Рыцарь Храма Соломона

      Спроси кто Бертрана, как добрался он до дома, в котором обретался Эсташ, как объяснялся с чопорным киприотом, он бы не сказал. Как-то… Чуть ослабил с трудом удерживаемое внешнее спокойствие, лишь оставшись с другом наедине. Бертран стащил с головы шлем и устало, сгорбившись, опустился на первый попавшийся стул.       — Всё. Климент принял решение не встречаться с Магистром перед вынесением приговора. Даже не приехал, тварь. Столько времени кормил обещаниями… Кардиналы уже прибыли в Париж.       — Надежда умирает последней, крепись. Новые хуже старых?       — Не лучше точно, ты же понимаешь, никто не назначит в судьи наших друзей… Вот и толку от того, что они мрут, как мухи?       — Намекаешь, что наш драгоценный патрон содействует мору среди церковников и легистов?       — Не знаю. Возможно, оно само так сложилось, что во время процесса подряд умерли Сюизи, Ногарэ и Плезиан…       — Этот ещё, из Тулузы.       — Ага, и он. Все хорошо потоптались по Ордену во время процесса.       — И ты прямо думаешь, что Жослен их?.. — скептически протянул Эсташ.       — Понятия не имею, может — он, а может, и нет. Только говорю — без толку. Новых уже назначили, новые вынесут приговор.       — Завтра?       — Да.       Эсташ встал и прошёлся по роскошно обставленной комнате из одного угла в другой. Апартаменты барона де Бриенна вполне позволяли не только с комфортом устроить гостя, но и ему самому принимать гостей. Эсташ (то есть великий воин Эрванд — герой и спаситель) не стеснялся пользоваться расположением барона. Впрочем, гостю не было до роскошной обстановки никакого дела. Эсташ участливо покосился на поникшего Бертрана, но слова утешения подбирались с трудом.       — Слушай… А что, по большому счёту, изменится? Постановили только заключение. Так они и так уже семь лет сидят.       Бертран оскалился:       — Не только. Вернее, не столько. Напротив Собора уже сколотили помост. Их выведут туда, всех четверых. И с помоста зачитают сначала обвинения, потом их признания, а потом приговор. Королю нужна окончательная победа — чтобы весь Париж слышал признательные показания магистра и великих бальи и вынесенный им приговор.       — Ну и что? Всё ведь уже было сказано.       Бертран скривился, словно от боли, и выдавил:       — Отец не смолчит, а архиепископ Сансский четыре года назад уже отправил полсотни человек на костёр за отречение. Он ведь тоже здесь — поганый братец Мариньи.       Эсташ с минуту колебался, говорить или нет, но потом решился.       — Бертран, послушай совета: не ходи завтра на Сите.       Бертран поднял на друга измученные глаза.       — Я не могу не прийти. Я там буду.       Эсташ качнул головой и промолчал. А что тут скажешь? И он там будет. Они все…

***

      Кардинал хорошо поставленным голосом зачитывал обвинения и приговор. Жак отрешённо смотрел на раскинувшееся у ног людское море и слушал сотни раз обдуманнные пункты обвинения. Где-то там, в толпе, неузнанными, стоят те храмовники, которых королю не удалось ни поймать, ни уничтожить. Стоят и смотрят на них. Что ж, значит, Генеральный капитул Храма состоится. Он повернул голову и глянул на стоявших рядом товарищей. Оба Жоффруа и Гуго. Верхушка Ордена. Ну, те, кто дожил. Пейро застыл и смотрел строго в доски помоста, Гонневиль тоже смотрел в пол, иногда коротко взглядывая на говорившего. Третий же собрат по несчастью отличался от первых двоих тем, что стоял распрямившись, с поднятой головой. Поймав взгляд магистра, приор Нормандии криво усмехнулся.       — Жоффруа, не надо, — одними губами проговорил Жак.       Де Шарне снова усмехнулся и непреклонно качнул головой. Он, по-видимому, тоже всё решил. Пока осуждённые вели безмолвные разговоры, кардинал закончил читать свиток и замолчал. Пора?       Пора.       Жак прочистил горло и развернулся к толпе. Одновременно с ним это сделал де Шарне.       — Справедливо, что в этот ужасный день, в последние мгновения моей жизни, я раскрываю подлость лжи и даю восторжествовать истине. Перед лицом Господа и людей я заявляю и признаю, что, к своему величайшему стыду, совершил страшнейшее из преступлений!       Мариньи, удобно расположившийся недалеко от помоста, благосклонно кивнул. Магистр одарил его долгим взглядом и набрал в грудь воздуха — теперь только бы успеть сказать, пока палачи не поймут, что говорит он совсем не то, чего они ожидали, и не заткнут его.       — И преступление моё заключается в том, что я признался в тех постыдных и греховных деяниях, в которых с такой злобой обвиняют Орден. Сейчас истина вынуждает меня заявить, что Орден невиновен!       — Всё обвинение — гнусная клевета от первого до последнего пункта! — прокатился следом громкий голос Жоффруа.       Площадь словно замерла, кардиналы начали растерянно переглядываться. Жак заторопился:       — Я сделал первоначальное признание лишь для того, чтобы остановить ужаснейшие пытки на дыбе и смягчить тех, кто подверг меня им. Я знаю, какие пытки и какая казнь была уготована тем, у кого хватило храбрости отказаться от своих первоначальных показаний, но это не заставит меня подтвердить одну ложь другой. Я по доброй воле отказываюсь от жизни, которая уже стала мне ненавистна. На что мне она, если я получу её как плату за гнуснейшую клевету… *       Удар по лицу заставил его поперхнуться — очнулся стоявший рядом сержант. Над людскими головами поднимался гвалт, что-то быстро говорил один из кардиналов, Мариньи махал руками прево, поторапливая его.       — Уведите! Уведите их!       — Так ведь мы передали подсудимых в руки церкви! Куда?!       — Не знаю. Вон, в капеллу при паперти пока. Приставьте охрану. Церковь передаёт этих двоих назад светской власти.       — Почему вы единолично решаете этот вопрос, архиепископ? — вмешался один из кардиналов, услышав последнюю фразу. — Надо посоветоваться! Мы должны доложить о ситуации Его Святейшеству, а потом уже…       Мариньи развернулся к говорившему и, не скрывая пренебрежения, выплюнул:       — На этих землях судьбу осуждённых от имени Церкви решаю я. А меня сейчас интересует только мнение короля Франции. Хотите доложить папе? Не препятствую. Отправляйте гонца в Авиньон, но ждать вас более никто не будет. Этот фарс и так тянется непозволительно долго. — Повернулся к подошедшему прево и рявкнул: — Что вы стоите столбом! Уводите!       — Только этих? А те двое?       — Их приговор вступил в силу, они более не ваша забота. Увести, ну! Быстро!       Прево почесал в затылке и махнул рукой солдатам. Сходя с помоста, Жак оглянулся на оставшихся — Гуго поднял голову, коротко глянул на него и вновь опустил глаза. Он так и не проронил ни слова.       Оказавшись под сводами крытой паперти, Жак сел на стоявшую вдоль стены скамью и прикрыл глаза. Почувствовал, как рядом садится де Шарне и, не поднимая век, негромко спросил:       — Зачем, Жоффруа? Это мне положено, я — Магистр. Мне надо поднять честь Ордена из грязи.       — А я — рыцарь Храма и приор Нормандии, Жак. Позволь мне самому решать, как мне распорядиться своей честью.       Жак, кивнул, соглашаясь, и снова погрузился в размышления.       Последние часы. Ничто не имело значения, ничто не волновало. Словно он уже отделил себя от всего суетного и земного. На душе было ясно и спокойно. Время тянулось, вдалеке ударил колокол к обедне, сменилась стража. Помолиться, что ли?       — Мессер…       Жак с неохотой взглянул на стоящего перед ним сержанта.       — Да?       Молодой караульный сглотнул.       — Мессер, король в обход церковного совета принял решение. Только что. Кардиналы возражают, но… уже складывают костры для вас с приором. На Иль-о-Жюиф, том островке, что прямо у королевских садов. Мне так жаль, мессер...       Жак удивлённо кивнул.       — Благодарю. Это было ожидаемо, что Филипп не упустит выпавшего ему шанса расправиться со мной. Я знал, на что шёл. Но вам-то, юноша, что за печаль?       Молодой стражник вдруг шагнул ближе, снял с пояса флягу.       — Выпейте половину, Магистр. И вы, мессер, тоже.       Жоффруа хмыкнул:       — О. Последний привет от нашего пронырливого друга Жослена?       Парень коротко глянул на Шарне.       — Да. Пейте, вы ничего не почувствуете. Скорее, пока сюда никто не вошёл.       Жак взял флягу, отпил ровно половину, передал Жоффруа. Тот отсалютовал Жаку флягой, как пиршественным кубком.       — За нашу скорую свободу, Магистр.

***

             На узкой полоске берега между замковыми стенами и неширокой протокой, отделявшей Иль-де-Жюиф от Сите, топчась по прибрежной грязи и грея под мышками руки, в ожидании зрелища теснился народ. Бертран подошёл в сумерках, когда осуждённых уже переправили к месту казни, протолкался до передних рядов. На деревянных ногах встал среди прочих любопытных.       С помоста зачитывали приговор.       Снова на его глазах казнили, и снова он стоял в толпе, ничего не предпринимая.       Отец что-то говорил привязывающим его к столбу солдатам. А, попросил дать свести руки в молитве и привязать лицом к Собору, высокие башни которого мог видеть за королевским дворцом, в восточной части Сите. Ну да, всё не на рожи короля и придворных смотреть, в самом деле. Подошёл священник. Отец поцеловал крест и ответил на бормотание священнослужителя:       — Бог знает, кто неправеден и кто грешен. Я умираю неправедно осуждённым и препоручаю Господу наказать виновных.       Бертран зажмурился. В ушах тонко звенело, внутренности смёрзлись ледяным комом. Надо сделать… хоть что-то. Он уже почти начал движение, когда на локти легли чьи-то руки. Справа и слева. Он дёрнулся от неожиданности, но предплечья словно сковало кандалами. Бертран чуть пришёл в себя и оглянулся: как из-под земли выросшие Робер и Эсташ стояли по бокам, прикрывая его от толпы, и крепко держали под руки.       — Зря ты пришёл, — продолжая смотреть на помост, где уже подносили к хворосту факел, негромко сказал Эсташ. — Дурить даже не думай, не дадим. И не забудь после поблагодарить Жослена — он смог с Люсианом передать осуждённым особое питьё.       Бертран судорожно вздохнул. И следующие мучительные минуты на ногах его удерживало, наверное, только ощущение крепких плеч рядом.       Король, в окружении свиты, тоже присутствовал здесь, разместившись на галерее Королевских садов, откуда место казни было видно как на ладони. Сегодня в так долго тянувшемся процессе наконец-то ставилась точка. Он холодно наблюдал за казнью, с неудовольствием слыша краем уха поражённый, благоговейный ропот толпы. Спесивый ублюдок, даже сдохнуть ему надо было торжественно! Филипп не отводил мрачного взгляда от полыхающего костра, ярко освещавшего всё вокруг в наступившей уже темноте, поэтому не мог видеть, как один из зевак, толпившихся на берегу, повернул голову, поднял глаза на галерею, где сидели король и его сыновья, и долго смотрел на них. Багровый отблеск костра отразился в глазах человека так причудливо, что могло показаться, будто из глаз королевского гвардейца на короля глянуло полыхающее адское пламя. Но король этого не видел…       Из небесных ладоней января просыпается манна       На оковы твои, на потерянный дом.       Кто блуждал по пустыне сорок лет, оказался обманут,       И остался рабом, и остался рабом.       Зачарованным Каем на снегу бьюсь над проклятым словом.       Расцветает ли роза, мой сеньор, нынче в вашем окне?       Кто натаскивал гончих, мой сеньор, в ожидании лова?       Кто останется бел там, где праведных нет?       Но были ранее мы с тобой одно.       Я твоими руками бью хрусталь.       Я твоими губами пью вино,       Я твоими глазами вижу сталь       Прополосканных ветром плащаниц.       Кровь рассвета, как рана на груди,       Припорошена пеплом       Сизокрылых синиц.       Коронованный пламенем, лети. Стало белое алым.       Медный колокол дня докрасна разогрет.       Проиграв королевство, мой сеньор, не торгуются в малом       На последней заре, на последней заре.       Это сладкое слово, мой сеньор, было вовсе не «вечность» .       Смерть поставила парус, мой сеньор, на своём корабле.       Вы же поняли тайну, мой сеньор, вы составили «верность»       И дождетесь меня на Библейской земле.       Там, где были с тобою мы одним,       Я твоею рукой сжимаю стяг.       Твоим горлом кричу «Иерусалим!»,       Я твоими глазами вижу знак       На нагих и молчащих небесах,       Где сияет, открытый всем ветрам,       Опрокинутой чашей       Наш нетронутый Храм.              (Вторая ария оруженосца из рок-оперы «Тампль»)