Рубины в серебре

Красное на белом мраморе, густое, яркое, пьянящее… что это: кровь или разлитое кьянти?.. Рубиновые брызги на полу, на руках, на её одежде; рубиновые реки на его белоснежном мундире… его отрубленная голова во дворе её дома, там, где она играла совсем девочкой. Родители дарили ей куклы, прививая женственность — но все её куклы оставались без головы. Это иронично, правда? Диего де Очоа, её несостоявшийся муж, адмирал испанского флота, гордый, сильный мужчина — и закончил, как девичья игрушка: обескровленным и обезглавленным... Труп Диего де Очоа завалился на бок, упал в лужу крови. Неестественно вывернулась левая рука, некрасиво разъехались длинные ноги в белых кальсес. Голова Диего покатилась по мраморным плитам, оставляя щедрую дорожку из рубиновых брызг. Каждая капля сияла, как драгоценный камень. Аделаида взглянула на россыпь "камней" на своём клинке: застыли кабошонами, можно взять и сделать из них колье… не вышло: она тронула каплю пальцем — и та растеклась, пачкая ноготь. Истошно, до одури громко закричал помощник Диего, Хуан. Дёрнулся в руках державшего его Себастьяна, но не вырвался: худой, тонкокостный, утомлённый битвой и совершенно разбитый, он не сравнится по силе с Любимцем Волны… да и зачем вырываться? Его господин мёртв, и ничто этого не изменит. Диего — мёртв… Хуан поднял глаза, впился отчаянным взглядом в её холодное, бесстрастное лицо. Она посмотрела на него в ответ. — Ты не женщина — чудовище, — необычайно яркие губы исказились в болезненной гримасе ненависти. Аделаида рассмеялась. Хуана увели. Себастьян и Хорхе, равно желавшие Диего смерти, теперь застыли, глядя на тело поверженного врага. Каждый из них хотел бы нанести смертельный удар, но Аделаида у них и это отобрала. Это её остров, её дом, её враг — только она имела право его убить. Аделаида прошлась по двору, следуя за кровавой дорожкой, и остановилась над головой Диего. Отделённая от тела, та смотрелась донельзя гротескно. Может, потому что лицо было всё ещё как живое: губы застыли в жёсткой, кривоватой ухмылке, раскрытые глаза смотрели прямо — и с вызовом. Один глаз блеклый, невидящий, перечёркнутый кривым шрамом, а второй — цвета закалённой стали… цвета моря в непогоду. Мертвец, а как живой. Того и гляди, встанет, тряхнёт чёрными кудрями, начнёт хохотать: "Что, жёнушка, думала, так легко от меня избавишься?" Не встанет. Диего мёртв. Аделаида убила его: отсекла голову одним точным ударом, наполненным яростью и ненавистью. Сколько крови он у неё выпил! Теперь расплатился сполна. Она повторила про себя: "Я убила его", — и что-то кольнуло в груди, будто порвалась красная струна, будто молния прочертила затянутое тёмными облаками небо. Короткая вспышка ослепительной боли — и такая же ошеломляющая тишина следом. Аделаида списала это на недавнее ранение, на усталость, на магическое истощение — у неё не было времени разбираться в себе. Да, битва выиграна: Санта-Доминго, её остров, её город, её люди освобождены от тяжёлого — и удивительно бездарного — правления адмирала де Очоа. Но война продолжалась. Где-то там, за невидимой и непробиваемой завесой между миром смертных и миром духов, её ждал морской дьявол, Дейви Джонс. Теперь у Аделаиды есть почти всё, что нужно для победы над ним: Амулет жизни, Кольцо истинной магии, все кусочки карты к Краю света и целый флот кораблей. Дело за малым, да? Собрать карту воедино, составить маршрут, организовать верных ей людей и отправиться в путь, надеясь, что он не последний… За хлопотами прошло несколько долгих, утомительно-однообразных дней. Аделаида просыпалась на рассвете и ложилась заполночь. Ничто не ускользало от её внимания: ни подготовка к дальнему плаванию, ни восстановление Санта-Доминго. Всё должно быть под контролем, иначе — чума, потоп, конец света. Хотя Аделаида разогнала туман, порождавший мертвецов, и немного подлатала бреши в реальности, возникшие из-за кровопролития, на Санта-Доминго будто упала пелена. Небо и море оставались серыми, цвета на пёстром флаге потускнели, слились с белым полотном, роскошная ткань её трофейного мундира выцвела и больше не радовала взгляд тёмной благородной синевой. Аделаида сперва не обращала внимания: мало ли, может, ей просто кажется, мерещится. Всякое бывало. Но когда “Кетцаль”, её галеон, наконец-то покинула порт, а пелена серости никуда не исчезла, пришло время забить тревогу. Запах морского ветра больше не будоражил, не пестрел на грот-мачте флаг с кракеном, не сияли тысячью бликов солнечные лучи на волнах. Алые паруса стали угольными. Запершись у себя в каюте, Адель в отчаянии пустила себе кровь — та оказалась чёрной. Аделаида отчётливо вспомнила то, что ускользало от её памяти все эти дни: слова Манты, его жаркий шёпот и холод его тени, впитавшийся под кожу в тот день, когда она заключила с ним сделку. "Это произодёт не быстро. Это будет происходить годами. Ты будешь терять свои чувства: жизнь утратит краски, запахи и звуки перестанут приносить радость… живи так, как никогда не жила, сжигай своё сердце, кружи голову приключениями — чем больше в тебе чувств, тем позже ты придёшь ко мне". Капитан “Кетцаля” заключила сделку с морским чёртом: магия, не ограниченная смертным несовершенным телом, в обмен на душу. Однажды, когда мир в её глазах истлеет, Адель сольётся с тенью его плаща. Неужели… началось? Так скоро… но жизнь Аделаиды полнилась приключениями. В её крови бурлил азарт, пела магия, горела ненависть и тёмная решимость, впереди её ждал Дейви Джонс, так почему же вдруг мир стал сливаться с тенью? Почему посеребрился, будто поседел? Подвластные ей духи скорбно молчали, не зная ответа, и потому капитан призвала Манту, своего личного демона, тёмную сторону своей души, верного друга, советника, учителя, любовника, того, кто в кромешной тьме делился с ней сокровенными тайнами подлунного и духовного мира. И Манта появился, стоило ей забыться недолгим беспокойным сном. Полы его плаща нежно обняли саму её душу, длинные пальцах аккуратно взяли её за подбородок, светлые глаза смотрели с тревогой и немым вопросом... она точно знала, что были они вовсе не серые, но приятного, ласкового цвета прохладной воды на мелководье. Сколько раз она купалась в этих глазах, ныряла в них с головой, отдаваясь на милость запертых в них волн!.. Но теперь и они посерели. Да и весь морской чёрт выглядел каким-то потрёпанным и невыразимо-уставшим. — Ты звала меня, любовь моя? — Манта призывно развёл руки, и Адель прижалась к его холодной, неподвижной груди. Духам не нужно дышать, верно? Почему же она всё ещё дышит?.. Она поделилась ощущениями и опасениями, нервно перебирая его длинные чёрные волосы, сливавшиеся с теневым плащом. Манта задумчиво прижал пальцы к своему острому подбородку, затем грустно вздохнул. — Боюсь, наша сделка здесь ни при чём, — ответил морской чёрт. — Видишь ли, Адель… бывает так, что людские души и судьбы переплетаются так тесно и крепко, что эта связь влияет на их жизни сверхъестественным образом. Связанные души тянутся друг к другу сквозь года и огромные расстояния. — И? — Адель она даже не удивилась рассказу: после всего увиденного и пережитого, наверное, разучилась удивляться. Подумаешь, связанные души… на фоне восстающих из рундука мертвецов, древних чудовищ и богов из безвременья это просто мелочь. — Когда кто-то, настолько глубоко связанный с тобой, умирает, ты лишаешься чего-то важного. Зрения, например. Или осязания. Или умения осознанно рифмовать слова. Аделаида вдруг почувствовала прилив злого веселья. У неё полегчало на душе: она не становится слуа, не сливается с тенью и не сходит с ума. Просто кто-то умер. Может, она даже не знала его. — Считаешь, поэтому я перестала видеть цвета? Потому что где-то там умер связанный со мной человек? Морской чёрт немного отстранился и странно глянул на неё. — Ну… ты его убила. — Оу. Она вдруг поняла, что последнее яркое её воспоминание — рубиновые брызги на белом мраморе. Кровь Диего, пропитавшая адмиральский мундир, расшитый золотыми нитками. Его голова, отделённая от тела, смотревшаяся так неправильно, так нереалистично... Аделаида присела на кровать. Каюта погрузилась в расплывчатую дымку, как часто бывало во сне: на периферии зрения очертания предметов теряли чёткость, искажались, меняли форму. Значит, вот оно как? Если подумать, то что-то в этом есть: настоящая жизнь Аделаиды началась после того, как в неё на полной скорости врезался флагман де Очоа. Диего один будил в ней бурю: ненависть, и ярость, и дерзость, и азарт настоящего смертельного боя… Он был неотделимой частью её истории, точкой отсчёта, почти константой — а теперь... Вот урод! Даже своей смертью сумел насолить: Адель забрала его жизнь, а он украл из её жизни краски. Око за око, да, Диего? Если это цена за Санта-Доминго, не так уж она и велика. Адель не жалела ни о чём: ни его, ни себя. Видно, души их и правда были связаны крепкими морскими узлами — обе одинаково чёрные и чёрствые. Последние дни долгого плавания слились в одну серую полосу. Когда "Кетцаль", её галеон, наконец, достигла Края света — точки, где грань между миром людей и миром духов особенно тонкая и податливая, — Аделаида почувствовала в груди холодную сталь решимости. Когда-то Кортезу понадобилось принести в жертву весь экипаж своего корабля, чтобы пробиться из одного мира в другой… но Адель — не Кортез. Аделаида — морская ведьма, праправнучка испанского конкистадора и дочери последнего индейского шамана, — всегда стояла на пересечении Нового света и Старого, а с перепутья, как известно, путь в иные миры открывается проще. Да и ткань миров достаточно потрепал мертвецкий туман. Там, где Кортез едва-едва смог пролезть в одиночку, Аделаида протащила целый корабль. Прорываясь в иной мир, она… какой-то частью души надеялась, что цвета к ней вернутся. Здесь законы подлунного мира ведь не всегда действуют? Но ожидания не оправдались: серебрящаяся серость окутала её саваном, и даже волшебный напиток, менявший вкус в зависимости от предпочтений, для неё ощущался как маслянистая чёрная жижа без вкуса и запаха. "Кетцаль" шла по миру духов, словно создана для этого: сперва по морю, затем — по воздуху, легко и быстро маневрируя меж летающими скалами и жемчужными реками; и всё будто во сне: чудные растения, дороги из стекла и разбитых звёзд, ожившие тени и сполохи света… ...Кортез, и Панцо, и Меч Мёртвых почти в её руках… Адель позволила старикам поговорить и препираться только из-за уважения к Панцо — негоже перебивать учителя. Да и ей не помешает мгновение-другое, чтобы собраться с мыслями. Куда уже спешить? Аделаида повернулась к ним спиной, рассматривая выцветшее небо. — Наконец-то! Послышался хрип и звон металла. Мурашки побежали по коже, хотя Адель не чувствовала холода. Знакомый голос, резкий, низкий, каркающий. Короткая вспышка боли — будто встал на место выбитый сустав. Она обернулась. Мужчина в тёмной адмиральской форме склонился над Кортезом и вырвал из слабеющих рук Меч Мёртвых. Жёстко усмехнулся, тряхнул чёрными кудрями, поднял взгляд — гордо, с вызовом. Знакомые глаза: один блеклый, незрячий, рассечённый кривым шрамом, другой — цвета закалённой стали, цвета моря в непогоду. Аделаида посмотрела в серые глаза Диего… и мир — тусклый, бесцветный, монохромно-предсказуемый, — вновь взорвался красками.