Рыцарь Храма Соломона

      Жослен позвал Бертрана, когда тот уже перестал ждать приглашения и малодушно прикидывал, как бы подступиться к спасённому за положенной наградой. Оно, конечно, награда полагалась не столько ему, сколько Эсташу, но Эсташ тем более не стал бы заводить с фактически Великим магистром такой разговор. И оттого что магистр крылся под личной добродушного и свойского человека, он не становился ни проще, ни безобиднее.              Хорошо, что не подошёл, удержал лицо. Жослен, видимо не дождавшись, сам вызвал Бертрана на разговор.       Вычурно красивый особняк в центре Нарбонна Бертран осмотрел со скрытой завистью — комфорт вокруг себя Жослен умел организовывать как никто. Дом, правда, принадлежал вдове де Нерак, но это не мешало Жослену, останавливаясь в особняке, чувствовать себя привольно и комфортно. Дом был старый, удачно расположенный для того, чтобы его гости могли приходить и уходить, не привлекая внимания. Выбеленные жаром южного солнца толстые стены круто вздымались над мостовой, обещая защиту и от солнца, и от уличных опасностей портового города. Бертран, только вернувшийся из Каркассона, церемонно раскланялся с выплывшей навстречу хозяйкой и с удовольствием принял приглашение разделить трапезу (Эсташ был прав — повара у донны были мастерами своего дела).       — Что ж, мне приятно слышать, что наша скромная пища порадовала ваш взыскательный и тонкий вкус, — мило улыбнулась виконтесса в ответ на благодарности.       Н-да, не любит его виконтесса. Змеища подколодная. Бертран мило улыбнулся на шпильку.       — Обед превосходен, но вы правы — я пришёл не за ним.       — Вас проводят, я же вас оставляю, — сухо ответила Мариз и величественно выплыла из гостиной.       — Прошу следовать за мной, сеньор. — Один из многочисленных слуг тенью возник за спиной.       Бертран кивнул и проследовал за слугой гулкими коридорами. Он действительно пришёл не обедать.        — Вы хотели меня видеть, мессер?       Жослен, всё такой же круглолицый, моложавый и добродушный, приветственно раскинул руки:       — Брат! Рад очередной встрече. Присаживайся, отдохни с дороги и расскажи, как обстоят дела с моими поручениями. Твоё любимое вино, кстати. — Жослен наполнил Бертрану кубок.       Когда все текущие вопросы были оговорены, Бертран, заметив колебания Жослена, решил начать первым:       — Мне передавали, что вы хотите видеть меня для какой-то беседы. Для того, что я вам пересказал только что, хватило бы посыльного. Вам нужно что-то ещё, мессер?       Жослен нехотя кивнул, но продолжал молчать и задумчиво крутить в руках кубок. Потом вздохнул и глянул на Бертрана прямо и жёстко.       — Если честно, я не надеялся на спасение. То, что вы совершили, сродни чуду само по себе, но и кроме того… Я думал, что уж кто-кто, а вы не будете меня спасать. Вы ведь по-прежнему вините меня в бедственном положении вашего отца, я прав? Но, как мне сказали, на совете вы готовы были меня отбивать, не считаясь с потерями. Могу я узнать, почему? Мне это важно.       — Мне давно не двадцать, Жослен, чтобы идти на поводу у чувств. Ещё до того, как мы расстались в Арагоне, я сказал вам, что не считаю вас своим врагом, и более того, считаю вас человеком поистине выдающимся. Уж разделять личное и общее я научился. Всякое время требует своих героев. Отец мог быть прекрасным главой Ордена в эпоху великих походов — сто или двести лет назад, а вот сейчас личной доблести оказалось недостаточно. Осторожный и поднаторевший в интригах при папской курии Гийом де Вилларе сделал, если трезво посмотреть, для своего ордена в сотни раз больше, отведя от него угрозу. Поэтому моя личная трагедия — это только моя беда, а не проблема Ордена. Иногда я всё ещё бываю несдержан в речах, каюсь. Но без вас, мессер, наш Орден ничего не добьётся. Вы, без преувеличения, голова. Поэтому, даже если бы не потрясающая везучесть моего подмаршала, мы вытаскивали бы вас из заточения, не считаясь с потерями.       Жослен хмыкнул.       — До сих пор досада берёт. Эх, сколько хлопот устроил бы я Госпиталю, имея на руках эти чётки! Ваш приятель полон сюрпризов. Почему, кстати, он оказался на свободе? Я ведь правильно понимаю, что во время арестов он находился на Кипре?       — Не совсем. Как я уже сказал — потрясающая везучесть. Хотя он на меня обиделся бы за такие слова — такое себе везение у него… Вы даже не представляете, каких сюрпризов он полон, — улыбнулся Бертран.       — Что же… Я рад, что его удача и ваша верительная грамота от магистра Арагона сыграли за меня. Что вы хотите за спасение моей жизни, Бертран? Ну и, разумеется, ваш друг тоже.       — Мой друг хочет жениться. Просит дозволения.       — А лет ему?..       — Тридцать четыре. Ждать шесть лет не вариант — невеста дала на решение вопроса год.       Жослен тихо рассмеялся:       — Люблю французских женщин, чётко указывают своим мужчинам, куда идти побеждать дракона. Но, конечно, открыто разрешать аж целому подмаршалу нарушить только что установленные правила… А ему очень нужна именно эта невеста? Может, что другое? Титул, например? Приятное дополнение к высокой должности. А там и другая, более терпеливая невеста найдётся. Ваш приятель ведь бастард? Или скрывается от правосудия? Надоело, поди, в простолюдинах числиться?       Бертран поперхнулся вином.       — С чего вы взяли?!       — Кое-кто рекомендовал присмотреться к нему. Я присмотрелся и был несколько… озадачен. Иногда, забываясь, он демонстрирует знания, которых — не обижайтесь, Бертран, — у вас, например, нет. Вам просто неоткуда было почерпнуть, допустим, знание о нюансах осады Тулузы сто лет назад или понимание, кто с кем в каком родстве состоит, а у кого кровная вражда, потому что пятьдесят лет назад дед одного у деда другого доходную деревеньку отнял. А ваш приятель в курсе. Откуда бы? Ощущение, что он скрывает своё происхождение. Так бастард, как вы, или в бегах?       Бертран медленно сомкнул ресницы, смаргивая вставшую перед глазами красную пелену бешенства.       Ах ты, с-сука! Сто сапог истоптал в Ордене, пятнадцать лет как барон, одним из лучших мечников стал, авторитет у рыцарей приобрёл, до маршальской должности стараниями того же Жослена дослужился, столько сделал для Ордена, но нет-нет да припомнят ему, кто он есть. Уязвлённое самолюбие, по которому так прицельно и неожиданно хлестнули, выло и бесновалось. Бертран вежливо приподнял уголки губ, медленно опустил ресницы, медленно отпил из кубка, выкраивая мгновения для того, чтобы взять себя в руки. Жослен внимательно смотрел на него, ожидая ответа. Вдох, выдох, удержать на лице вежливое равнодушие. Удержать!       Бертран и сам от себя не ожидал, что внезапный тычок в его происхождение и недостаточную образованность окажутся настолько болезненными. Слишком обидно и предметно Жослен прошёлся по его невежеству. И в ощущении яростно сжимающегося горла и стуке в висках Бертран чуть было не ударил в ответ — едва удержал за зубами, сколь глубоко простираются знания Эсташа относительно самого Жослена, например. Даже как-то расхотелось помогать Эсташу.       Стоп. «Для чего вам голова, драгоценный брат?» — Бертран как наяву услышал презрительный голос Гуго, медленно тянущий слова. Действительно, для чего? Для чего мягкий и обходительный обычно Жослен обижает своего спасителя? Пелена бешенства рассеялась, мысли закрутились сначала лениво, потом всё быстрее, выстраивая комбинации. Для чего обидел? Да для того, чтобы обидеть! Задеть, заставить ревновать к чужому успеху. Вбить между ним и Эсташем клин, заставить сгоряча выдать слабые места приятеля. Чтобы потом при необходимости Жослен мог надавить уже на Эсташа. И ведь Бертран почти попался! Почти обиделся на Эсташа, почти захотел подставить тому подножку. Филигранно! Вот муд… рый змей. Жослен уже сейчас, загодя и между делом, старался ослабить приятельские связи маршала и подмаршала, столкнуть лбами в соперничестве, чтобы в будущем те не представляли опасности для его власти.       Сделав мысленную зарубку обдумать этот вопрос и обсудить с Робером, Бертран отхлебнул ещё вина и легко улыбнулся Жослену:       — Прекрасное вино, мессер. И — нет, в ответ на оба ваших вопроса. Эсташ не дворянин, просто очень одарённый малый. На лету схватывает всё, что хоть раз услышал. И невеста нужна именно эта. Есть возможность сделать для него исключение?       Жослен задумчиво покатал между пальцев виноградину, прежде чем закинуть её в рот.       — Проблема… А вот… Постриг он принимал вместе с вами? У де Фуа в командорстве?       — Всё верно.       — Ноэль не имеет привычки болтать попусту. А есть ли у подмаршала ещё близкие друзья и у кого из ныне здравствующих рыцарей он был в услужении?       — У брата Робера, мы оба были его сервиентами, больше ни у кого. Знакомых у него полвойска, он очень легко сходится с людьми, но близких… Да пожалуй, что и нет, кроме меня да Робера.       — А брат Робер может желать ему навредить?       — Робер? Да Бог с вами! Они столько вместе прошли. Робер обязан Эсташу жизнью, и не раз.       — Тогда всё просто, на самом деле. Мы прибавим ему лет. И сейчас ему не тридцать четыре, а тридцать девять. А вы, брат Робер и командор де Фуа будете молчать о подлоге. Но отпускать его я не собираюсь, пусть даже не рассчитывает, повоевать нам ближайшие десять лет придётся немало. Дом и пенсион выделим, однако бывать он дома будет не часто. Невеста вольна выбирать, нужен ли ей муж, который ближайшие годы будет регулярно пропадать в походах. Могу предложить только такое решение. Ну или пусть уходит из Ордена, но тогда всё сам — ни дома, ни подъёмных, ни разрешения жить в кантоне. Хотя мне будет жаль терять такого официал.       — Не думаю, что придётся. Эсташ воюет всю жизнь, он больше ничего не умеет. Спасибо, мессер, я передам ему ваши слова.       — Ну вот и хорошо. А что насчёт вас?       Бертран, ощущавший себя после получасового разговора так, словно день махал киркой в каменоломне, равнодушно пожал плечами.       — А что «насчёт меня»? Я вас спасал не за награду.       Жослен закатил глаза:       — Благородство — это похвально, но глупо. И с моей стороны, и с вашей, если я ничем вас не награжу. Хорошая работа всегда должна вознаграждаться. Блестящие решения и проведённые операции — тем более. Иначе как отделять бездарей от талантов?       Бертран долго молчал, опустив голову. Потом тихо сказал:       — Я хотел бы спасти отца. Но понимаю, что это невозможно. Потому и не прошу. А больше мне ничего и не надо.       Жослен остро глянул на него и отвёл взгляд. Молчание, тяжёлое и безнадёжное, как могильная плита, опустилась на комнату.       — В конце концов, я обязан вам жизнью… — нехотя проворчал Жослен. — На самом деле, связь с великими бальи мы установили. Я рассчитывал вытащить их из застенков, когда все забудут и о процессе, и о них. Они покаялись, значит их можно было бы перевести в какой-нибудь дальний монастырь под поручительство Рима, а там — умерли, да и дело с концом. Подложить сторонние тела вместо узников на случай, если вдруг кому придёт в голову проверить могилу. С цистерцианцами такая предварительная договорённость у меня есть. Но увы, Филипп слишком деятелен и не ослабляет внимания к врагам. Затевается новый крестовый поход, вернее — новый сбор денег под поход, который не состоится. Королю нужно всколыхнуть массы, и нужно, чтобы никто не задал вопроса про единственного человека, который годами добивался этого от Рима и Парижа, — вашего отца. Поэтому процесс продолжится и будет громким. И чем он закончится… Наш орден в очередной раз вытащат на свет, чтобы облить грязью. Всё, что я пока могу для них сделать, — это передавать иногда хорошую еду и немного тёплой одежды. Я смогу устроить вам свидание. Но разово. Вы должны понимать, Бертран, что это мероприятие нужно долго готовить и для вас оно смертельно опасно. Для начала вас надо устроить служить при замке, а уже потом, спустя хотя бы несколько месяцев… Если уж мне чуть не стоил головы случайно оказавшийся в Париже кипрский госпитальер, то что говорить о вас, которого в Париже знали в лицо десятки людей? Также вы должны понимать, что всем, кого я за эти годы с таким трудом протолкнул в обслугу и охрану королевской резиденции и тюрьмы, в случае вашего провала тоже грозит смерть.       Бертран удивлённо глянул на Жослена.       — И вы пойдёте на такой риск? Вы?       — Мы все рискуем уже тем, что находимся здесь, во Франции. Однако для чего мы здесь, если наш новый дом уже за горными перевалами? Я знаю, что́ вы обо мне думаете, — хитрый, изворотливый, любой ценой рвущийся к власти. Не могу сказать, что это мнение неверно: я строю наш Орден заново, и его будущее величие стоит всех жертв и жизней, которые я положу в его фундамент. И свою жизнь, в случае надобности, я положу туда же, хотя, не скрою, рассчитываю в конце жизни на покой, достаток и безмятежность, вериги меня не прельщают. Но всё-таки я рыцарь. Бедный рыцарь Христа и Храма Соломона, и во Франции мы для того, чтобы мстить. Те, кто сейчас в заключении, те, кто погибли в застенках и на кострах, были моими братьями. Многих я знал лично, многие были моими друзьями. Орден был моим домом. Филипп уничтожил Орден, я уничтожу Филиппа и весь его род до последнего отпрыска. Я помогу вам встретиться с отцом.

***

      — Робер, не молчи.       В комнате было тихо, но уютной тишина не была. Робер безучастно смотрел в окно, а Бертран ходил из угла в угол.       — Робер?       Рыцарь нехотя оторвал взгляд от пейзажа за окном и перевёл его на Бертрана.       — Перестань, я не маленький ребёнок. Всё хорошо. Бертран, правда, ну что вы с Эсташем заладили?       — Не хорошо. На тебя смотреть больно. Ты сейчас напоминаешь какого-то сумрачного рыцаря из легенд. Людей сторонишься, ни с кем не общаешься.       — Всё как положено — молюсь и работаю на благо Ордена, чем ты не доволен? — с какой-то злой иронией огрызнулся Робер. — А радоваться мне нечему.       Бертран сердито смотрел на Робера пару мгновений, мечтая врезать старому приятелю. Эсташевым подчинённым иногда помогало обрести ясность мысли. Наконец вздохнул, сдаваясь.       — Меня не будет долго. Жослен поставил условием, что, как только я поступаю на королевскую службу, я ни с кем не встречаюсь и никуда из Парижа не выезжаю, да это и невозможно будет осуществить.       — А как Жослен тебя туда пристроил?       — Среди гвардейцев короля служит какой-то дворянин, который на нашей стороне. Я поступаю к нему в услужение.       — Бертран, это опасно. Ты не Жослен и не Эсташ, тебя каждая собака в Париже знает.       — Семь лет прошло, мы не остаёмся неизменными с течением времени. Я готов рискнуть. И Жослен говорит, что прятать надо на виду. Рыцари смотрят на рыцарей, кто разглядывает под усами и шлемами лица какой-то солдатни? Все видят форму.       Робер скептически качнул головой.       — Не знаю, может быть. Усы у тебя смешные такие, непривычно.       — В том и суть, зато половину лица закрывают.       — И ты ещё обо мне беспокоишься! Будь осторожен.       — Ну я же маршал, должен волноваться за своих людей, — слабо улыбнулся Бертран. — Робер, подумай над моими словами. Эсташа тоже может рядом не оказаться — мало ли куда его отправят с поручениями. Мне не нравится твоё настроение, я тебя не узнаю. Я всё понимаю, тебе многое пришлось пережить, но время ведь лечит? Пообещай, что не наделаешь глупостей и побережёшься.       — Все глупости, какие можно, я уже совершил, господин Маршал. Беречься тоже надо было раньше.       — Скажи… Ты не жалеешь о своём решении вернуться в Орден?       Робер пожал плечами и снова отвернулся к окну. Бертран ещё немного побуравил его спину взглядом.       — Ладно, я тебе действительно не нянька. Не забудь, что Жослен ждёт тебя в четверг. Прощай, что ли?..       Робер развернулся, шагнул ближе и крепко обнял приятеля.       — Я буду молиться за тебя. У тебя впереди тяжёлое испытание. Ты сильный, ты сможешь.              Проводив Бертрана до ворот, Робер долго смотрел на удаляющуюся фигуру, вздохнул, повернулся и похромал в назад в комнаты. Через неделю, значит… А после аудиенция у Жослена с поручениями дальше — куда пошлёт. Это хорошо, хоть голова будет занята. Робер поморщился: встречаться с Жосленом остро не хотелось. И Робер не мог точно сказать — отчего. То ли жила в глубине души иррациональная обида на пронырливого и удачливого брата, то ли Робер боялся не удержаться и начать предъявлять претензии, а то ли просто не хотелось лишний раз являть кому-то из прежней жизни своё нынешнее плачевное физическое состояние. Глупость, конечно, и ребячество. Единственное, что радовало, так это местонахождение Жослена — Робер питал смутную надежду увидеть Мариз.       Донна умудрялась филигранно ускользать от Робера: каждый раз, когда он приходил за поручениями к Жослену, его встречал и провожал слуга, хозяйка дома ни разу не вышла к гостю даже поздороваться. Один раз он успел заметить край юбки, мелькнувший за поворотом коридора и, грубо посоветовав пытавшемуся его остановить слуге сходить к чёрту, не считаясь с этикетом успел нагнать Мариз в переплетениях коридоров большого дома. Правда, только потом задумался — для чего? Решительно никакие слова в голову не приходили.       Робер сжимал в ладони тонкие пальчики в кружевные перчатках и не знал, чего хочет от донны и о чём собирается говорить. Просто хотелось стоять и держать её за руку.       Не дождавшись никаких действий от застывшего соляным столпом рыцаря, Мариз выдернула руку.       — Мариз… Подождите! Всё… неправильно…       — Я не знаю, что вы считаете правильным, Робер. Я ждала достаточно. У вас был выбор, вы выбрали. Не меня.       Выпивай меня до дна       Без остатка, без возврата.       Я один — и ты одна       И предлогов здесь не надо.       Я замёрз, и ты дрожишь,       Наши души так белы,       Я пою, а ты молчишь —       Это правила игры.       Выпивай меня до дна,       Я сожгу последний мост,       Я таран — а ты стена,       Ты ответ — но я вопрос.       Ты впотьмах, и я впотьмах,       Огонёк свечи как стон.       Ты мой бог — и ты мой страх,       Я твой век — и я твой сон.       Выпивай меня до дна,       Не жалея о былом.       Ты война — и я война       А вину зальём вином.       Ты струна — и я струна,       Две мишени на ветру.       За окном скорбит луна,       Ты умрешь, и я умру.       Выпивай меня до дна,       Всё возьми, что сможешь взять.       Я один, и ты одна —       И чего здесь понимать.       Не ругайся и не плачь,       Уравняем нашу боль:       Я палач — и ты палач,       Ты да я, да мы с тобой.       Допивай мою любовь,       Пей взахлёб, как в смертный час…       Мы умрём, но верь, что вновь       Боги выдумают нас… (А. Костюшкин. «Романс N 1»)