Рыцарь Храма Соломона

      В преддверии Рождества Париж казался особенно шумным, многолюдным и суетливым. Чеканя шаг, проходили солдаты, с деловитым цокотом проскакивали конные курьеры, величественно проплывали по-над толпой повозки с благородными господами. Спешили куда-то подмастерья, матери семейства торопились с корзинами на базар за снедью к праздничному столу, сновали в городской толкучке карманники, нищие тянули за милостыней грязные обветренные руки. В кожевенных, ткацких и красильных мастерских кипела работа — чтобы имеющие средства парижане могли порадовать домочадцев обновками к Рождеству. Хозяева мелких лавок с тканями, посудой, конской упряжью и прочим остро необходимым человечеству товаром, располагающихся на первых этажах домов и даже прилепившихся прямо на мостах через Сену, вовсю расхваливали свой товар. В мясных и рыбных рядах на рынках и рыночках торговцы опытным взглядом определяли, какой раззяве можно подсунуть чуть заветренный кусок, а кому лучше подать наисвежайшую вырезку. На задних двориках в предместьях орала птица и похрюкивали свиньи, ещё не успевшие стать копчёными окороками и время от времени украшавшие собой городской пейзаж, выходя на улицы Парижа в поисках пропитания, благо мелкий декабрьский дождик превращал немощёные улицы в приятные болотца для принятия грязевых ванн.       Ровная прохлада декабря накинула на плечи древнего города лёгкую дымчатую шаль, укрыв от горожан синеву небес. Зимние дожди одинаково щедро окропляли и лаконично-строгую церковь Сен-Жермен-де-Пре с её мощными тяжёлыми боками, и изящную красоту Собора Парижской Богоматери, способного разместить в себе тысячи прихожан. Горделиво смотрелся в воды Сены возносящийся над водой крутыми стенами королевский замок. Огромный, серый и неприступный.       Париж жил.       Но всё это было где-то там. Наверху. А здесь, в королевских темницах, время остановилось… При взгляде на неопрятного старика в лохмотьях мало кто с уверенностью мог сказать, кто же это. Просто какой-то узник, отчего-то забытый в подземелье на долгие годы. Иногда старик и сам не мог понять, не лжёт ли его память, подбрасывая картинки прошлой жизни. Великий магистр самого известного, могущественного, богатого и спесивого ордена Франции горько усмехнулся. Вспомнил, как целую жизнь назад он въезжал в Париж. Как копыта коней выбивали искры о булыжники мостовой, как почтительно расступалась перед ними толпа и Босеан тяжело хлопал ярким чёрно-белым шёлком. Они въезжали… Сколько из тех, кто вместе с ним прибыл тогда в Париж, осталось в живых? Почти никого…       Воспоминания. Пожалуй, всё, что ему осталось. Раз за разом, словно чётки, перебирать то, что прекрасно сохранила совершенно ясная память Магистра.       На Париж опускалась праздничная рождественская ночь, и Магистр сидел, прикрыв глаза и погрузившись в сладостные воспоминания.       Забрякали запоры на тяжёлой двери. Узник удивился и нехотя приоткрыл глаза, возвращаясь из ярко освещённой праздничной орденской трапезной в свою убогую камеру в настоящем. Кого принесло? Канун Рождества, сейчас всем охранникам полагалось крепко выпить, встречая праздник и проклиная то, что вынуждены отмечать его на службе, а то и вовсе уже спать пьяным беспробудным сном на своих постах, пока в городе и замке разрезают рождественского гуся и поднимают кружки за наступающее Рождество.       В камеру с факелом вошёл всего один солдат, нерешительно остановился у дверей. Жак слегка удивился — вошедший был в цветах королевской гвардии, не тюремщик.       — Магистр… — тихо произнёс солдат, и Жак вздрогнул всем телом, вглядываясь.       — Что… Что вы… Кто вы?       Гвардеец вставил факел в держатель на стене и шагнул ближе.       — Отец, я…       — Бертран?! Ты! Ты что тут делаешь?! Это опасно, уходи! Господи!       Солдат качнул головой и шагнул ближе.       — Нет. В еду тюремщикам подсыпан сонный порошок, остальной замковый гарнизон уже упился, а наверху стоит друг, он предупредит, если что. Единственная ночь, когда это на самом деле не опасно. Я принёс немного запечённой рыбы и облатки. Разделите со мной трапезу, Магистр?       …Вышедшая из-за туч луна обливала холодным светом неприступные стены королевского замка. Один любопытный луч, пробиваясь сквозь крохотное зарешечённое окошко, освещал странную картину. На соломе сидел оборванный старик, рядом, уложив голову ему на колени, лежал молодой мужчина, одетый в цвета королевской гвардии. Старик неспешно перебирал и гладил густые непослушные кудри солдата.       — …Я подло поступил тогда с Клэр. Подло и трусливо. Это потом я понял, что любил, иначе бы и не вспомнил через столько лет, что была такая. Да и не связался бы даже. Вроде и не совсем молодой был, чтобы голову потерять, — как ты сейчас, наверное; а как увидел её случайно на утренней службе, так и пропал. Знал бы ты, какая она была красавица! Глаза, как колодцы, осанка, словно у королевы, волосы чёрные как смоль и буйные, как горная река, а на них сверху накидка белая, кружевная. И луч света через витраж на неё падает.       Схлестнулись, спутались мы с ней не по-божески, не по-людски; всё, что могли, нарушили. Мои друзья знали, конечно, — что в Ордене можно утаить? Покрывали меня, беспутного. А потом Клэр сказала, что в тягости. И глаза испуганные — сама ведь понимала, что ничего у нас быть не может. И ребёнка тоже. А у меня только назначения пошли серьёзные и почётные, только стал вхож в ближний круг Магистра. Если бы узнали — позор на весь Орден. Лишение плаща на год, порка перед всем монастырём, а то и вовсе изгнание и заточение у цистерцианцев. Вся жизнь в пропасть летела. И я струсил. Просто сбежал. Откупился родовым перстнем. В Ордене, сам знаешь, украшения не положены, а я этот перстень не смог оставить, когда постриг принимал, — любил. Носил под рубахой, чтоб никто не видел. Вот его я Клэр и отдал, вроде как решил от Бога и от своей совести так откупиться. Даже порой потом думал — ну что, девка-простолюдинка да не решит проблему? Денег, за которые можно было сбыть перстень, хватило бы и к бабкам-знахаркам сходить за нужным отваром, и завидное приданое заиметь. Когда через столько лет какой-то парень принёс перстень в Дом в Каркассоне и сказал, что хочет видеть его владельца… Это было просто невероятно: во-первых, я за эти годы сто раз мог погибнуть; во-вторых, во Франции я тогда оказался просто чудом, а в-третьих — почти никто не знал, что это за перстень и кому он принадлежит. Но вот командор Дома в Каркассоне как раз знал. Очень удивился, но немедленно написал мне донесение. И уж во второй раз я не позволил себе сбежать. К тому же с такой ношей на совести нет смысла в белые одежды рядиться. Думал, помогу бывшей полюбовнице, чем смогу, теперь-то я много мог. Но не думал, что у меня есть сын. Она простила меня. Твоя мать. Сказала, что у неё всё хорошо и благополучно сложилось, зла она не держит за причинённые обиды, а мне перед Богом отвечать, не перед ней. Простила, но с условием. А я, как тебя увидал, так и сомнений не осталось: похож ты на меня, словно в зеркало смотрюсь, только зеркало моложе. Дальше сам знаешь.       Не успели мы с тобой ничего, даже поговорить толком, да и не всегда гладко у нас бывало. Я всякое передумал за эти годы. И что наказание за нарушенные обеты меня настигло, тоже. Только вот сейчас я думаю, что ты — самая большая моя удача в жизни, самый большой подарок, самая важная победа. Не наказал меня Бог тобой — наградил. Хотя и не заслужил я такой награды. Когда мы вновь увидимся с Клер, надеюсь, я смогу поблагодарить её за тебя.       Бертран слепо смотрел в стену, по щекам медленно катились солёные капли. Он тоже давно простил.       — Иди, сынок. Светает. Да пребудет с тобой Божья благодать.       Магистр ещё раз обнял сына, погладил непослушные кудри. Поцеловал в лоб, перекрестил и долго прислушивался к удаляющимся шагам.       Сын ещё не знал… И хорошо, что не знал. А Жак не стал рассказывать.       Не знал, что два дня назад уже всё было решено. Двадцать второго декабря папа Климент презрел свои обещания и назначил трёх кардиналов вынести решение по делу Магистра и великих бальи. Нарушив предписания Вьеннского собора, их осудили на вечное заточение. И новый Магистр Ордена уже приговорил своего предшественника. Ибо нельзя стать Великим магистром, пока жив предыдущий; от титула освобождает только смерть.       Вчера на месте исповедника оказался Жослен. Они долго беседовали. И Жак впервые за долгие месяцы чувствовал, как легко ему дышать, как распрямляется спина и спокойствие снисходит на истерзанную душу. В конце концов, Орден жив. Выжил, ибо нельзя убить многоголовое существо, и король горько пожалеет о том, что сделал. А ещё жив тот, за кого Магистр боялся и молился истовее всего. Тот, кто внезапно ворвался в его размеренную жизнь напоминанием о смятенной молодости. Сын. Уцелел, выжил, стал одним из столпов, удерживающих Храм.       Жослен говорил прямо, как есть: он не станет рисковать ради Жака людьми и планами. Может только пообещать, что достойно отомстит. Не за Жака, нет, — за Орден. Что ж… Возможно, Жак это заслужил. С такой виной жить дальше у него всё равно не получится. Да и сколько осталось её — жизни — после пыток и многолетнего заточения на воде и хлебе? Жак чувствовал, что жизнь уходит из него всё вернее, всё неотвратимее, и гипотетическое спасение не продлит его век. Да и как он будет смотреть в глаза уцелевшим? Не его стараниями уцелевших — по случайности и милости Отца Небесного. Как, когда придёт его время, будет стоять пред лицом Господа и ушедших раньше него к Его Престолу братьев? Что ответит на суровые вопросы тех, в чьей гибели прямо виновен? Нет, он не будет послушно ждать костлявую и трусливо травиться в сумраке темницы тоже не будет. Он смоет свою трусость и позор кровью. Если король всё же решится на судилище, пускай весь Париж увидит, кто такой Великий магистр тамплиеров! Рыцари Ордена не знают страха и не боятся смерти, ибо смерти нет и нет у Бога мёртвых, у Него все живы.       А сейчас Жаку оставалось только надеяться. Что соперник по Ордену сдержал слово. Что сына и дальше будет оберегать своими крылами его ангел-хранитель. Что у них всё получится, а его самого не покинет мужество в решающий час.       Жак де Моле поднялся, кинул на каменный пол одеяло и трудно встал на колени, осенил себя первым крестным знамением, повернувшись лицом к востоку. Ему было о чём поговорить с Богом.       Господи Христе, привирать не буду:       Ты не слишком чтимое мной Божество,       Только всё ж прошу — подари мне чудо,       Маленькое чудо на своё Рождество.       Были мне мученья горьки как сода —       Ими я Тебе заплатил долги,       И хочу увидеть в теченье года,       Как от злобы сдохнут мои враги.       Боль в меня вгрызалась змеёй голодной,       Я топил печали в дурной крови,       И хочу, чтоб ангел с душой холодной       Отравился ядом моей любви.       Я тянусь за главным Твоим подарком:       Пусть моих друзей обойдёт беда,       Пусть моя душа засияет ярко       Там, где светит миру Твоя звезда.       (Майя Котовская. «Рождественская»)