You’re my soulmate

Сокджин до боли в груди любит чужую улыбку, ямочки на щеках и легкое смущение, когда причиной этих улыбок становится он сам. Сердце буквально каждый раз пропускает удар, когда Намджун улыбается, хоть только на мгновение, и крепко обнимает, сразу же извиняясь. Не хочет ранить, не хочет причинить боль, хотя чужая радость — лучше любых лекарств. Хочется улыбнуться в ответ, заразительно засмеяться и растаять в чужих объятиях, чтобы только они вдвоем и больше никого. Никаких вспышек в груди, никаких осторожных эмоций, только чистая искренняя любовь и радость. Им большего для счастья и не надо. Но Сокджин держится, не позволяя губам растянуться в улыбке. Только пронзительно смотрит, и глаза эти говорят так много, так нужно и ярко. Намджун видит, как он улыбается, но глазами, душой. Любым другим способом, лишь бы не принести боль. Отношения между ними выглядят неравными. Один из них всегда неосторожен, врезается в углы, режется об острые да и тупые предметы, виноваты улыбается и опять извиняется, только уже за улыбку. Намджуну хочется улыбаться рядом с ним и быть причиной чужих улыбок. Он знает, что его любят, но чужая неуверенность ощущается слишком явно. Так уж сложилось, что соулмейтам от момента их первой встречи и вплоть до осознание и принятия их истинности суждено испытывать боль в груди, будто маленькие разряды тока в самое сердце от чужой улыбки. Как-то Намджун шутил, что это наказание за непринятие очевидного факта между двумя людьми, но только лишь после встречи со своим соулмейтом прочувствовал всю боль своей же шутки. Намджун любит его. Это было очевидно для всех, чуть ли не с первой их встречи. Сокджин тоже любит его. Наверное. Хотелось верить, что правда любит, что все сомнения и непринятие соулмейта у него от неуверенности, от горького опыта прошлых отношений, а никак не от отсутствия любви. Сокджин был сломан и потерян в их первую встречу. Ноющие запястья от почти сошедших ушибов и фантомных ощущений чужой хватки, отросшая челка, скрывающая мешки под глазами и отсутствие жизни во взгляде. Он был похож на живой труп. Но Намджуна это не оттолкнуло. Сокджина хотелось защищать и оберегать, любить и нежить. И желания эти появились еще в первую встречу, когда на его сбившуюся речь о пользе и вреде кофе ответили неуверенной, но искренней улыбкой. Стало больно, но отчего-то хорошо. Они сходились медленно, постепенно. Намджун не давил, занимал чужие мысли всем собой, рассказывая глупые факты, вытаскивая на прогулки по паркам и никогда не спрашивал о личном, если с ним не хотели об этом говорить. Но Сокджин хотел. Намджуну хотелось доверять, делиться эмоциями, чувствами. С ним было комфортно, как ни с кем другим. Только вот Сокджин боялся улыбаться. Он искренне верил Намджуну, в чужие признания и прикосновения. Но сделать шаг навстречу было страшно, ведь чужая улыбка отзывалась в сердце не только безмерной радостью, но и болью. Он слишком поздно понял, что боль эта — его собственная. Боялся оступиться, опять попасть в ловушку, опьяненный вниманием и любовью. Повторись все это снова, он бы не смог выбраться. Больше бы не смог. Любить было страшно. Поверить в истинность и искренние чувства — еще страшнее. Вот только Намджуну не было больно. И хоть он видел улыбку Сокджина лишь дважды, ему хватило этого, чтобы удостовериться в своих чувствах. Его любовь была чистой и искренней. Он бы отдал все, чтобы Сокджин вновь улыбался, даже если бы взамен пришлось никогда не улыбаться самому. — Я никогда не сделаю тебе больно, — шепчет однажды Намджун и целует чужие запястья. А Сокджин плачет. Смотрит на него и загрызть себя готов от ненависти и боли к самому себе, потому что Намджун, его добрый и милый Намджун, больше не улыбается. И он в этом виноват.