Рыцарь Храма Соломона

      (Лето 1313 года)       Изабеллу с её царственным супругом встречали на родине, как и подобает встречать царственную чету и любимую дочь короля. Пышные празднования и увеселения устраивались на всём пути следования.       Посетив Гасконь — извечно спорную территорию и очень болезненную тему в отношениях между двумя государствами, кортеж свернул в сторону Парижа. Иногда высокие гости останавливались в городских резиденциях, иногда роскошные шатры разбивались в полях, давая королеве возможность налюбоваться знойным буйством щедрого французского лета после промозглости и серости её новой родины. В середине следования к кортежу присоединились принцы, на стоянках развлекая сестру театральными постановками и прочими милыми забавами.       Графы и бароны, которым выпала честь принимать на своих землях английскую царственную чету, старались не ударить в грязь лицом, а все более-менее родовитые фамилии спешили к пути следования кортежа, дабы засвидетельствовать почтение. Будет что рассказать детям и внукам! И, как по волшебству, к пути, по которому следовала пышная процессия, притягивались шарлатаны и жулики всех мастей. Суета и обилие новых лиц давали хорошую возможность поживиться.       У Бертрана идея возвращаться в Париж в тот момент, когда там толчётся такое количество разношёрстного люда, восторга не вызывала. Ведь кроме всевозможных ловчих, конюших, поваров, разносчиков, возниц, прислужников, полно было и личной охраны короля, и соглядатаев и шпионов всех мастей. Хотя, с другой стороны, в такой круговерти действительно проще затеряться.       Жослен исчезал и появлялся, неустанно снуя по извилистым улочкам встречавшихся по пути городов и городишек. С кем-то встречался, о чём-то договаривался. Лично. Чтобы показать своё лицо. Потому что бо́льшая часть звеньев его цепи, которой он так старательно опутывал Францию, не была связана ни с кем и не поверила бы никому, кроме Жослена. Люсиана Жослен отчего-то придержал при себе в качестве слуги и посыльного, изменив о нём мнение в лучшую сторону. (Бертран же искренне надеялся, что Жослену теперь регулярно роняют на ноги что-нибудь тяжёлое и обливают какой-нибудь похлёбкой пять раз на дню.)       Люсиан приносил письма с требованием передать их дальше по эстафете или, наоборот, забрать послания, адресованные ему. Бертран, гораздо более заметный из-за своей многочисленной «прислуги» и гораздо более неспешный в передвижениях, подходил на роль промежуточного пункта как нельзя лучше.       Поэтому он медленно следовал за кортежем Изабеллы на некотором отдалении, изображая мелкого барончика, припоздавшего к встрече высоких гостей в одном из городов. Мордовороты, успешно изображающие его слуг, тоже вопросов не вызывали. По нынешним временам ездить по дорогам без охраны было бы странно.       Вечер не предвещал ничего необычного. Их небольшой отряд остановился в единственной приличной гостинице городка, хорошим заказом и парой звонких монет сверх положенного заслужив доброе расположение хозяина, и теперь заезжий барон и его прислуга с восхищением внимали, как хозяин в красках расписывает торжественное следование кортежа, и сетовали на своё досадное опоздание к такому событию.       — Мессер!       Люсиан выскочил на вышедшего проветриться Бертрана, как чёртик из табакерки, и схватил за рукав в избытке чувств.       — Здравствуй, Люсиан. Тихо-тихо. Что?..       — Беда, мессер!       — Тс-с, отойдём. Вот, к коновязи пошли. Не кричи так, тихо говори. Что стряслось?       — Мессера Жослена схватили!       Бертрана по спине продрал озноб и сдавило виски.       — С начала. Кто. За что. Где держат.       — Госпитальеры. К себе увезли. Фабиан там наблюдателя поставил, если вдруг перевозить будут. Остальные тоже поблизости.       — А за что? Узнали?       — Да я не совсем понял. Кто-то с Кипра — какой-то не последний госпитальер — оказался по делам во Франции и вроде как признал. Точно вспомнить не смог, но приказал задержать.       — Так… Госпиталь — это ещё не конец света. Может, отпустят. Франция не Арагон, конечно, но, я думаю, Жослен сообразит, как выкрутиться.       — Не отпустят, не после пожара.       — Какого пожара?       — Ну… Я кувшин с маслом на факел опрокинул.       — Какой кувшин?       Люсиан взволнованно похлопал ресницами.       — Глиняный…       Бертран аж рыкнул.       — Люсиан, тебе по голове стукнуть, чтобы она наконец заработала?! Какой, к дьяволу, кувшин, где?! И при чём тут Жослен?!       — Я уронил кувшин с маслом. На факел. Масло вспыхнуло, началась паника.       — Где, мать твою?       — В лагере. Где шатры королевские.       — Та-а-ак. Так а… Уронил ты, а схватили Жослена?       — Так паника началась, а потом, когда потушили, давай искать, не поджёг ли кто намеренно. Просто очень неудачно получилось: все занервничали, забегали, а тут этот госпитальер увидел знакомое лицо. Ну и велел схватить, чтобы потом вспомнить не спеша.       Бертран вдохнул, выдохнул, но злость на глупость ситуации требовала выхода.       — Идиот безрукий! Ты когда-нибудь перестанешь всё ронять и разливать! Тебя проще пришибить!       Люсиан оскорблённо взвился:       — Мне мессер Жослен приказал устроить пожар, и никто не видел, что это я был! Там сразу суета, дым, паника, я смотался. Меня никто не видел. Я же говорю — случайность.       — Тогда ничего не понимаю. Если тебя не поймали, почему…       — Ну, на всякий случай начали ходить, присматриваться, всех проверять, а этот глазастый попался. Вспомнил.       — Погоди. Жослен велел устроить пожар?       — Так а я что говорю! Правда, зря. Королева успела выбежать.       Бертран распахнул глаза.       — Вы что, устроили покушение на королеву?!       Люсиан пожал плечами.       — Ну да. Жослен хотел, чтобы она сгорела заживо в шатре. Кто ж знал, что она так быстро бегает в своих юбках. И от дыма не задохнулась, сука, лишь руку слегка обожгла, — с явным сожалением протянул Люсиан.       Бертран тяжело прислонился к коновязи и схватился за голову.

***

      В доме «просто торговца» Фабио в предместье Парижа царило уныние. Десять мужчин мрачно слушали одиннадцатого.       — …Вот так. Что делать будем, сеньоры?       Бертран оперся кулаками о стол и оглядел присутствующих.       Срочно собранный совет из тех доверенных, кто был поблизости, переглядывался и хранил молчание. Бертрана неприятно царапнуло то, что в глазах многих он успел разглядеть страх. Бертран, внутренне щерясь, запоминал, у кого. Плохо было, что и Робер, по делам ордена оказавшийся в Париже, тоже словно съёжился.       «Значит, и Роберу верить безоглядно больше нельзя», — спокойно резюмировал внутренний голос. Бертран поморщился, сам себе велел заткнуться и думать о насущном.       — Первое, о чём надо думать, — это как обезопасить тех, на кого можно выйти через Жослена, — нарушил молчание один из рыцарей.       — Да. Но вот проблема в том, что мы даже не знаем всех, кого может выдать Жослен. Я знаю пять-шесть человек, вы знаете ещё нескольких. А их десятки! В королевском дворце и папской курии, в Госпитале и у тевтонов. Среди купцов, среди моряков. Всех перевёртышей не знает никто, кроме Жослена, всё в его голове.       — Тогда это не проблема, — качнул головой Робер. — Насколько я знаю, у Жослена с собой всегда сильнейший яд. Если он поймёт, что всё совсем плохо — он убьёт себя.       — Если хватит духу и яд не успеют отобрать, — вздохнул Бертран. — Тогда от нас опасность он отведёт, но наше пребывание во Франции и дальнейшие планы Ордена становятся бессмысленными. Никакой мести, а уж тем более тайной власти нам не видать как своих ушей. Потеря Жослена — катастрофа для Ордена.       Ещё какое-то время мужчины не то совещались, не то по десятом кругу обговаривали ситуацию.       — Могу ли я высказать свои мысли, досточтимые сеньоры? — негромко поинтересовался из угла Эсташ.       Как простолюдин рядом с рыцарями он не сидел, но как подмаршал на совет, разумеется, был допущен.       У Робера округлились глаза — он ещё не сталкивался с тем, как Эсташ при желании мог изъясняться высоким штилем. Бертран кивнул, сел на место и приглашающе махнул рукой.       — Прошу, брат.       Эсташ неспешно поднялся, подошёл и оглядел компанию. Слегка кивнул в знак приветствия.       — Итак, досточтимые сеньоры, что мы имеем? Брат Жослен — фигура не просто ценная, а основная. Теряя его, мы теряем всё или очень многое: связи с храмовниками Англии, Венгрии и Арагона, всю налаженную сеть во Франции и связи с генуэзцами. Мы сможем нащупать старые договорённости или наладить новые, но на это уйдёт ещё несколько лет. Хорошо, если не десяток. Такой роскоши, едва встав на ноги, Орден позволить себе не может. Отсюда единственный вывод — мессера надо вытаскивать. Любой ценой. Что в ситуации плохого, мы уяснили. Что в ней хорошего? Ну, очевидно то, что он пока находится в застенках у иоаннитов. Первое: дежурство под стенами монастыря, где его держат, мы организовали. Я приказал своим людям наблюдать и в случае попытки переместить мессера в другое место — отбивать, не считаясь с потерями. Второе: мы должны вступить в переговоры с Госпиталем.       — Хм. Сразу два вопроса. Как мы представимся и что предложим, — задумчиво протянул хозяин дома, нервно дёргая себя за ус.       — Первый вопрос решаем легко, — отмахнулся Бертран. — У меня есть письмо от Магистра иоаннитов Арагона об оказании любой посильной помощи. Так что зайти — я зайду. Говорить со мной будут. Но вряд ли выдача подозреваемого в покушении на убийство королевы может трактоваться как «посильная помощь». Надо чем-то откупаться. Но у нас нечем.       Эсташ задумчиво почесал нос.       — А если не покупать, а напугать?       Робер фыркнул:       — А чем пугать будем? Нас кто-то ещё боится?       Все с надеждой уставились на Бертрана.       — Сеньоры, я не знаю! Я доверенным лицом Жослена никогда не был. Спросите у брата Фабио уж тогда!       Фабио усмехнулся:       — Да Бог с вами. Я такой же порученец, как и вы. Дорогой брат никогда не держал яйца в одной корзине. Действительно: никто, кроме него, всего не знает. В частности, я не знаю, есть ли где-то, кроме его головы, описания всех знаковых фигур Франции и на кого чем можно надавить.       — Ага, вот и додержался, так что теперь яйца собрались-таки в одном месте и не знают, как спасти голову, — тихо пробормотал в сторону Эсташ.       Бертран подавился воздухом, хрюкнул и отвернулся, душа неуместный хохот. Справившись с собой, повернулся к собеседникам и обнаружил, что у большинства рыцарей трясутся плечи в бесполезной попытке удержать дурное веселье. Странным образом, по-крестьянски скабрёзное высказывание Эсташа успокоило присутствующих.       — Ну, так. — Бертран деловито побарабанил по столу пальцами. — Чем обычно пугают? Смертью? Допустим, начать угрожать командору?       Робер качнул головой.       — Самих рыцарей смертью пугать глупо: не пугливые, да и как это будет выглядеть? Ты явишься один в резиденцию иоаннитов и начнёшь угрожать командору? Так рядом с Жосленом быстро окажешься. Тогда уж семье. Кто у нас командор, Фабио?       — Бернар де Сегюр. Ничего такого я о нём не знаю. Родители умерли, особо близких отношений с братьями-сёстрами не поддерживает, чтобы уж прямо угрожать. Ну, в смысле, поддерживает, но их много в семье. Кому именно? Много дядьёв и племянников, кстати, в ордене. В нашем никого не было, давить на жалость и солидарность бесполезно, вся семья вот уж двести лет идёт в Госпиталь.       Эсташ свёл брови.       — Сегюр? У Бернара Сегюра два брата и одна сестра. Сестра сейчас по мужу Бенезет, у её мужа один младший брат. Это случайно не он ли командор Дома иоаннитов в Кирении?       — Он, — снова изумлённо вылупился на Эсташа Робер.       Эсташ смущённо повёл плечами.       — Ну вот на него у меня есть компромат. Глупо вышло. Я, правда, не уверен, что этим можно шантажировать. Ну подумаешь, деверь сестры! Да и дело такое… Странное. Я сам не уверен, что это он был. От всего открестится.       — Ты о чём?       — Ну… Я никому не рассказывал, к слову никак не приходилось. Сейчас принесу, они у меня в походом мешке на самом дне.       — Да что принесёшь-то?       …Вскоре всё уважаемое собрание в глубоком шоке стояло вокруг стола и разглядывало тускло мерцающие, не по-монашески вычурные, дорогие и редкие даже на первый взгляд круглые камни.       Фабио нервно хохотнул.       — Понимаешь ли ты, брат, что именно столько времени валялось у тебя в мешке? Если правильно повести беседу, нам, Бертран, не только Жослена выдадут, но ещё и золота в его вес отсыплют. Чётки весьма приметные, я могу побиться об заклад, их многие припомнят. То не какому-то вшивому командору угроза — это катастрофа для всего Госпиталя. А король Филипп только-только перестал пытаться сожрать и их. Сплетни о том, что Амори убили иоанниты, по Кипру ходят, но если найдётся свидетель, да ещё с такой уликой… Скандал будет чудовищным, после этого свою репутацию они не восстановят.       — А нас за такое не прихлопнут как мух?       — Они захотят, но мы пока ещё кое на что годимся. Так, Бертран, пойдём вдвоём, говорить буду я. Считайте, Жослена мы вытащили. Главное, не дать ему потом удавиться с досады от мысли о том, сколько он мог бы в другой ситуации выторговать за эти чётки у Госпиталя.        Уже на выходе Бертран тихо шепнул Эсташу:       — Если всё выгорит — хоть гарем заводи, Жослен и совет позволят.

***

             Перед глазами остановились добротные сапоги со шпорами. Рыцарь, стало быть.       — Молчит?       Несомненно рыцарь. И главный тут — больно голос паскудный. Не иначе командор этого Дома.       — Молчит. Ну так ведь и я не заплечных дел мастер, пытать не нанимался. У знатоков заговорит.       Обладатель сапог присел, Жослена потянули за волосы, запрокидывая голову.       — М-м-м, что в этой отёкшей роже можно увидеть? На хрена вы его так отделали? Эй, как тебя? Говорить будем?       Жослен тяжело дышал и судорожно соображал, как поступить. Сосредоточился, всматриваясь в лицо. Нет, с этим не встречались. И откуда принёс чёрт того ублюдка с Кипра?! Жослен-то его отлично помнил, а вот своё имя напоминать не хотелось — сколько выторгуют «коллеги» за его голову у ордена, страшно было вообразить. Но какие варианты? Сейчас оповестят ищеек Филиппа, и конец. И ведь ради чего? Просто чтобы выслужиться перед короной, отдадут подозрительного человека. Катастрофа!       — Я советую думать быстрее. Королю Филиппу будет очень интересно, кто покушался на его любимую дочь.       — Какое покушение, вы с ума сошли! При чём тут я? Меня и в лагере-то не было! Я бедный торговец, — истерично запричитал Жослен, не прекращая мысленно искать выход.       — Если ни при чём, то и никаких проблем. Брат Людо утверждает, что ты как-то связан с храмовниками. Вот королевским дознавателям и будешь рассказывать, связан или нет, причастен к пожару или нет.       Дьявол! Была не была, тот самый крайний случай.       — Та… Кх-кха… Там, в моём плаще…       Рыцарь повернул голову к топтавшемуся рядом сержанту.       — Его обыскивали? Где плащ?       — Обыскивали, мессер, ничего не нашли.       — Вшито по подолу, идиоты. — Жослен сплюнул на пол кровь.       Рыцарь всем корпусом развернулся к съёжившемуся помощнику:       — Дорогой брат, я должен учить вас элементарным вещам?       — Простите, брат. Мы осмотрели, но, видимо, недостаточно внимательно.       Помощник вылетел из камеры пробкой из бутылки. Следующие несколько минут в камере стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Жослена.       — Брат Гийом! — Взволнованный сержант вломился в камеру и подал рыцарю исписанный убористым почерком лист.       Гийом пробежал глазами по строкам, медленно опустил письмо и задумчиво уставился на Жослена.       — Кто, дьявол вас побери, вы такой?       Ну да, сердечное письмо от Фулька де Вилларе — не то, что ожидаешь найти у какого-то неприметного купчишки. Хотя Фульк не дурак — ни одного имени и ни одного события прямым текстом в письме не указал, но сам факт наличия письма от такого адресанта…       — Не припоминаю своего имени, — оскалился Жослен. — Обстановка, знаете ли, не способствует. Для начала неплохо бы меня развязать и послать к бесам королевских представителей, которые у вас вот-вот появятся, как я понимаю.       — Да, несомненно, я собьюсь с ног, выполняя ваши распоряжения, — обозлённо ответил рыцарь и, противореча себе, обратился к сержанту: — Брат, останови гонца с письмом. Письмо уничтожь. Этому скромному неразговорчивому господину — лекаря и еды. Руки развязать, ноги заковать в кандалы и глаз с него не спускать. Отвечаете головой.       И вышел. Скотина.       Следующие несколько дней Жослен ел, спал и бесконечно размышлял. Видел ли Люсиан, как его схватили? Догадался ли увести людей и не высовываться? Ах, как глупо! Всё Лавочнику пенял на неосторожность и на то, что тому кровь глаза застит, а сам-то! Увидел возможность поквитаться и потерял осторожность! Все планы в бездну. Дурак старый! Задним числом в голову пришёл гениальный план использовать Изабеллу для столкновения Англии и Франции. И для этого Изабелла должна быть живой, чёрт побери! Воспитать сына с мыслью о том, что он имеет права на французский престол! И пускай потомки Филиппа вцепятся в глотки друг другу в борьбе за власть! Эх, и где были эти светлые мысли пару дней назад? А теперь поздно. Жослен отсчитал на стареньких деревянных чётках пятый шарик, задумчиво покатал его между пальцами, медленно поднёс к губам… Покачал головой и убрал назад. Ещё не всё, ещё есть время.       На пятые сутки в камеру вновь вошли. Жослен даже не стал поворачиваться, как сидел, перебирая чётки, так и остался сидеть лицом к стене. Визитёр какое-то время молчал, потом прошёлся по камере и остановился совсем рядом. Над головой раздался знакомый голос, враз затопивший облегчением:       — Доброго вам дня, драгоценный брат. Загостились вы, как я погляжу. Отдохнули? Пора возвращаться к делам нашим скорбным.