Сказочка об одноглазом адъютанте

      Не нужно быть механиком, чтобы понять, что его новая рука — произведение гениального инженера-бионика. Хендрик сжал и разжал кулак. Бронзовые шестерёнки задвигались, чуть скрипнули тугие пружины, каждый палец двигался независимо от остальных. Он аккуратно коснулся клавиши пишущей машинки сначала правой рукой, запоминая мышечное усилие, а затем левой, механической, стараясь не давить слишком сильно. Дитрих где-то раздобыл замечательный «Ремингтон», не хотелось его случайно сломать.       На машинке Хендрик печатал переводы своих стихотворений. Никогда бы в жизни он не подумал, что станет хейлигским поэтом, но его стихи теперь знали и наверху, и внизу. Хендрик больше не был в Нижнем Городе, но послал подписанный сборник пройдохе Книппе, укравшему первые пробные переводы и отославшему их в газету. Сейчас в его собственном кабинете — с тяжелой добротной мебелью и зимним садом, настоящими живыми растениями в горшках — было огромное окно, не витражное, как в спальне, а полностью прозрачное, и Хендрик никогда не закрывал его металлическими ставнями. Временами он поднимал взгляд от строчек и смотрел на блестящие шпили и стены, то укутывающиеся облаками, то сбрасывающие их, как слишком жаркие шали с мраморных плеч. Всюду в ослепительной синеве скользили цеппелины, аэростаты и вертикальные дирижабли. Ему было видно часть площадки у причальной мачты, куда пришвартовывался дирижабль Дитриха.       У Хендрика не было иллюзий насчет того, что жизнь теперь станет легкой. Хлеб на чужбине горек. Горька была подчас и любовь Дитриха. Поначалу Хендрик не понимал, почему Дитрих не женится: ему бы не отказала невеста ни из Нижнего города, ни даже из Верхнего. Но ведь и Хендрик не променял бы его ни на кого — однажды он успокоился этой мыслью. Он был с Дитрихом не за дорогие подарки, подлатанную тушку, свежий морозный воздух и возможность заниматься любимым делом — а за покой и тихую радость, которые он чувствовал, разнеженный, засыпая у него на плече после любовного поединка. В эти минуты Хендрик был поразительно цельным для человека, от которого осталась, в сущности, всего половина.       Он не знал, сколько Дитрих простоял в дверях, рассматривая его руки с закатанными до локтей рукавами. Глаза у него были шальные, темные; к фабричному дыму примешивался сизый, как шея горлицы, отлив. Дернулся кадык, Дитрих неуверенно шагнул вперед:       — Не хотел отвлекать, — прохрипел он.       У генерала был хорошо поставленный командный голос, который, однако, изменял ему, стоило им вдвоем оказаться на расстоянии вытянутой руки.       Хендрик подался навстречу, не помня, чем он был так занят. Они столкнулись и воспламенились, как два военных цеппелина. «Ремингтон» удивленно звякнул, покачнувшись. Хендрик увлеченно прихватывал губами и зубами колючий подбородок с очаровательной и такой мужественной ямочкой. Дитрих как-то не так напрягся, и Хендрик отпустил его плечо: забылся, теперь останутся синяки. В ушах свистело предохранительными клапанами, и Хендрик попытался притормозить, легко целуя непослушный завиток волос за ухом и жарко выдыхая куда-то под воротник рубашки.       Но Дитрих схватил его металлическую руку и, приспустив свои форменные галифе, прижал ее прямо туда, к живому, даже в своей мужественной твердости мягкому по сравнению с изделием механика. Хендрик замер, боясь сделать неверное движение и вспоминая необходимое усилие. Некстати вспомнился случайно смятый нынешним утром серебряный кофейник. Дитрих двигался, поощряя более решительные действия.       — Главное, подобрать смазку не вызывающую коррозии, — тяжело дыша, пошутил он, и предохранительные клапаны не выдержали, срываясь один за другим.       Не чувствуя механической руки, Хендрик как мог соизмерял движения с невыразительной мимикой Дитриха. Вот он сильнее нахмурился, прикусил губу и сильнее прогнулся в пояснице: Хендрик, несясь на всех парах, трахал его уже тремя металлическими пальцами. Долго это не продлилось. Кончив, Дитрих отдрочил ему со всем возможным вниманием и увлек отдыхать на мягкую тахту. Беспощадность генерала Ноймана была известна, но его жестокость к себе иногда озадачивала.       — Фетиш на механику? — поддел Хендрик, отдышавшись.       — На твою тяжелую судьбу, — огрызнулся Дитрих.       Он переоделся во фланелевую, мягкую и теплую пижаму, ту самую, в которую одел Хенрика в самый первый их день. Приятно было обнимать его ночами, такого обманчиво нежного и домашнего, прижиматься к бархатистой уютной ткани голым телом. Было странно спать без одежды, но Хендрику нравилось чувствовать прикосновения дорогих тканей и тепло другого тела всей оставшейся кожей. Иногда в полусне ему грезилось, что война не кончилась, что он адъютант Дитриха, тщетно оберегаемый, нежно и ревностно любимый. Такой, рядом с кем и смерть не страшна. Видел он такое в окопах, завидовал даже. Очень уж тогда хотелось жить — и жизнь не откладывать ни на минуту. На войне ведь не загадаешь дальше завтрашнего дня. И никогда бы он не мог подумать, что обретёт эту жизнь и эту любовь вот так, в постели вражеского генерала.       Сегодня впервые Хендрику не было больно от их поцелуев. Раньше он чувствовал эту боль Дитриха, которая выливалась отчаянными страстными порывами, слезами в горле и тоской в груди. Как будто Дитрих не мог не думать, как близок был от того, чтобы все потерять, как будто он все еще чувствовал ледяное дыхание смерти, которая прошла хоть и давно, но всего в полушаге.       В окне полыхали красные облака; неземные розово-серые сумерки заполнили кабинет. Внизу тлеющими углями вспыхивал город. Дитрих долго перебирал листы на столе, смотрел в окно и на Хендрика, хмурился, и наконец медленно сказал:       — Я не много понимаю в поэзии, но это… глубоко отзывается во мне.       Хендрик кивнул.       — Только… Хайни, научи меня блойендар.       — Зачем?       — Ты пишешь на нем стихи, ты мыслишь на нем. Разве этих причин не достаточно?       Не нужно быть механиком, чтобы знать, что есть универсальные шестерни, используемые в часах, астролябиях, механических пианино, паровых котлах, замках, коробках передач и разнообразных редукторах. Такими, подходящими для всего, штампованными деталями завалены полки мастерских. Но есть приборы, требующие особого мастерства в изготовлении и настройке. Детали этих механизмов уникальны, их делают штучно, вручную. Великий Механик вложил такие в их с Дитрихом души. Там, где у других были ширпотребные шестерёнки, годные для множества других, у них были такие, какие могут вращаться, только будучи поставлены рядом. Это очевидно всякому, кто хоть немного понимает в механизмах.