Рыцарь Храма Соломона

      Железо на двери глухо скрежетнуло в неурочный час. Гуго равнодушно повернул голову на звук. Что ещё? Помимо отпершего двери тюремщика в коридоре топтались ещё несколько солдат. Конвой. Ну и что вам ещё надо, ублюдки? Ещё небылиц рассказать? Гуго расскажет, ему давно уже всё равно. Ниже падать некуда.       Тюремщик сделал знак зайти в камеру тюремному кузнецу и счёл нужным пояснить узнику:       — Ногу вытяните, ваша милость, кандалы снять. Пепельная Среда. Исповедь.       Ах, да. Первое марта, Пепельная Среда. Пасха скоро. Очередная весна…       Когда кандалы со стуком обвалились на пол, Гуго осторожно поднялся и медленно вышел из камеры. Дождался, пока конвой встанет по обе стороны за плечами, и медленно пошёл по коридору. Как идти в часовню, он помнил с закрытыми глазами. Сколько раз ходил, знал бы, в каком виде пойдёт однажды…       Войдя, поднял звякнувшую цепью руку в крестном знамении. Глаза против воли окинули часовню хозяйским взглядом. Половина утвари и убранства как исчезла в первый год, так и не появилась, да и убирали тут не так тщательно, как в былые времена, грязновато. Гуго за настолько дурно выметенный пол три шкуры спустил бы. Впрочем, какая теперь разница… Он опустил глаза и до исповедальной кабинки прошёл, не поднимая больше взгляда. Медленно, щадя колени, опустился на лавку. За резным окошком мелькнула часть одеяния священника, можно начинать.       Гуго разомкнул губы и равнодушно обронил:       — Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.       — Господь да пребудет в сердце твоём, чтобы искренне исповедовать свои грехи от последней исповеди…       Гуго чуть приподнял ресницы. Голос другой, поменяли исповедника с прошлого года. Хотя и это не имело никакого значения.       — Моя последняя исповедь была…       Гуго надолго замолчал, продолжая смотреть в одну точку.       — Сын мой?       Гуго очнулся.       — А, да. Перед Рождеством. С тех пор мои грехи таковы: гнев и алчность. Убил крысу сапогом. Хотела разделить со мной трапезу. Ещё пожелал сдохнуть тюремному повару. Четырежды. Баланда совсем жидкая, ворует провиант, наверное.       — К-хм, сын мой, мне кажется, вы глумитесь над тайной исповеди.       — Говорю как есть, святой отец. Уверяю вас, в камере очень сложно грешить. Так что ни похоть, ни чревоугодие мне не грозят. Это все мои грехи.       — Гордыня! Гордыня — твой грех, сын мой! Смиренно принимай предначертанное. Молись истово. И, может быть, Господь простит тебе твои чудовищные прегрешения!       Гуго покосился в зарешеченное окошечко между кабинками. Это кто ж у него такой ретивый исповедник? Голос молодой, только-только из школы, выходит. Ну да, а тут надо исповедовать чудовище. Гуго горько усмехнулся. Острый слух молодого священника уловил смешок, и тот рассердился пуще прежнего:       — Смеётесь?! Напрасно! Рыдать горьким слезами и каяться надо! На что вы надеетесь? Все ваши командорства разгромлены давным-давно! Простой люд уже и не упоминает вас в разговорах, прошла ваша слава! Добытая с помощью Сатаны слава!       Гуго удивлённо приподнял брови: эк разошёлся!       — Но Враг рода человеческого не помог вам! Все ваши гнёзда разорены, а те еретики, коим удалось уйти, стали хуже гонимых зверей и для вас бесполезны! Вам ничем не поможет ни де Вилье, как крыса ускользнувший в ночи с сорока своими приспешниками, ни преступные монахи Сен-Леже, бежавшие из Франции всем командорством, ни еретики из Бургундии. Пройдёт ещё немного времени — и никто не вспомнит о вас! У людей короткая память!       Гуго распрямился и старался дышать ровно. После первой душной волны гнева, вызванной словами исповедника, накатило сначала отчаяние, потом недоумение, а потом… Зачем священник говорит ему это всё, зачем перечисляет? Рассудок, погрузившийся в отчаяние и равнодушие, отказывался думать. Отвык. Священник хочет что-то сказать? Но он, Гуго, не понимает… Ум его не так остёр, как раньше. Гуго разомкнул сжавшиеся в линию губы и медленно произнёс:       — Разве я один грешен? А как же Магистр?       — Магистра исповедуют после вас. Не я, мой духовный наставник. Да и не знаю, смог бы я донести слово Божие до него… Вы же, напротив, всегда отличались умом и можете прислушаться к сказанному.       Гуго нахмурился, мучительно соображая. Да что же ты хочешь мне сказать? Ничего не успев придумать, он медленно проговорил положенное:       — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного.       — Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа.       Гуго машинально осенил себя знамением, продолжая думать над услышанным.       — Господь простил тебя. Иди с миром… И помни, о чём я сказал.       — Благодарение Богу.       Гуго вышел из кабинки и медленно направился к выходу. Так. Если он от отчаяния не повредился умом, то исповедник что-то ему сейчас сообщил. Что? Отчего не выразился прямо, допустим, понятно: вряд ли тайна исповеди соблюдалась. Наверняка их подслушивали. Мало ли, о чём проговорятся на исповеди настрадавшиеся сановники Ордена? Хорошо, с этим понятно. А Магистра исповедует не этот священник. Поэтому он попытался что-то донести до Гуго — в надежде, что Гуго сообразит, что именно, и передаст Жаку. Интересно, как?! Они же не в одной камере сидят! А! Если только вот прямо тотчас же он всё поймёт и успеет шепнуть это Магистру, которого как раз сейчас поведут в часовню на исповедь. Но что, Господи?! Что? Не такой уж и острый у него ум, выходит, как хвалил исповедник, затупился за ненадобностью… О том, что де Вилье спасся, да к тому же не один, слышать было отрадно, да ещё и бургундцы, и какое-то Сен-Леже… Не могут помочь, сказал исповедник. Это понятно, как им поможешь, если их охраняют, как монашка душу? Ну и что тогда? Почему он сказал «бургундцы» и «Сен-Леже»? Тогда уж бургундцы и фламандцы. Зачем так конкретно? Сен-Леже… Сколько их было, крохотных командорств по всей Франции! А такого и не припомнит. Хотя вроде слышал это название. Точно, слышал. Так ведь донесения из скольких командорств через руки прошли. А последние годы до катастрофы и вовсе все хозяйственные письма на Магистрова сыночка скидывал — пускай он горшки да шкуры считает. Л-л-лавочник! Самая его рабо…       Гуго застыл посреди коридора. Сен-Леже… Сен-Леже! Да это же!.. Ох ты, Господи! Все. Исповедник сказал «все монахи». Все. Все!       Гуго попытался поймать ускользающий из груди воздух, кашлянул раз, другой, согнулся и захохотал.       — Э… Вы чего?       Гуго обессиленно прислонился к стене и хохотал, почти выл, колотя ладонью по камню. Все монахи, все! Какие искусные сети сплёл Филипп! Скольких схватил! Почти всех! Сколько сгинуло в застенках! Как рыскали по дорогам ищейки короля! А сына Магистра упустил! Упустил того, кто будет мстить! Обязательно будет! А уж если они с Жосленом спелись… А всё благодаря кому? Исключительно благодаря интригам Досмотрщика Франции и Англии оказался Лавочник не в Тампле!       — Бесноватый! Ведь только с исповеди! Иди давай!       Гуго, продолжая хохотать и всхлипывать, медленно двинулся дальше. Навстречу им из-за угла вывернул ещё один конвоируемый. Он поднял голову и удивлённо глянул на источник шума. Брови узника скорбно изломились:       — Брат… Держи себя в руках, брат. Крепись духом, да смилостивится над нами Господь.       Гуго, продолжая булькать смехом, вытер слёзы и раскинул обьятья.       — Брат! С Пепельной Средой тебя, брат! Время поста и молитвы наступает!       Гуго обнял де Моле и на ухо прошептал:       — Никого из Сен-Леже не поймали, все смогли бежать.       И по тому, как дрогнули под ладонями плечи, как на миг расширились глаза Магистра, понял, что смог понять и передать послание тому, кому оно и предназначалось.              Идиотская тема для песни:       Март дождливый, растоптанный белый цвет.       А дожди не приносят известий,              Оставляя на камне слезливый                     След.       Дождь — холодные капли,       Дождь за стенами Тампля —       Что ж! — Так должно быть!       Он ничего не значит, он — просто дождь       За стенами Тампля.       Мы внизу, нам уже не подняться,       Белых крыльев давно за спиною нет.       Одна тысяча триста тринадцать —       Каждый год мной отсчитан за десять лет.       Пьют безмолвные камни       Дождь за стенами Тампля —       Что ж! — Так должно быть!       Он ничего не значит, он — просто              Дождь за стенами Тампля.       В ожидании судьбы, считаю года.       Звон умершей листвы — да, всё ерунда:       На свидание с безглазой успеем всегда.       И меня ты ещё подождёшь — лишь бы только не кончился дождь       За стенами Тампля…       Майя Котовская (Канцлер Ги)