Одна стая

До концерта остается всего несколько дней, и Алла чувствует, что голос снова ее подводит. Она уже успела забыть, каково это, но в этот раз Максим уехал очень уж надолго, и эффект от его крови давно развеялся. Теперь у нее две причины считать дни до его возвращения. Только вот за все годы, что они провели вместе, она ни разу не просила кровь сама. Всегда инициатива исходила от Максима, и Алла мечется между тем, чтобы сохранить человеческое лицо и ответственностью перед зрителем. Давно следовало бы прекратить гастрольную деятельность и закрыть эту проблему раз и навсегда, но сцена все еще манит ее, на сцене она чувствует себя другой — не вампиром и не женщиной, а кем-то третьим, кем-то, имеющим светлую власть над сердцами людей. От этого так сложно отказаться. Максим приезжает за два дня до ее концерта, вымотанный и раздраженный из-за того, что почти не спал, но про ее потребности вспоминает в первую очередь, и это трогает Аллу до глубины души. — Сколько нужно, — говорит он, целуя ее в губы, закатывает рукав повыше, вены прекрасно видно на сгибе локтя. Алла осторожно целует его кожу, облизывает прежде чем пронзить зубами. Шрамы, здесь уже есть шрамы, которые не заживают. Даже когда — если? — Максим станет вампиром, они не исчезнут полностью, навечно на его теле останется отметка о том, что она его использовала. Алла закрывает глаза, глотая кровь, запах и вкус опьяняют. Трудно сказать, что именно пошло не так. Наверное, она впилась слишком глубоко, потому что Максим вдруг дергается от боли, и кровь начинает хлестать так сильно, что заливает его брюки и ее — всю. Это происходит слишком быстро, чтобы успеть что-то сделать, в то же мгновение Алла отстраняется, и Макс зажимает рану второй рукой, но густая кровь продолжает течь сквозь его пальцы. — Перевяжешь? — спрашивает он, нервно усмехаясь. Нужно взять себя в руки. Но крови так много, запах очень сильный, щекочет ноздри и мешает сосредоточиться. Алла хватает полотенце и перетягивает его руку так туго, как только может. Кровь не останавливается — рана слишком большая. — Тебе нужен врач, — говорит Алла твердо, хотя эта твердость в голосое дается ей невероятным трудом. Тянется к телефону, но Макс перехватывает ее руку. — И что мы скажем, что я упал веной на два гвоздя? — резонно замечает он. — Нет, не надо. — Макс, кровь не останавливается. Я слишком сильно повредила вену. — Я дернулся, ты тут ни при чем. Ее подбородок в его крови, а Макс говорит «ты ни при чем». Совершенно ясно, что это только нелепая попытка ее успокоить. Максим бледный, слишком бледный, и Алла все же хватает телефон с тумбочки. — Не надо... — Ты без руки останешься. Алла снова и снова видит перед собой лицо мальчика-донора, которого убила. Впервые за годы его лицо у нее в голове не размытое, четкое — но быстро сменяется таким же бледным лицом Максима. Она вызывает «Скорую» трясущимися руками, если с Максом что-то случится, она не сможет жить без него. Это она вдруг отчетливо понимает. Белое вафельное полотенце, которым она перетянула рану, пропиталось кровью насквозь, и что делать дальше с этой раной, Алла понятия не имеет. Все, на что ее хватает — говорить с Максимом, чтобы он оставался а сознании. — Вытри губы, — шепчет он слабым голосом. — Алла, успокойся и вытри лицо. Как всегда, он думает обо всем одновременно. И обязательно о ней. Стереть кров с лица действительно мысль здравая, совершенно ни к чему вызывать у врачей лишние вопросы. «Скорая» приезжает через пятнадцать минут, и кровь остановить у них получается почти сразу, но все равно Максима забирают в больницу. — Я с ним поеду. — Ты лучше переоденься и езжай на машине, — предлагает Макс. Выглядит он куда хуже, чем старается звучать, но он прав — она вся в крови, куда ей так ехать? Тем более в больнице наверняка сразу же будет пресса. Наблюдая за тем, как его укладывают на носилки, потому что из-за кровопотери у Максима кружится голова, и идти он не может, Алла отчетливо понимает, что больше не будет пить его кровь. Это конец, больше — никогда. Она принимает душ, старательно стирая с себя его кровь, но запах впитался в кожу, в волосы, даже в паркет, и избавиться от него невозможно, он висит в воздухе безжалостным свидетельством ее вины. В больницу Алла едет сразу же, даже волосы не высушив до конца. Ее пропускают к Максиму — и в эту минуту она благодарна тому, что ее везде узнают, даже документов не просят. В палате как раз врач, и Алла застывает за его спиной, чтобы не мешать. — Нужна операция, восстановить кровообращение в пальцах. Слишком долго был недостаточный приток крови, последствия могут быть серьезные. Алла приваливается к стене, и Макс тут же садится в постели. — Вы пугаете Примадонну, нужна операция так давайте делать, — легко говорит он. — Аллусь, все нормально. Иди сюда. Она подходит к постели, берет его за здоровую руку и садится на стул. Тишина давит, но Алла не говорит ни слова, пока они не остаются одни. Едва за доктором закрывается дверь, она подается ближе. — Мне так жаль... — Ты не виновата, — говорит он упрямо. — Все хорошо. — Не хорошо. Тебе операция нужна, ничего не хорошо. Я с самого начала не должна была брать твою кровь. Мы расслабились. — Ты не сможешь петь, — говорит Максим, качая головой. — Так нельзя. — Почему нельзя? Сделаю прощальный тур и закончу гастрольную деятельность. Я и без того об этом думала. — Ты откажешься из-за меня от своего призвания. Нет. — Из-за тебя я продержалась на сцене на восемь лет дольше, чем должна была, — напоминает Алла мягко. — Я не могу больше делать это. Максим поджимает губы. Ясно, о чем он думает — думает, что она вынуждена выбирать между ним и сценой, чего он бы никогда не попросил. Но выбор же не между этим. Выбор, остаться ей счастливой, или разрушить свою жизнь, сохранив карьеру зачем-то. Зачем? Она уже спела все, что хотела. Новый альбом вышел в прошлом году, и впервые за долгое время она более чем довольна результатом. Даже в отрыве от Максима, даже оставайся она смертной, было бы правильно уйти сейчас, а не тянуть до последнего. Это хороший момент. — Можно собирать кровь катетером, — замечает Максим. — Ты ведь предлагала... — Это больше не обсуждается. Она не знает, как обьяснить ему все, что чувствует. Но твердое знание, что она никогда больше не укусит его, воцаряется в ее голове основательно. Даст последний концертный тур, на него ей хватит сил, а после этого — конец. Это не плохо — она всегда может организовывать что-то, участвовать в фанерных сборниках, музыку писать, опять же. Будет, чем заняться в это время. — Мы это обсудим, — настаивает Максим. Алла качает головой. Обсуждать больше нечего. — Не заставляй меня еще сильнее себя ненавидеть. Гастроли закончились. — Ты это любишь ведь, — говорит он медленно. — Буду любить что-то другое. — Она гладит его пальцы своими, но быстро отпускает руку. — Тебя будут готовить к операции. Я приеду после нее. — Алл? — М? — Я люблю тебя больше жизни. — Это заметно, — хмыкает она, кивая на капельницу. — Постарайся любить жизнь хотя бы, как меня. Вернусь — проверю. Она выскальзывает за дверь, быстро — потому что не хочет, чтобы он видел, как трясутся ее руки. Что она натворила? Расслабилась, перестала быть внимательной, и вот результат. Как водитель, который ездит пьяным, со временем наглея все больше и больше. Права у таких нужно навсегда отбирать. Она договаривается по поводу юбилейного концерта и гастролей из машины, по пути домой. Нужно будет много всего продумать еще, но решение она приняла моментально и окончательно, как это часто с ней бывает. Максим звонит ей, когда Алла нервно вышагивает вокруг рояля. — Меня забирают на операцию, — говорит он до тошноты будничным тоном. — Поспи, пожалуйста. — Я хотела поработать. — Ты не сможешь, — отзывается Макс все также спокойно. — Будешь изводить себя, ничего не напишешь, только накрутишь себя до истерики. Они тебе позвонят, когда закончат, я попросил. — Даже ночью? — уточняет Алла. Люди предпочитают не звонить ей поздно или рано, чтобы не разбудить, и сейчас это особенно бесит, учитывая, что спит она очень редко и только с Максимом. — Даже ночью. Они обещали, — уверяет ее Максим. — Пожалуйста, ложись. Пообещай мне, что будешь спать. — Ты же знаешь... — Ничего я не знаю, — отрезает Макс. — Ты также, как и все люди, будешь психовать ночь на пролет. Хочу, чтобы ты проснулась от хороших новостей и была довольная, когда приедешь. Алла слабо улыбается. Она обещает ему попробовать заснуть — и в самом деле пробует, раз уж обещала. Поспать ей удалось не больше двух часов, а по ощущениям — минут, потому что в ее восприятии едва она закрывает глаза, телефон вырывает ее из дремоты. Отвечает она сонным хриплым голосом. — Алла Борисовна, операция прошла успешно. Максим Александрович скоро придет в себя. В больницу она приезжает после того, как Максим отходит от наркоза, поэтому Аллу сразу пропускают в палату. Макс сжимает и разжимает кулак поврежденной руки, повязка наложена очень плотно. — Сказали, все восстановилось. Последствий не будет. Последствия, конечно же, все равно будут, но хотя бы для здоровья они не критичные. Алла почти сразу подается ближе и целует его в губы, и Макс охотно отвечает. — Ты спала? — Спала, — подтверждает она. — Видишь, я слушаю тебя. И тебе бы не помешало меня послушать. Его губы трогает улыбка, и она греет Алле душу сильнее, чем что угодно еще. Макс вдруг подается к ней ближе, отводит ворот платья, подцепляет цепочку пальцем и вытягивает крестик наверх. — Ты снова его носишь. — Я подумала... — Алла отводит глаза. Она много всего подумала. Крестик лежал в шкатулке слишком долго, а она все не смела его надеть. Какая вера может быть у убийцы? А сегодня, спешно собираясь в больницу, вытащила и надела на шею, почти не раздумывая. — Я рад, — говорит Максим. — Ты же не веришь. — Я верю, что там что-то есть. И что у тебя с теми силами неразрывная связь, — говорит он, выпуская крестик из пальцев. — Мне сразу показалось неправильным, что ты его сняла. — Нужно было время. Хотя время сейчас вряд ли подходящее. Она едва не покалечила Максима, ну какая из нее христианка? Именно поэтому Алла и просила не за себя — только за него. Наверное, она теперь всегда будет просить только за него и за Кристину. — Наверное, — соглашается Максим. Он осторожно возвращает цепочку обратно под ее платье, гладит ткань ладонью. — Иногда мне кажется, что пока ты не обратишь меня, ты не примиришься с самой собой. Тогда будет только хуже, ну как он не понимает? Сейчас она монстр, а если отнимет жизнь любимого человека... Ни о каком мире с собой и речи быть не может. Озвучивать это все нет никакого желания, поэтому Алла просто качает головой. Она сидит с ним почти весь день и навещает ежедневно до самой выписки, с трудом проталкиваясь мимо репортеров на пути к машине — каждый раз. Как же это все ей осточертело, кто бы только знал. Ни минуты наедине со своей жизнью. Едва Макс оказывается дома, он сразу принимается помогать с ее юбилейным концертом и туром. По всему выходит, что на крови Максима, выпитой несколько дней назад, она так долго не продержится, и, скрепя сердце, Алла приезжает к Валере. Приходится переступать через себя и свои принципы. За довольно долгую жизнь она делала это всего пару раз, когда нарушала свое правило никого и ни о чем не просить. Сейчас же она не просто просит — сейчас это действительно отказ от своих слов, который оправдать даже перед самой собой невозможно. — Ты можешь достать мне человеческую кровь? Отдельно от донора, в пакете. Не хочу знать, откуда она. — Могу, конечно. Завтра? — Валера берет ее за плечо мягко. — Не к спеху. — Поэтому Макс был в больнице? — спрашивает он вдруг, и Алла чувствует, что силы заканчиваются, она оседает точно в кресло только потому, что Валера все еще придерживает ее. Закрывает лицо руками, и говорить начинает не сразу, но Леонтьев терпеливо ждет. — Я расслабилась. Сделала ему больно, он дернулся, и... — она сглатывает с трудом. — Было много крови. Я даю последний тур и ухожу со сцены. — Ты все продумала? — Первый день меня знаешь? Ничего я не продумала. Но будет юбилейный тур, как я и хотела. Будет сборный концерт, пара пресс-конференций, а потом я уйду со сцены. Валера медленно опускается на корточки рядом с креслом и берет ее за руки. — Насколько ты делаешь это из-за голоса? И насколько по другим причинам? Она смотрит на него задумчиво, вглядывается в темные глаза и понимает, что Валера прав, причина далеко не одна. — Наверное, я и в самом деле уже все спела, что должна была. — Ты так раньше про «Избранное» говорила. — И до сих пор говорю. «Избранное» было какой-то высшей точкой. Так что, и правда, хватит. Лучше уже не получится, даже если я продолжу сосать из Макса жизненные силы. Валера не торопит, сжимает ее ладони крепче, но смотрит выжидающе, и защита Аллы сыплется под его взглядом, приходится говорить дальше. Это полезно, как терапия, чтобы и самой понять себя лучше. — Ладно, это не все. Я хочу попробовать быть просто... женщиной. Насколько это вообще возможно теперь. — Ободряющая улыбка друга чуть расслабляет ее, Алла выпрямляет спину. — Знаешь, готовить ему, рубашки гладить. — Надо сказать ему, что вещи могут начать пропадать, — фыркает Валера. — Его рубашки я не ношу, они не такие модные, как твои. — Алла тоже смеется. — И дался тебе тот свитер, все равно он на мне лучше смотрелся. Уезжает от него она уже в приподнятом настроении. Подготовка к концертам проходит идеально, пакеты с кровью Валера привозит ей, когда Максима нет дома, и они вообще не говорят об этом. Ни разу, даже на летних гастролях в Америке, когда Алла исчезает на пол дня с Милой, Макс не спрашивает ни о чем, хотя отлично понимает, куда и зачем она ушла. После возвращения в гостиничный номер ее глаза все еще поблескивают фиолетовым, Алла сама замечает это в зеркало, что до Макса... он удивительно тактичен. Не предлагает помощь, не спрашивает ни о чем и не комментирует, хотя следит буквально за каждым ее движением, каждым жестом, Алле даже кажется, что к ее пению он прислушивается особенно тщательно, словно стараясь расслышать там что-то новое. Однако, все проходит идеально — большие гастроли заканчиваются весной, а с ними заканчиваются и передачки от Валеры. По человеческой крови Алла не скучает, зато скучает по Максиму, который пропадает почти все время, то на гастролях, то на стройке. Она и сама уже несколько раз туда съездила, и масштабы потрясают. Десять лет назад и представить было невозможно, что она когда-нибудь будет жить замке — да и сейчас не верится. Каждую минуту ей кажется, что все перевернется с ног на голову по какой-то идиотской причине, и у них все развалится. Но, возвращаясь домой в их квартиру, Максим всегда безупречно нежный и любящий. Целует ее волосы, ласкает, шепчет комплименты в ее ухо, тихо и почти неразборчиво, но ее слух улавливает каждый звук. Они лежат на постели обнаженные, Максим бережно касается ее груди, но смотрит почему-то в глаза. — Что? — спрашивает Алла, усмехаясь. Вряд ли он просто так смотрел бы сейчас ей в лицо, обычно после близости его внимание на какое-то время задерживается пониже. — Почему мы до сих пор не поженились? — спрашивает он наконец. — Выходи за меня. Услышать предложение она совершенно не ожидала сейчас, поэтому не представляет, как реагировать. Замужем Алла была четырежды, и слышать эти слова вообще не в новинку. Ладно, Женя ей предложения не делал, там все было скорее наоборот, но остальные — делали. А Максим так буднично об этом говорит... С другой стороны, они вместе уже — страшно посчитать — девять лет. Падать на одно колено было бы чересчур. — Недостаточно романтично? — быстро спрашивает Максим. — Не в этом дело. Разве мы плохо живем? — спрашивает она, пожимая плечами. — Десять лет почти, зачем тебе этот штамп? Максим смотрит на нее долгим испытывающим взглядом. Как его, должно быть, достал ее извечный аргумент «разве мы плохо живем?», который не работал еще четыре года назад. — Ты думаешь, раньше штамп тебе все портил? — Ты уж меня совсем за наивную школьницу не держи, — усмехается Алла. —Я знаю, что портят все люди, а штамп... он ни на что не влияет. У меня в паспорте уже страницы кончились. — Очень убедительно. Было бы, если бы я не знал, что ты меняла паспорт в две тысячи пятом, уже после развода, нет там никаких штампов. — Пусть так и останется. Разумеется, она понимает, что он обиделся. Ничем не показал это, но обиделся, и Алла не знает, что с этим делать. Со временем она легко научилась гасить все нарастающие конфликты, и вспыльчивость Максима совершенно не была проблемой. В конце концов, он всегда открыт к голосу разума и прислушивается к ней, поэтому они и не ссорятся. А вот что делать, когда он просто обиделся, но не порывается выяснить отношения? Такого Макс раньше не делал. Алла закрывает глаза, стараясь выкинуть эти мысли из головы. Может, он тоже перестанет об этом думать, и все останется по-прежнему. И они не вспоминают о женитьбе больше — сначала слишком много мороки с достраиванием замка, потом переезд, который, как известно, приравнивается к пожару. Алла вечно на взводе, не может найти буквально ничего из своих вещей после распаковки. Надо было все самой делать — но коробок столько, что этот вариант она даже не рассматривала. После переезда в замке все еще приходится что-то доделывать, перекрашивать и перестраивать. Ее это выбивает из колеи. Сначала дача, потом квартира на Филипповском, теперь это. Стоит ей обжиться где-то, как опять надо что-то чинить и обустраивать. — Все, выброси это из головы, — говорит наконец Максим, когда они сидят в гостиной перед телевизором. Он наклоняется к ней и берет за руки. — Вообще, забудь про этот ремонт. — Как про него забудешь-то? — Я сам все сделаю, — отвечает он просто. — Я же вижу, тебя это тянет, а мне в радость. Алла подозрительно щурится. Трудно заподозрить Максима во лжи, со стороны очевидно, как он кайфует от необходимости руководить стройкой, выбирать материалы, а иногда и самому что-то прибивать. Все же это его первый ремонт, который за годы строительства так почему-то и не смог ему надоесть. — Мась, — Алла медлит, ведет ногтем по его ладони задумчиво, — ты правда не против? — Если честно, я буду только рад, если больше не увижу это кислое выражение лица, с которым ты смотришь на паркетные доски, розетки и плитку. Алла смеется, утыкаясь носом в его шею. Она знает, что он искренне это все говорит, и от этого еще труднее поверить, что все происходит на самом деле. Им легко и комфортно друг с другом, даже в этой бесконечной стройке. С исчезновением из ее жизни любых вопросов, связанных с ремонтом, Алла перестает ночевать на Филипповском вообще, как бы поздно ни освободилась, она едет домой. Дом теперь — это деревня Грязь. И то, что Максим озаботился обустройством тайного выхода из подвала, который ведет в рощу, чтобы Алла могла спокойно и незаметно уходить на охоту, только еще больше усиливает ее привязанность к этому месту. Нигде ей не могло бы быть лучше, чем здесь. Съемки «Фактора А» постоянно идут едва ли не до глубокой ночи, и Максим каждый раз приезжает за ней и ждет, пока она закончит. Удивительным образом всегда, когда она вымотана и раздражена, Максим обнимает ее за талию, и весь негатив словно рукой снимает. Столько лет прошло, а это работает с ней безотказно. Каждый раз, приходя минимум за час до конца съемок, Макс внимательно наблюдает за ней, стараясь не попадать в кадр. Все время смотрит, ловит реакции. — Ты хочешь меня пародировать? — спрашивает Алла наконец, когда он помогает ей сесть в машину после съемок. — Тебе же не нравится, говоришь, не похоже. Хотя Кристина вчера опять поверила, что говорит с тобой. — Перестань издеваться над моей дочерью, — фыркает Алла. Вообще это аргумент, если уж Кристина верит, может, у Максима и правда неплохо выходит. — Я имела ввиду, почему ты так пристально смотришь? Максим целует ее в щеку. — Ты раздражаешься много, нервничаешь, но никогда не злишься. Даже когда кричишь. Почему? — спрашивает он. Заметил, значит. Алла вздыхает, подбирая слова. Пейзаж за окном сменяется так быстро, в темноте только придорожные огни мелькают, и ничего не рассмотреть. Хорошо, что пробок нет в такой час. — Когда я злюсь, я... плохо себя контролирую. — А ты все время себя контролируешь? — уточняет он напряженно. — С тобой нет, — Алла привычно переплетает их пальцы, этот жест всегда дает ей силы. — С тобой не нужно, я слишком далеко от грани, которую нельзя переступать. На долю секунды ей кажется, что он опять попросит ее переступить эту грань, но Максим на удивление вампиром стать больше не порывается и свою кровь тоже не предлагает. Это все к лучшему, конечно. Шоу заканчивается, но работы почему-то все равно полно. Она заказывает у Алишера с десяток новых платьев, хочется чего-то новенького, чем-то разбавить эту пересыщенную одинаковыми событиями рутину. Кто бы мог подумать, что перестав петь, она только еще больше работы на себя взвалит. — Только не говори, что на Новый год ты тоже работаешь, — с нажимом говорит Максим. К ужину сегодня они оба припозднились, пришлось отпустить Оксану, но так даже лучше — Алла снова готовит для него сама. Ей нравится хозяйничать на этой кухне, большой и светлой, да и, если верить Максиму, получается у нее лучше, чем у Оксаны. После ужина Макс нежит ее в объятиях перед телевизором, Алла расслабленно приваливается к его плечу. Откровенно говоря, она и думать забыла про брак, когда Максим щелкает пультом, выключая звук. — Выходи за меня замуж. Давай поженимся, Алл. Также неожиданно, как в прошлый раз, но теперь они хотя бы одеты. Алла косится на него задумчиво. Можно и пожениться, конечно. Почему нет? Десять лет прошло, они вместе десять лет, это большой срок. Максим полностью, каждой клеткой — ее, а она — его, это не изменится. — Давай. По тому, как поменялось его лицо, Алла понимает, что он не ожидал. Не ожидал, а теперь широко улыбается и прижимает ее к себе еще крепче, зацеловывает руки и лицо. — В этом году, — говорит вдруг Максим. — В этом? — брови ее ползут вверх. — Макс, Новый год на носу. — Мы успеем. — Он целует ее коротко и поднимается. — Мне нужно съездить в город. У тебя планы на завтра есть? — Алишер приедет... — растерянно говорит Алла. В этом году? От этого года неделя осталась, как можно успеть? У нее и платья нет. И ресторан забронировать... — Вот с Алишером сама разбирайся, а остальное я сделаю. Не бери в голову даже никакие приготовления, — распоряжается Максим, и Алла смеется. — Как скажешь, Масечка. Когда он встает, чтобы убрать и помыть посуду, Алла так и продолжает сидеть перед телевизором, глядя в экран и не видя происходящего там. Кажется, Максим решил не упускать возможность, вообще не дал ей прийти в себя от предложения, и теперь она старается осознать, что выходит замуж. В пятый раз. Ой, что будет в газетах... Очередной поток грязи. К такому она привыкла уже, конечно, но все равно почему-то каждый раз удивляется, каждый раз ее колет это осознание, что существует целая армия людей, желающих разорвать ее в клочья, особенно если за это заплатят, впрочем, и бесплатно тоже. К приходу Алишера она почти смирилась с мыслью, что опять — официально — будет женой. Примеряет платья, как обычно быстро и неохотно, только бы отделаться от этого утомительного процесса. — А чего все черное? — спрашивает она вдруг. — Я думал, вам нравится. Да и зима, все-таки. — А я, может, замуж выхожу, — чуть капризно говорит Алла, разглядывая себя в зеркало. Она не изменилась за десять лет. Ей было бы уже шестьдесят два, но она не стареет, и это как-то внушает уверенность в себе, если не задумываться о причинах. — Нужно белое. — Вы серьезно? А когда? — вскидывается парень. Судя по всему, ей удалось его напугать, Алла откровенно веселится. — Через пару дней. Так сделаешь мне белое платье? — спрашивает она. Поспешность, с которой он уезжает, просто поразительна. Алла даже не уверена, что он успеет в срок, и прикидывает, насколько уместно будет надеть один из старых белых балахонов от Славы Зайцева, но Алишер приезжает накануне регистрации с белоснежным атласным платьем по колено и сапожками к нему. Она касается ткани кончиками пальцев, и по телу словно пробегает электрический разряд. Это правда, она выходит замуж — в пятый раз. В день свадьбы Алла просыпается рано и беззвучно выскальзывает из постели, чтобы не разбудить Максима. Набрасывает только халат на голое тело и слетает вниз по лестнице босяком. Пол приятно холодит стопы, в доме царит полнейшая тишина, видимо, никто еще не проснулся, и это отлично, значит, никто ее не увидит. За окном огромными хлопьями сыплется снег, и она спешит к выхожу в сад, распахивает двери и ступает на покрытое снежным покрывалом крыльцо, утопая в снегу почти по щиколотку. Снежинки нежно жалят кожу, мороз не чувствуется, и Алла подставляет лицо утреннему солнцу, которое не греет совсем, но все равно заставляет улыбаться. Сегодня она станет женой. Его женой, по-настоящему. И никогда уже не сможет его отпустить. Проходя вперед и оставляя за собой тонкую дорожку следов, Алла думает о том, что Максим рано или поздно станет вампиром. Она обратит его, если он все еще будет этого хотеть. Она сама не сможет от него отказаться теперь. Солнце медленно ползет вверх, постепенно заливая светом весь сад. Алла опускает взгляд на собственные ноги, шевелит пальцами в снегу, и алые ногти на ногах выделяются на белом фоне словно капли крови. Она усмехается, потирает собственные плечи и также неторопливо возвращается к дому, в дверях ее встречает заспанный Максим, его кудрявые волосы торчат в разные стороны, глаза полуприкрыты. — Ты чего? — спрашивает он, зевая. — Холодно же. — Я не мерзну, помнишь? Макс стискивает ее в объятиях, зарывается носом в полные снежинок волосы. — Помню. Тебя Оксана видела. Алла вздыхает. Нужно следить за собой, ну, или чаще отпускать прислугу. Максиму тоже придется вот так за собой следить, когда он превратится в вампира... Если только он не передумает. Он обнимает ее за плечи и уводит обратно вглубь дома, у них очень много дел этим утром. Визажист и парикмахер приходят довольно скоро, и будущие супруги расходятся по комнатам, чтобы готовиться по-отдельности. Алла снова надевает платье и нравится себе, как никогда. В голову лезут дурные воспоминания из девяносто четвертого года, прошлая свадьба, и как она волновалась тогда, до того, что руки дрожали. Влюбленная, не уверенная ни в чем, тогда она бросалась в омут с головой, умирая от страха, а сегодня... Сегодня она знает, что не смотря на то, кто она теперь, не смотря ни на что, Максим ее не оставит, они женятся навсегда. Ничего не изменится, никто никого не предаст и не обидит равнодушием. Возможно со стороны это звучало бы как ни на чем не основанная влюбленность восемнадцатилетней девчонки, но Алла прекрасно понимает, на чем стоит ее вера в правильность происходящего. Они через столькое прошли за десять лет — с ума сойти, десять лет! — что абсолютно ничто не сможет это разрушить. В ЗАГСе нет почти никого, все ждут их в ресторане, и, обмениваясь кольцами, они смотрят только друг на друга. Ничто не отвлекает от важности момента, ничей голос не дрогнул, произнося «да». Это уже потом, когда их облепляют журналисты, и она почти теряется от нахальных вопросов, Максим не отступает от нее на шаг и отвечает колко и емко на каждую подначку. — Алла Борисовна, это уже последний брак? — У меня? Да. — Так бы и нахамила ему, а еще лучше — клыки показала, но нельзя ведь, и приходится общаться. — Я надеюсь, у меня тоже, — фыркает Максим и берет ее за руку. Алла чувствует, как уверенность разливается по телу с теплом его ладони. Накануне она охотилась — иначе просто не смогла бы оказаться в такой толпе людей, каждый из которых обнимает ее. Их шеи так близко, у некоторых она успевает разглядеть пульсирующие вены. — Как ты? — шепотом выдыхает Максим, притягивая ее ближе к себе на танцполе. — С тобой лучше, чем поздравления принимать. — Она трется носом о его щеку. — Ты же не хочешь знать, в кого из них сегодня месячные? Алла морщится. Это самое неприятное, конечно — запах крови, который вообще никуда не уходит. В последние годы это одна из главных причин, почему она старается окружать себя мужчинами, а не женщинами. А, планируя встречи с подругами, она уже привыкла отслеживать их цикл и почти не попадать на неудачные дни, но сегодня день оказался не самым удачным для десятка гостей. — По крайней мере Кристина в безопасности, — смеется Максим. Дочь отплясывает вместе со своим мужем, не смотря на довольно заметный уже живот, Алла смотрит на нее через плечо Максима и улыбается. — У меня будет третий внук. Каково тебе так рано стать дедушкой? — Очень, очень хорошо, — тянет Макс, целует ее в висок и прижимает к себе плотнее. — А ты переживала про детей. Будем нянчить внучку. Он выглядит таким спокойным, таким уверенным, что в какое-то мгновение Алла думает, что может и не стоит заикаться о замороженных вечность назад яйцеклетках. Все равно она не сможет выносить ребенка, как планировала, когда соглашалась на заморозку. Но только... Только Максим так нежно смотрит на Кристину, что сомнения отпадают. Она должна по крайней мере ему сказать, это честно. А там уж пусть он сам решает. Мысли эти не выходят из головы весь вечер, а потом — дома, и утром, когда они завтракают вдвоем, и Максим размешивает свой миллион ложек сахара в кружке. — Макс, — Алла медлит, тянется к сигарете, но отдергивает руку, обхватывает ладонями свою кружку кофе с парой капель крови, стараясь собраться с мыслями. Она же готовилась, черт возьми. — До того, как я стала вампиром, я заморозила яйцеклетки. Хотела... продлить свои шансы родить ребенка. Максим перестает размешивать сахар, медленно вынимает ложку, чуть стряхивает ее над кружкой и кладет на блюдце. Металл тихонько звякает о фарфор. За эти несколько секунд Алла успевает подумать обо всем, и пожалеть о сказанном — тоже. — И эти яйцеклетки... еще существуют? — Да. Я проверила перед тем, как говорить тебе, — отвечает Алла напряженно. — Поэтому если ты захочешь, мы можем воспользоваться услугами суррогатной матери. Не обязательно получится, но... Максим уже встает, моментально оказывается на коленях у ее ног и тянет ее ладони в свои, целует. Глаза его горят таким светом, какого Алла никогда прежде не видела. А он все целует ее руки, пальцы, запястья, никак не отстраняется, и у Аллы к горлу подступает ком. Она точно не хотела обнадеживать его слишком сильно, это ведь такая лотерея, у кого угодно может не получиться, а количество попыток у них будет сильно ограничено, ведь повторно сдать яйцеклетки она не сможет. Овуляции у вампиров не бывает. Не ясно, понимает ли это Максим, и кажется разумным проговорить вслух: — Может, еще не получится ничего... — Как у любых людей, — спокойно отзывается Макс. — Ты дала нам шанс, это главное. Он сидит у ее ног еще с минуту, прежде чем поднимает голову снова. — Это и есть та причина, по которой ты отказалась меня обратить, и о которой молчала? — спрашивает он, не ожидая ответа, кажется. Это и была причина, конечно, и Алла кивает едва заметно. Все может сорваться в любой момент, но если у них получится, если только у них получится, она станет еще счастливее. Они станут счастливее, хотя большее счастье даже представить себе трудно. Первая попытка заканчивается провалом, и Алла моментально замыкается. Ей не хочется ничего, ни работы, ни общения. Саша Буйнов безуспешно зовет ее в гости, но Алла отказывается трижды, и тот сдается. В эти долгие месяцы Максим словно бы боится подходить к ней, но это только делает хуже. Просить его побыть рядом Алла не может — у нее нет на это моральных сил, к тому же он так много работает, что неловко его дергать. Но одной ей еще хуже. Каждый звонок от Кристины разрывает ей душу. Клава родилась в марте, красивая и здоровая девочка, и каждый раз когда они смотрят на нее по видеосвязи, Максим с силой стискивает ее руку под столом, а едва гаснет монитор — обнимает. Это теперь, кажется, единственное время, когда они обнимаются — после звонков Кристины, вызывающих смешанное чувство радости и боли. Алла старается отвлечься на работу, полностью отдает себя «Фактору А», хотя и помимо него берется за любую работу. Прослушивания сегодня идут не слишком увлекательно, Алла скучает в основном, от нечего делать то и дело вступая в перепалки с Лолитой. Получается не слишком весело. — Да перестань ты по столу стучать, раздражает, — бросает Алла, но, если со стороны это могло бы прозвучать агрессивно, Лолита отлично раскусывает ее и усмехается только, тут же молитвенно складывая руки. — Не буду, Алла Борисовна! И через пять минут начинает постукивать ногой в такт музыке. Жаль, Лолита не вампир, на Валеру Алла бы сейчас зарычала. Здесь же она просто стреляет глазами и хлопает ладонью по столу. Они обе почти не смотрят на парнишку, который в этот момент очень плохо поет на сцене перед ними. Да и что туда смотреть? Вряд ли они увидят что-то, что перебило бы это бездарное пение. Будь они школьницами, их бы непременно рассадили. Алла не выдерживает первой, подносит ко рту микрофон, отвлеклись наконец от Лолиты. — Все, спасибо. На парня она все еще не смотрит, откладывает микрофон, поворачиваясь к Лолите опять, и закатывает глаза. — Хуже некуда. — Дали бы мальчику шанс, Алла Борисовна. По глазам видно, что она придуривается, так что Алла только фыркает. — Возьми к себе в подпевку, если понравился. Лолита тут же замолкает, отлично понимая, что с Аллы станется запихнуть бездаря к ней в группу, выкручивайся потом. — Вы не дослушали песню! — восклицает парень, быстро направляясь к столику жюри. Теперь Алла наконец смотрит на него, и понимает, что посмотреть стоило и раньше. Паренек явно не в себе, и вид у него угрожающий. Идет он сразу к центру стола, Алла и Лолита синхронно отодвигаются назад, и в этот момент парень бросается к ним через стол, вот это уже довольно предсказуемо. — Куда охрана смотрит? — рявкает Алла. Контактировать бы не хотелось, конечно, она же понимает, что захочет дать ему сдачи — и даст, объясняйся потом. — Алла Борисовна! Лолита хватает ее за руку, сильнее оттягивая назад, и в этот момент охрана, наконец, добирается до них. Могли бы и побыстрее среагировать. Двум охранникам не составляет труда оттащить хулигана в сторону, но тот вырывается отчаянно, за что и получает кулаком в нос. Кровь проливается прямо перед столом жюри, густым запахом адреналина и соли проникает в ноздри, щекочет их и поднимает в груди волну голодного жара. Словно в трансе Алла поднимается с кресла, почти готовая броситься вперед, когда чувствует на своем плече руку Максима. Он что-то шепчет Лолите, а Аллу держит крепко. — Перерыв! — громко объявляет Лолита, пока остальные члены жюри что-то кричат охране. Максим обдает ухо Аллы горячим дыханием. — Пошли отсюда. Тут пока уберут. У нее в венах пульсирует желание кинуться на парня, которого хоть и оттащили подальше, но кровь из разбитого носа у него все еще идет. Алла ведет ноздрями, почти готовая к прыжку — через стол, через пол сцены, чтобы вцепиться в сладостную человеческую артерию. — Лучше мою, будет вкуснее, — шепчет ей в ухо Макс. — Идем. Идем. Не здесь же. Она идет за ним, как пьяная, и со стороны, должно быть, выглядит, будто ее до смерти напугано нападение. Максим что-то показывает жестами тем, кто остается на сцене, и уводит ее за кулисы, в гримерку, запирает дверь и только теперь выдыхает наконец, приваливаясь к стене. — Кусаться будешь? — Балбес, — фыркает она, усмехаясь. Здесь пахнет ее сигаретами и духами, немного — парфюмом Максима, за этими ароматами жажда уходит на второй план. Максим подходит ближе к ней, гладит по щеке костяшками пальцев. — Что ты Лолите сказал? — она касается его пальцев губами. — Что тебе нехорошо стало, и нужен перерыв. Ты как? Алла усмехается, качает головой. Она-то отлично, а вот незадачливый певец-хулиган мог сегодня пострадать. — Ты бы и без меня сдержалась, — замечает он неожиданно. — Просто... «Просто ты волнуешься за меня». Алла подается ближе и касается губами его губ, совсем легонько, чтобы не смазать помаду. Правда ли то, что она бы сдержалась и без него? Алла не уверена, поэтому закуривает, чтобы сцену точно успели убрать. В зал она возвращается вместе с Максом, но отпускает его руку, едва они минуют коридор. К столу жюри она подходит одна, садится по центру и откидывается на спинку кресла. Чуть раздувает ноздри, принюхиваясь, но сцена теперь пахнет только едким средством для чистки полов. Лолита смотрит на нее обеспокоено, но ничего не спрашивает, и Алла рада, что именно она сидит рядом, кому-то другому хватило бы наглости рот открыть, а обсуждать случившееся не хочется. Так что она намерено сидит, чуть повернувшись к Лолите до тех пор, пока на сцене не появляется следующий конкурсант. И все же, насколько прав был Максим, говоря, что она бы и сама справилась? Жажда была сильная, но вряд ли настолько, чтобы атаковать по-настоящему, а вот клыки оскалить она могла бы — под прицелами камер, безрассудно, как будто ее вчера только обратили, как будто она не взрослый вампир в конклаве. Но с другой стороны... Максим всегда рядом и не даст ей наделать глупостей. Такой рассудительный и почти всегда спокойный, он словно заземляет все ее взбалмошные идеи. Алла оборачивается, ищет его взглядом и тепло улыбается. Песня все равно нелепая, ей снова не хочется ничего слушать. Что за день сегодня такой, понатащили бездарей. Уезжают они довольно поздно, Максим засыпает в машине у нее на плече, и Алла улыбается, касаясь его волос. Это так нормально — заснуть в машине, нормально, как все остальное, что делает Максим каждый день, что все люди делают, а она не может, как уставать, запыхаться, поднимаясь по лестнице, завтракать, пьянеть от алкоголя, а не от запаха свежей крови. Так сладко и больно чувствовать рядом с собой настоящую жизнь. Неужели, когда-нибудь это закончится, и она его обратит? Впрочем, если им все же удастся завести детей, Максим передумает. Алла свято уверена — он передумает, если у него будут дети, просто не захочет пережить их, и все. Она касается губами его волос и откидывает голову на спинку сидения, закрывает глаза. Как тревожен этот путь. Еще одна попытка завершается неудачей, и Алла совсем мрачнеет. — Может, так даже лучше, — говорит она неуверенно. Максим только вопросительно смотрит, но не отвечает ничего. Он знает, что она сама в это не верит. А она знает, что он знает. Но, может быть, это бог все видит. И не хочет доверять ей ребенка, потому что она не человек, и не сможет стать настоящей матерью. И недавний случай на передаче только подтвердил это, ей всегда будет сложно себя контролировать, сложно не причинять окружающим боль. Это и был знак — она не имеет права на детей. Макс так не думает, и, прижимая ее к себе очередным прохладным вечером, привычным жестом выключает звук у телевизора. Алла уже привыкла к тому, что с ним ничего невозможно нормально посмотреть, но оно и к лучшему. — Милая, прекращай самобичевание. — А если у нас не получится? — У нас ведь есть Кристина. И Никита. Дени. И Клава. — Максим целует ее в висок. — У нас большая семья, а чтобы быть счастливым мне и вовсе достаточно только тебя. — Это не тоже самое, они ведь не родные тебе. — Что за глупости ты говоришь? — хмурится Максим. — Конечно же, родные. Алла качает головой только. Когда он перестанет ее удивлять? Как вообще можно быть настолько хорошим человеком, как Максим? Она никогда не встречала таких, ну, может быть только Кристина — но она дочь, как тут можно быть объективной? А Максим... — Алла, они моя семья. Понимаешь? Он целует ее в уголок губ, и это действует без осечек, как всегда — она забывает обо всем, что тревожило ее еще секунду назад. Его словам Алла безоговорочно верит, они будут счастливы и просто вдвоем, а ее семью Макс уже давным-давно считает и своей семьей тоже, искренне, не для красного словца. Из клиники им звонят в конце апреля, и, заметив знакомый номер на экране телефона, Алла жестом просит Максима подойти. Отвечает сразу по громкой связи, в комнате они одни, а воспринимать любые новости о возможном ребенке она не готова одна. Особенно плохие новости, а именно такие оттуда обычно и приходят. Макс крепко обнимает ее за талию. — Ну, Алла Борисовна, теперь можно с уверенностью сказать, что на этот раз получилось. Она выдыхает ошарашено, и горло сжимается в каком-то неожиданно спазме. Максим, видя ее промедление, подается ближе к трубке. — Здравствуйте, это Максим. По срокам пока непонятно? — Такое дело... Двойня обычно рождается пораньше, — врач улыбается, это слышно по голосу, Максим не понимает, переспрашивает, а Алла просто оседает на край дивана. Она не слышит, как Максим заканчивает разговор, в голове не укладывается. У них будут дети? Двое? Чувствует губы Максима на своей щеке, ресницы закрытых глаз чуть подрагивают, и муж не тропит, обнимает нежно, по тому, как он дышит, Алла знает, что Максим улыбается. Он целует ее за ухом и задевает пальцами цепочку с крестиком. — Мы будем родителями. — Да... — Алла прижимается к нему крепче. — Значит, четвертого сезона «Фактора А» не будет. — Уверена? — Абсолютно. Мне точно не до того, они хотели осенью как раз... — Алла сжимает его ладонь в своей. — Максим, у нас будут дети. Двое. Двое детей. — И ты будешь им лучшей мамой, о которой только можно мечтать, — выдыхает он ей в волосы. — Выпить не хочешь? — Максим! — По коктейлю. Я угощаю. Она закатывает глаза, но не спорит, разрешает Максиму добавить в ее мартини несколько капель своей крови, совсем немного, но на вкус просто божественно. За ходом беременности они следят неотрывно, Алла созванивается с клиникой раз в неделю, и радуется всем новостям одинаково сильно. С того момента, как она отказалась продлевать договор с телеканалом, Максим работает почти без выходных и точно без больших перерывов. Алла говорит, что всех денег не заработаешь, но Максим хочет посидеть дома после появления малышей, и унять его рвение заработать до этого момента как можно больше, просто нереально. Когда начинаются роды, они несутся в клинику так быстро, как только могут. Алле кажется, что она тоже испытывает боль — по-настоящему, как это было с Кристиной. Они смотрят из-за зеркального стекла, несколько часов почти неподвижно, и когда раздается детский крик, Алла прячет лицо на груди у Макса. — Девочка. — Наша дочь, — говорит Максим неожиданно очень хрипло. — Дочь, — эхом отзывается Алла. Чувства непонятные, спутанные. Мальчик появляется на свет через несколько минут, и лицо Максима такое счастливое, что у нее самой слезы выступают. Их дети. Медсестра, стоявшая рядом с ними, теперь подходит еще ближе, спрашивает: — Хотите подержать? — А можно? Максим бросает на Аллу встревоженный взгляд. Только потом она поймет, что это значило: детей только вытерли, на них не могла не остаться кровь, перерезанная пуповина не может не пахнуть кровью. Но в этот момент она думает только о том, что сможет прикоснуться к своим детям, почувствовать, что это все реально, что они ее. Запах она чувствует сразу, когда медсестры переступают порог, но он такой слабый, едва ощутимый, что Алла не обращает на него внимания. Счастье легко перебивает все остальное. Она берет на руки дочку — и слезы катятся из глаз, когда девочка тихонько прижимается к ней щекой. Мальчик же кричит, и лишь немного затихает, когда Максим берет его на руки. Никогда еще Алла не чувствовала себя настолько счастливой, кажется, даже когда родилась Кристина, потому что в тот раз все было ожидаемо и нормально. Сейчас же все ушло на второй план, и то, что детей выносила не она сама, и то, что она бессмертный и опасный вампир, все меркнет перед тем, какой счастливой ее делают эти малыши, которых они держат на руках. Алла сама не понимает, каким чудом им удается скрывать детей так долго. В больницу она едет разодетая, как героиня шпионского боевика, собрав волосы в нелепый низкий хвостик, без украшений, в медицинской маске на лице и на машине брата Максима. Сам Макс в этот день на гастролях, вернется только ночью — рейсов раньше не было, и поэтому ей приходится одной. Ну, как одной — с няней, которую они нашли по рекомендациям и которой Алла все равно в полной мере не доверяет. Максим каким-то чудом договорился с одним из каналов попридержать информацию до следующего дня, и они все же смогли пригласить близких друзей и рассказать им лично. Начинается все на следующий день после этого приема. Журналисты облепили замок по периметру, машины, люди и фотокамеры, их так много повсюду, со всех сторон от забора, и Алла понимает, что даже через тайный ход в подвале не сможет выбраться на охоту. Кто-то точно ее заметит. Запас у нее, конечно, есть, но он истощается стремительно, и радость от появления детей уходит, уступая место постоянному не утихающему голоду, который словно воздух отравляет. — Мне надо уехать на Истру, — говорит она, утыкаясь в плечо Максима. — Алла, это странно будет. Да и кто-то точно увяжется следом. — Я скоро вцеплюсь в твое горло, — чуть не стонет она. — Не могу больше. — Начни, пожалуйста, с собаки или хотя бы прислуги, если планируешь охотиться прямо дома, — хмыкает Максим. Как-то он отвратительно весел для человека, который спит в одной постели с голодным вампиром. Этот момент тоже не помешало бы проработать, наверное лучше им было сейчас спать по отдельности. — Это не смешно. — Ладно, ладно. — Максим целует ее руку. — Я позвонил Валере, он приедет и привезет тебе кровь. Все будет нормально, подожди пару часов всего. Пара часов, Аллусь, и все закончится. Она напряженно кивает. С парой часов Максим картину явно приукрасил, но лучше не уточнять, Алла не уверена, что с правдой справится сейчас. Жажда уже мутит ее разум, она сама даже не подумала помощи попросить, да и не любит она просить помощи, даже у друзей. А Макс... Макс для себя просить тоже не умеет, а за нее делает это без проблем. Часто, вообще не задумываясь. — Я люблю тебя, — говорит она негромко, трется носом о его шею. Его шея... так соблазнительно и аппетитно бьется кровь в венах, Алла слышит это и видит. — Мне напрягаться? — спрашивает он безмятежно, вообще не волнуясь о том, что она может причинить ему вред. Но она и не может. Алла понимает это совершенно четко, как бы голодна она ни была, она не нападет на Максима. — Нет. Ты в безопасности, — говорит она искренне. Макс поднимает глаза, берет ее за плечи и улыбается. — Ну наконец-то. Всего двенадцать лет прошло, и ты поняла, что не убьешь меня. Алла только качает головой. Держаться все равно трудно, и к детям она не подходит, хотя до этого кормила и убаюкивала их каждый день. Максим заходит в детскую всего пару раз, и только когда они начинают плакать, в остальное время с ними няня, а Макс не отходит от Аллы ни на шаг, за что она ему бесконечно благодарна. С Максимом всегда легче, даже дышится по-другому. Она держит трубку радионяни в руках, прислушиваясь к каждому шороху в детской, и от этого чувствует себя как-то менее отчаянно, но сердце рвется в к детям от этого лишь сильнее. Как она успела так быстро соскучиться по ним? Ведь пока не было репортеров, Алла проводила с ними каждую минуту, днем и ночью, и надеялась, что хоть немного сможет продержаться на расстоянии. — Зайди к ним, — говорит вдруг Максим. Страх мелькает в ее глазах, Алла мотает головой. К Максу она привыкла, и выдержки ей хватает каким-то чудом, но дети... Цена ошибки слишком высока. — Алла, идем. — Он сжимает ее руку крепко. Так он в ней уверен, с такой решимостью тянет за собой, что она доверяется ему и шагает следом шаг в шаг. Каждую секунду Алла старается использовать для того, чтобы успокоиться. Дышать ровнее, расслабиться, выпрямить спину, думать об отвлеченных вещах, только не о грызущем изнутри голоде. Они заходят в детскую, жажда не усиливается, и это хорошо, Алла позволяет себе очень медленно пройти к колыбелям, наклоняется над Лизой и осторожно дотрагивается пальцами до ее одеяла. Она словно глотнула воздуха, вынырнув из воды. Так сильно хотелось их увидеть, потрогать, может, покормить даже, что сердце сжимается. Максим обнимает ее за талию сзади, целует за ухом. — Я подумал, тебе так станет полегче. — Стало. Каким-то необъяснимым образом ей стало легче, когда она увидела детей. И Алла даже находит в себе силы покормить их, сменить подгузники, укачивать долго на руках, и в это время почти забывает о голоде. Почти. Он все равно затаился где-то глубоко и холодит ее горло изнутри. Телефон Максима вибрирует в кармане, и тот вынужден отстранится, отвечая на звонок. — Идем, это Валера. Алла старается замедлится, но все равно спускается вниз по лестнице куда быстрее, чем могла бы женщина шестидесяти четырех лет. Она обнимает Леонтьева очень крепко, так, что если бы он был смертным, то пара костей непременно сломалась бы. Тот хлопает себя по сумке, а у Аллы в глазах темнеет от жажды. Это не скрывается от внимания Валеры, он обнимает ее за плечо и ведет за собой. В этом доме он был много раз, заводит Аллу в маленькую гостиную и вынимает из сумки заполненную до горлышка пластиковую бутылку. Алла вцепляется к нее тут же, откручивает крышку лихорадочно, но не проливает ни капли, пьет жадно, крупными глотками, бутылка с треском сжимается. — Все, все. Хватит тебе, остановись. Она не отнимает губ от горлышка бутылки, и Валера забирает ее силой, Алла вытирает губы, слизывает остатки крови с ладони, и жадный блеск в ее глазах немного утихает. Только теперь она видит, с каким ужасом Валера на нее смотрит. Неужели она выглядела до такой степени пугающе? — Как ты продержалась вообще? — недоумевает он. — Максим. — Я думал, ты, будучи в таком состоянии, его и близко не подпустишь. — Я тоже... — медленно отвечает Алла. — Но нет, он все время рядом был. А сегодня уговорил меня пойти к детям, и там я почти забыла про голод. Сейчас ей и самой трудно осознать, насколько не в себе она была последние пару дней, но она и правда сходила с ума от голода. Как Максим решился ее к детям допустить? Валера качает головой и садится на край стола, закинув ногу на ногу, покачивает сапогом задумчиво. Что-то такое проскальзывает в его взгляде, чего Алла не понимает. Как будто он увидел в ней другого человека, совершенно ему незнакомого.