Рыцарь Храма Соломона

      Больше всего Бертрану хотелось порасспрашивать Робера, но командора их встреча волновала гораздо меньше, чем новости и распоряжения, привезённые ими от Совета Ордена. Бертран отдал запечатанные послания, предназначавшиеся исключительно для глаз Ноэля, а потом добрых два часа Бертран с Эсташем подробно рассказывали о новом центре Ордена и том, что там происходит. У Робера во время рассказа было странное выражение лица, но при командоре Бертран решил не заострять на этом внимание. Слишком много темноты клубилось в глазах старого друга, слишком явно он дёргал губой при упоминании имени Жослена, словно пытаясь сдержать оскал. Потом. Наедине.       Ноэль же слушал, удивлённо качая головой.       — Города берет не смелость, а наглость. Авантюрист! У него получилось! Иисусе, своё государство! Я хотел верить, но боялся — больно похоже на сказку.       — Да уж, сказка та ещё, — проворчал Бертран, до сих пор не отошедший от сумасшедшего ритма, в котором провёл зиму.       — Большое видится на расстоянии, Бертран. Впрочем, мы заговорились. Простите, гости дорогие, что не накормили с дороги.       Эсташ, не так давно плотно отобедавший в трактире, радостно закивал. Бертран закатил глаза.       Ужин накрыли за большим круглым столом.       — О, гостинцы от Чёрной донны, дай ей Бог здоровья. Повара у неё просто королевские! — Эсташ с чувством перекрестился и принялся за еду.       Бертрану, не ожидавшему этого пассажа и потому не успевшему под столом пнуть приятеля, осталось только отметить, как Робер снова переменился в лице и, кажется, окончательно потерял аппетит. С неохотой пригубил вино и покосился на Ноэля, командор иронично блеснул на него глазами. О-о, кажется, Бертран и так и не научившийся держать язык за зубами Эсташ многое пропустили за время отсутствия. Надо будет Робера без командора расспросить ещё и о том, где же он пропадал с момента помилования. Хотя можно уже и не спрашивать.       — А где Люсиан с Жаном? — поинтересовался Эсташ, уже управившийся с частью своей порции, пока Бертран наблюдал за переглядками Робера с Ноэлем и размышлял.       Ноэль пожал плечами:       — Жан поблизости где-то околачивается. Не видали, когда подъезжали? Он вполне освоился, да и наши все его знают — никто не обидит. А где Люсиан, мне неизвестно. Наш драгоценный брат Жослен не любит, когда кто-то знает о его ходах. Насколько я понял, он приказал Люсиану наняться к кому-то на службу. Ещё по осени, до отъезда.       Бертран нахмурился:       — Это когда он успел распорядиться? Точно служить отправил, а не пришиб в тёмном углу? А то всё грозился. Он же сам приказал убрать Люсиана подальше! Вот так и знал, с собой надо было забирать! Специально ведь оставили, чтобы Жан под присмотром был.       Ноэль вздохнул.       — Жан ваш… Не дай Бог такого никому, конечно, но всю жизнь ведь не будете с ним нянчиться? Бесполезно это.       — А что теперь с ним делать? Убить? — сердито спросил Эсташ.       Робер хотел что-то сказать, но передумал и резко отвернулся, Ноэль снова вздохнул.       — Не знаю, но Люсиан ему точно не нянька. А в замке ваш Жан оставаться не захотел. Люсиан перед тем, как уехать, его туда увёл, а он на следующий день сбежал назад. Как дорогу нашёл — загадка.       — Ладно. Значит, ему тут нравится. И всё-таки, что с Люсианом?       — Люсиан и так два года в охотничьем домике околачивался. Насколько я уразумел, юные храмовники у Жослена в особой цене: он их по всей Франции за пять лет куда только не рассовал сообразно происхождению и способностям. И священники, и инквизиторы, и госпитальеры, и городская стража, даже в замковую прислугу нескольких протолкнул. Вот и Люсиан ваш тоже где-то служит. У кого и под каким именем — я уже говорил — мне неизвестно… Ладно, молодёжь, вы тут общайтесь, а я пойду читать послания от нашего дорогого брата.       Бертран проводил спину командора глазами и повернулся к Роберу.       — Ну. Рассказывай.       Робер поморщился и заговорил. Рассказывал он скупо, отрывисто, замолкая на полуслове и подолгу глядя в огонь. Бертрану даже показалось, что старый друг стесняется. Стесняется говорить всё начистоту, отделываясь общими фразами. Дойдя до истории своего спасения, Робер окончательно скис.       — …Да я, собственно, уже умирал, когда они на меня наткнулись. Вряд ли я протянул бы на улице ещё пару дней. Я почти и не помню — бредил. Донна сначала мимо прошла, по вышивке на плаще узнала.       — Том самом плаще? — хмыкнул Эсташ. — Так и не смог выкинуть? Значит — судьба.       — Судьба, — скривился Робер. — И что теперь? Едва ковыляю. Дождусь Жослена да пойду ему в ноги кланяться, чтобы взял хоть кем-нибудь.       Бертран испытующе глянул на Робера.       — Ты зол на него, да?       — Я… Мне всё кажется, что он мог… Мог предотвратить катастрофу. Я ему поверил. С его-то талантами! Ведь понимал, к чему идёт! Может, надо было организовать бунт? Переворот в Ордене? Магистр — прости, Бертран — действительно не тянул руководство. Не в такие времена, когда храбрость бессильна перед коварством. Интриги плести — не в атаку ходить. Когда случились аресты, я был в таком отчаянии! Мы ведь почти ничего не успели, казну Ордена во Франции почти всю потеряли. Инквизиторы на допросах говорили, что арестовали абсолютно всех, во всех странах. И я думал: ну как же так! Жослен так просчитался! Каких-то полгода не хватило, даже меньше! А потом, когда Люсиан меня нашёл, вдруг оказалось, что и Жослен на свободе, и золотишка ему хватило, чтобы проворачивать свои дела… Построить мечту, пока нас жгли и ломали на дыбах… Не знаю. Наверное, это просто зависть. Обида, что меня чаша сия не миновала… Где он сам, кстати?       — Приехал с нами во Францию, но, как понимаешь, не докладывался. Ползает где-то. У меня от него поручения на побережье, у Эсташа тут, к лету оба должны явиться в Париж.       Эсташ подлил Роберу вина и хлопнул по плечу.       — Не кисни, твоя милость. Голова светлая и умная на месте. Вон, у Жана руки-ноги целы, и выглядит он совсем молодо, словно и не было ничего, а толку?       — Да, удивительно. Словно у него в подземельях забрали разум, но оставили здоровье, а у меня наоборот, — вздохнул Робер. — Так как у него — ещё хуже, уж лучше смерть. Да, наверное, и мне тоже лучше было умереть.       Бертран не выдержал:       — Робер! Не гневи Бога! Ты чего несёшь? Ты живой! Живой, понимаешь?! А виконтесса — просто твой добрый ангел. Это какой должна быть удача, чтобы тебя за шкирку от могильной ямы отволокли! Кстати, если тебя от одного имени Жослена корёжит, можно и забыть о своём монашестве. Ведь не стала бы она так выхаживать просто знакомого. Не ржавеет первая любовь, да?       — Нет, — резко вскинулся Робер. — Я всё решил. И ушёл. Я не буду висеть у неё на шее.       — Так, а… А я думал, вы с командором скоро породнитесь, — бесхитростно удивился Эсташ. — Сам же говорил: спасла, выходила. Вдовья доля у донны такая, что вам с лихвой хватит. Ты чего тут сидишь, вместо того, чтобы сватов засылать? Чего теряешься?       Робер взвился, и следующие полчаса Бертран с Эсташем слушали, какой он невыгодный жених.       — Ну так-то да. И нищий, и больной, и преступник, хоть и помилованный, — невозмутимо кивнул Бертран на самокритику. — На месте её брата или командора я бы тебя тихо где-нибудь прикопал, чтобы голову вдове не дурил и жизнь не портил. Но ты-то на своём месте. Ты не дурак ли благородно уходить? Другой бы всеми руками и ногами ухватился за такое везенье.       — Я не стану опускаться до того, чтобы жениться по расчёту! Чему ты меня учишь! Я всё решил, оставим этот разговор, — сухо оборвал Робер.       — Да как скажешь, — вздохнул Бертран. — И не тревожься, Жослен найдёт твоей светлой, но дурной голове применение. У нашего будущего Магистра ничего бесхозным не останется.       Бертран покинул приятелей заполночь и отправился спать. Ему показалось, что Роберу с Эсташем хочется поговорить наедине. Всё же последние годы перед катастрофой на Руаде они стали друг другу много ближе, чем Бертран. И Бертран уважил — принёс им из погреба ещё вина и закусок и откланялся под предлогом усталости. Хочется обоим выплеснуть наболевшее перед тем, кто точно поймёт, — пускай. В конце концов Бертран ведь действительно мог только представить, что чувствует находящийся в каменном мешке, скованный по рукам и ногам человек, когда рядом один за другим умирают его товарищи.       Проснулся Бертран привычно на рассвете, посмотрел на пустые соседние постели, вздохнул, поднялся и пошёл растаскивать упившихся приятелей по кроватями.       Робер с Эсташем нашлись всё там же, около давно погасшего камина. И были они абсолютно трезвы. Рыцарь и его бывший оруженосец всё ещё разговаривали. Негромко, склонив друг к другу головы, так что почти соприкасались лбами. Робер горько кривил рот, Эсташ хмурился.       Бертран осторожно отступил и постарался уйти неслышно, чтобы не тревожить. Пусть. Словами, конечно, горю не поможешь, но вот разделить ношу на двоих вполне можно.

***

      (Апрель 1313 года)       Хранитель Королевской печати чувствовал себя в последнее время неважно. И на выписанного из германских земель лекаря возлагал большие надежды. Лекарь внимательно осматривал больного, степенно качал головой, коверкал французские слова на германский манер и готовил микстуры, от которых становилось легче. Поэтому, когда к ночи Гийому вдруг стало особенно знобко, он велел позвать герра Бруно, несмотря на поздний час.       Расторопный молодой слуга обернулся быстро, и лекарь явился в дом Хранителя тотчас же. Осмотрел Ногарэ, похмыкал и присел на скамеечку рядом.       — Что ж, господин. Не отступает ваша хворь. Лекарства вы можете себе позволить самые лучшие и дорогие, поэтому думать, что здоровье ваше нуждается в ещё больших тратах, было бы неразумно. Есть, конечно, у меня очень дорогое средство от всех недугов, но…       — Прямо-таки от всех? — недоверчиво переспросил Хранитель печати.       — Абсолютно, — уверенно кивнул герр Бруно. — Я не знаю никого, кто остался бы при своих болячках после этого снадобья.       — Вы же знаете, что денег у меня достаточно! — борясь со всё возрастающей слабостью, воскликнул Хранитель печати.       — Разумеется. Король щедро платит своему верном слуге. Тогда позвольте моему помощнику начать готовить лекарство немедля. Готовить и принимать это средство надо быстро.       Герр Бруно кивнул пришедшему с ним слуге, и тот принялся вытаскивать из заплечного мешка какие-то горшочки и свёртки. Установил жаровню и разжёг огонь под тиглем, раздувая угли небольшими мехами. Повернулся к Гийому спиной, перегораживая обзор.       — Так вот, — продолжил герр Бруно, и Гийом перевёл на него взгляд. — Я о другом хотел спросить. Возможно, недуг ваш не телесный, а духовный. Давно ли вы исповедовались, господин Гийом? Не чувствуете ли вы какого греха за собой?       — Что за глупые вопросы! — Гийом сердито оглядел добродушное и даже как будто чуть глуповатое лицо лекаря. — Не ваше дело, но исповедовался, как положено, в Пепельную Среду. И завтра — в Чистый Четверг — собираюсь. Чтобы Пасху встретить, как полагается доброму христианину.       — Да, это правильно. Вам обязательно надо позаботится о душе. Мне рассказывали, вас отлучали от церкви?       — Вы забываетесь, герр Бруно.       От ледяного тона Хранителя Королевской печати, бывало, бледнели и терялись люди куда как более значимые, нежели какой-то лекаришка, но герр Бруно продолжал простодушно таращиться на своего пациента, и Гийом счёл нужным пояснить:       — Отлучение давно снято. Папа наложил епитимью, мне осталось её исполнить.       — И исполнять её вы, как я понимаю, не собираетесь. Ну да, какой Восток? Не сумасшедший же вы, отправляться воевать с неверными. Такой риск. Папа Римский же… Увы, чего не сделаешь за мзду, особенно если боишься короля. А нынешний папа не боец, и Филиппа он боится смертельно. Только понимаете ли, в чём дело… — Лекарь доверительное склонился к больному и заботливо промокнул ему лоб полотенцем. — Ни там, ни здесь, — лекарь поочерёдно указал пальцем сначала в потолок, потом повёл рукой вокруг, — вас никто и не думал прощать. И нас следовало бояться намного больше. Неужели вы надеялись обмануть и Бога, и людей своими интригами при дворе и в Папской курии?       — Что ты несёшь, ненормальный?!       — Ну как же, — любезно отозвался лекарь. — Этот ваш процесс над тамплиерами. Сколько хороших людей — набожных, честных, отважных — вы обрекли на пытки и смерть? Вы же читали их показания и отлично понимали, что губите невиновных. Да вы изначально понимали, что наветы лживы. Хотя о чём я?! Вы же и были их автором, верно?       — Что-о-о?! Ах ты собака! — Гийом в гневе приподнялся на ложе. — Лживые наветы?! Ты хочешь следом за этими чернокнижниками на костёр? Или сам таковым являешься? Слыхал я о попустительстве германских властей. И ещё посмел явиться в Париж и в мой дом?! Охрана!       На зов хозяина из коридора тотчас явились охранники, которых Гийом неотлучно держал при себе. Но Герр Бруно лишь качнул головой.       — Следом? Это вряд ли, у меня здесь ещё много дел. Но коли придётся — отправлюсь, куда деваться? Рыцарю Храма не к лицу бояться смерти. Но тебя я точно пропущу вперёд. И покаяться и причаститься я тебе, пёс, не дам. Не заслужил ты дожить до Чистого Четверга.       Акцент «герра Бруно» пропал, сменившись чистым выговором коренного француза. Ногарэ с ужасом смотрел на «лекаря» и не понимал, как мог так обманываться мягкими чертами лица и добродушным выражением — взгляд лекаря были тяжёлым и безжалостным.       — Схватить негодяя!       Мужчины, стоявшие у двери, даже не шелохнулись.       — Что встали истуканами, олухи! Арестовать! Люсиан, беги, зови городскую стражу. Мы поймали поганого храмовника!       — Не старайтесь, все ваши домочадцы и обслуга беспробудно спят и раньше утра не проснутся, Люсиан подсыпал снотворного и в господскую еду, и дворне. Ваша же охрана состоит из тех, кого вы с таким наслаждением преследовали и убивали. Время принимать лекарство от всех болезней, Ногарэ. Клод, готово?       — Готово, мессер.       Слуга «лекаря» повернулся, держа железными щипцами тигель, только что снятый с огня.       — Что… Что это?       — Золото из казны Тампля, — жутко улыбаясь, сообщил «лекарь». — Расплавленное. То самое, которого вы с королём Франции так алкали. Малую толику нам удалось утаить. Крохи, по правде говоря. Но мы с братьями посовещались и решили, что так и быть — выделим из этой толики ещё часть специально для вас. За всех братьев, запытанных под вашим руководством. Ты хотел нашего золота? Ты нажрёшься им досыта.       «Лекарь» встал и сделал движение рукой. Молчаливые охранники, повинуясь взмаху руки, выступили вперёд, схватили объятого ужасом Ногарэ за руки и за ноги и прижали к кровати. Один из них ловко втолкнул в глотку Хранителю печати воронку.       — Орден Храма Соломона выносит тебе приговор. Прощай, верный пёс Филиппа. Приступайте.       Жослен равнодушно отвернулся от Ногарэ, поманил за собой Люсиана и вышел из комнаты. Тяжёлая дверь закрылась за ними, разом отсекая жуткие звуки.       — Точно все домочадцы пили и ели еду со снотворным?       Нервно косящийся за спину зеленоватый Люсиан собрался.       — Точно, я проверил, спят как убитые.       — Молодец. Теперь слушай внимательно. Ложишься спать со всеми как ни в чём не бывало. Клод приведёт в порядок тело. Когда его найдут и поднимется суета, ты покажешь, что господин Ногарэ почувствовал себя ночью нехорошо и отправил тебя за лекарем. Лекарь, то есть я, пришёл, осмотрел пациента, дал лекарство и ушёл, велев не беспокоить больного. Охрана подтвердит, что от дверей не отходила, сон больного не тревожила. Ну помер во сне, бывает. Тем более последнее время болел, вся семья тому свидетель. Но если вдруг начнутся разбирательства — ты вообще в спальню не заходил, просто позвал лекаря, а потом закрыл за мной двери, потому что остальные слуги спали. Месяц поработаешь тут, чтобы не привлекать внимания, потом попросишь расчёт и придёшь в тот дом, где ночевали после казни братьев два года назад. Дорогу помнишь? Всё понял?       — Да. Мессер, можно спросить?       — Спрашивай.       — Зачем такие сложности, если все будут думать, что этот гад просто так помер, сам?       — Для нас. Мы, мы все будем знать, что это мы его приговорили и привели приговор в исполнение. И не переживай, кому надо — тем я намекну.