Сказочка об одноглазом адъютанте

      Голод страшнее войны — это Дитрих понял сразу, как приступил к новой должности. В рабочих кварталах Столицы съели всех кошек. На присоединенных территориях фиксировались случаи каннибализма. Но восстанавливались фермы и фабрики, очищались от ядов и осколков снарядов, вводились в сельскохозяйственные работы новые земли. В море, свободном от субмарин и глубинных бомб, снова стали ловить сельдь. Это давало надежду, что все наладится.       На приеме у министра говорили о великих достижениях Хейлингланда, и госпожа заметила:       — Нас упрекают в насильственной ассимиляции Блойендара. Но я считаю, что наши культуры неизбежно обогатят друг друга. Вот, например, посмотрите, какие стихи: только иностранец мог так точно почувствовать фактуру хейлигского и показать ее! А этот образ куртуазного поцелуя железной руки? Разве это не метафора почтительного преклонения Блойендара перед Хейлингландом? Преклонения — и любви?       Дитрих смотрел на строчки в газетенке, подписанные «Х.в.Д», и не верил. Хендрик ван Дейк был мертв. Уже давно Дитриху вернули его именную зажигалку, приложив к ней механическую руку и отрапортовав: «Он поплатился за это».       Выходит, Хендрик выжил.       Неведение не давало Дитриху ни спать, ни есть, ни работать, пока спустя неделю поисков он не обрел своего блойендарца.       Конечно, он бы узнал его, даже если бы вздорный адъютант из вредности и упрямства отрастил себе новый глаз. Окончание войны не пошло ему на пользу: лицо пожелтело, кожа на руке покраснела и потрескалась, сам он был весь в копоти, в обносках, и несло от него, как от помойной крысы. Но его живая рука сильно сжалась на боку Дитриха, пробравшись под пальто. Он облегченно приник к замершему Дитриху, ткнулся холодным носом в шею, обдал дыханием, мурашками пробежавшим по плечам, и, кажется, задремал.       Что сказать ему? О чем спросить? «Голоден?» Но едва ли Хендрик был сыт хоть один день в своей жизни. «Замерз?» Холод мог быть для него так же малозначителен, как и голод. Привычка не замечать их была и у Дитриха.       — Обдрочился на меня, генерал? — вдруг спросил Хендрик. — Я тоже думал о тебе, — и Дитрих не нашел слов в ответ, надеясь, что его горячее, без единой механической детали, сердце своим неровным глухим стуком все скажет само.       В Нижнем Городе никогда не шел снег, только зябкая морось. Снег еще в воздухе таял от пара домов, фабрик, машин и человеческого тепла. Но Парящая Столица сияла снегом на бронзовых шпилях, причальными мачтами для цеппелинов и чистыми окнами. Дитриху, всю жизнь спавшему в окопах, теперь по должности полагалась квартира повыше, там, где ветрено и ярко, и только редкие крики птиц нарушают кристальную тишину.       Наконец в этом до неприличия большом и богатом жилище появился смысл. Дитрих впервые обрадовался паровому отоплению, подогревающему пол и стены, водопроводу, ванне на гнутых львиных лапах, быстро наполняющейся горячей водой. Душистым мылом и шампунями, которыми он и не думал пользоваться сам, он смыл с Хендрика грязь и жирную копоть. Провел ладонями от макушки до ног, удивился мягкости волос. Сорвал и выбросил к чертям грязную повязку, закрывающую потерянный глаз. Пустая глазница и большой шрам от ожога не вызвали у него ни отвращения, ни жалости — только непривычную нежность и желание знать о его прошлом. В мусор отправились и грубые протезы стопы и кисти, малоэффективные и явно причиняющие боль. Хендрик, хоть и устал до полусмерти, смотрел на эти манипуляции любопытно и хитро. Он был, конечно, очень худ, но не настолько, чтобы это угрожало здоровью. Дитрих без труда поднял его, разнеженного теплом, из ванны, завернул в согретую на радиаторе пушистую простыню и отнес в спальню, фыркая на притворно сердитое: «Немедленно поставь меня, мерзавец, я тебе не барышня и не невеста». Физическая немощь Хендрика неожиданно сильно возбудила его.       — У тебя лихорадка? — спросил Дитрих, доставая хлоридин.       — Убери, — попросил Хендрик. — Убери и никогда не давай мне этого.       Дитрих понял. Сам он по этой же причине не держал дома алкоголя.       Кухарка оставила славный куриный суп, и пока Хендрик ел, скрывшись в снежно-белых одеялах, Дитрих тщательно выбрился. Он знал, что не утерпит, что будет целовать его долго-долго, — и не хотел колоть щетиной. Он совершенно точно знал, что Хендрик любит целоваться. Дитрих не хотел любви по праву победителя, как не хотел и любить из жалости. Дело было даже в не офицерской чести (много всего было на этой проклятой войне — чистым не выйдешь), просто… хотелось иного. Железной руки, вплетающейся в волосы на затылке. Тонких обветренных губ, уверенных в своём желании. Иронической ухмылки, сопровождающей пытливый умный взгляд. Того удовольствия, когда неважно, под ним или в нем, а важно — что с ним и для него, для него одного. И потом, сложись все иначе и поменяйся они местами, разве для Дитриха не было бы той же сияющей радостью целовать его механическую руку под кожаной перчаткой, а не живую, загрубевшую от черной работы?       И судя по тому, как Хендрик цеплялся за его плечо и шею, как приподнимался на перине, упираясь лопатками, притягивая и прижимаясь, — он тоже хотел этой любви. Он дышал глубоко и неровно, не скрывая и не сдерживая своего желания. Оказалось, что его волосы отливают чистым золотом. Солнце бросало на постель цветные брызги, и Хендрик щурился и тепло улыбался, подставляя губам Дитриха лицо, шею и всего себя.