На том и расстались. Зажигалки, конечно, у него давно не было, но выгравированное на ней имя он помнил. Дитрих Нойман. До него теперь не добраться. Самое время начать торговать своей жопой, но Хендрик чувствовал себя староватым для этого. Да и что делать с лицом — разве что мешок надевать?       Он исхитрился наняться механиком в самую захудалую мастерскую, какую нашел. Паровые экипажи — те же танки, он в этом понимал. Еле-еле упросил господина Книппе взять его хотя бы за еду и кров. С едой сейчас было особенно туго. Через полгода Книппе узнал, что он умеет писать и считать, и Хендрик, числясь разнорабочим, фактически стал его счетоводом.       — Что ты там пишешь? — спросил однажды Книппе.       — Стихи, — ответил Хендрик.       — На хейлигском?       — На блойендар. Я же блойендарец.       — Надо на хейлигском, иначе их никогда не напечатают.       — Их и так никогда не напечатают, — сказал Хендрик, однако зачем-то перевел некоторые стихотворения. Впрочем эти переводы были ему не интересны, и он их забросил.       Он работал у Книппе уже больше года, когда хозяин сказал ему:       — Пришел полицейский запрос на тебя. Не знаю, что ты сделал, но лучше бы тебе убираться отсюда.       Хендрик шлялся по кривым сумрачным улицам, рассчитывая перекантоваться несколько дней в ночлежке или под мостом. Ему не спалось, и он болтал со старьевщиками, которые вылавливают из реки всякий мусор, а затем продают его. Этой ночью выловили труп, раздели, чтобы продать одежду, и пошли звать квартального. Хендрик не хотел встречаться с квартальным и, скользя в вонючей грязи, пошел в сторону известного ему притона. В подворотне, залитой нечистотами, к нему подошли двое, сказали не беспокоиться и отволокли к чистенькому автомобилю. Там его ждал Дитрих Нойман, какой-то чужой в гражданском пальто вместо чёрной формы. Дитрих вперил в него тревожный и даже как будто скорбный взгляд — и просипел:       — Хайни! — тут же обнял едва не до хруста и не выпускал из теплых рук до самого порта.       Хендрик и не возражал: из всех живых людей Дитрих знал его дольше всех, его дыхание успокаивало, а запах мягкого воротника его пальто казался странно знакомым.