Рыцарь Храма Соломона

      Оцепление сняли глубоко за полночь, когда угли остыли, а толпа окончательно разошлась обсуждать произошедшее по кабакам. В край замотанный и злой начальник гарнизона отпустил охрану и ткнул пальцем в пару самых молодых солдат.       — Ты и ты. Соберите кости в мешки и выбросьте в Сену подальше. Да не в мешках выбросьте, а вытрясите прах в воду. Чтоб разнесло течением и никто не смог собрать. Узна́ю, что хоть косточку утащили, чтоб продать каким-нибудь чернокнижникам, — сами на костре окажетесь, ясно? Потом — свободны.       «Счастливчики» заверили начальство в горячем желании день и ночь служить королю и поплелись выполнять приказ, пока их товарищи спешно грузились в лодки.       Отошли. Переглянулись.       — Повезло. А теперь что делать? Увидит ведь? — шёпотом спросил тот, что помоложе, у второго, оглядываясь на быстро пустеющий островок и маячившего поодаль начальника.       Люсиан кивнул. Повезло — не то слово. Жослен, предварительно уговорившись с монахами, особо не рассчитывал на то, что удастся сохранить хотя бы часть праха для подобающего погребения. Люсиану, откровенно говоря, было совершенно безразлично, что станет с останками казнённых сановников, им-то уже точно всё равно, и рисковать ради их памяти прямо под носом начальника гарнизона он даже и не подумал бы. Но страшный, строго охраняемый секрет о том, что Маршал Ордена — сын Магистра, был, конечно же, ему известен. Люсиан поджал губы — ради душевного спокойствия Бертрана он готов был рискнуть.       — Не увидит, собирай угли, а кости закапывай поглубже. Не полезет же он в костровище и мешки проверять. Прах монахи потом подберут, а угли вытрясем с лодки в воду у него на глазах, чтоб они у него повылазили. Давай, Бастьен, шустрей. Мне ещё в город смотаться надо будет и доложиться обо всём. Вторые сутки не сплю.       Поздним утром Люсиан стучался в знакомые ещё по прошлой жизни двери. Брат Робер, помнится, сюда ездил с докладами.       — Мессер.       — А, Люсиан. — Жослен, сидевший за столом и что-то писавший, поднял голову на вошедшего.       Люсиан доложился, пережил приступ гордости от одобрительного кивка.       — Хорошо, с прахом я подумаю, как быть. Скорее всего, тайно предадим земле в каком-нибудь монастыре. Устал? Придётся ещё немного поработать. Сходишь по этому адресу, передашь Бертрану, что он неделю может не появляться на службе — его рыцарь что-нибудь сочинит для окружающих. На этом пока всё. Служи, ни во что не встревай, ни с кем не ищи встреч. Когда понадобится, я тебя найду. Бастьену передашь то же самое. Единственно — когда тебе будут выпадать дни отдыха, заглядывай в кабаки. И пару раз упомяни, что, пока стоял в оцеплении, своими ушами слышал, как Магистр перед смертью проклял короля. Понял?       — Но Магистр никого не проклинал!       — А это неважно. Ты будешь говорить, что проклинал. Тем более это не совсем уж неправда.       — Так кто мне поверит? Я буду говорить одно, а остальные — другое.       — Кто сказал, что ты будешь один? Около сотни человек уже разошлись из Парижа и за выпивку рассказывают в придорожных тавернах о казни. Ты не поверишь, как быстро люди начинают верить в небылицы и добавлять своего.       — Но это же… неправда, — тихо и упрямо пробубнил Люсиан. — Магистр был очень мужественным человеком, разве хорошо вкладывать в его уста чужое? Он-то возразить уже не сможет…       Жослен приподнял бровь, помолчал, побарабанил пальцами по столу, но отчитывать осмелившегося возражать ему Люсиана не стал. Мягко и вкрадчиво начал:       — Посмотри-ка на меня. Ты знаешь, что брата Бертрана уводили с берега почти силой? Ты хочешь отомстить за его горе? А за многих других? За тех, которых ты подкармливал четыре года назад в надежде, что рано или поздно их освободят? А как изменился брат Робер, ты видел?       — Да, но…       — Когда легисты короля готовились к нападению на Орден, одним из самых действенных методов были сплетни. Грязные, гнусные. Которые пересказывались по кабакам и обрастали всё бо́льшими небылицами. Но Филипп забыл, что палка всегда о двух концах. Пришла пора нам ответить королю тем же. Ты будешь говорить то, что я тебе велел. Да?       — Да, мессер.       — Держи на расходы. Жалование солдата не позволяет часто заглядывать в питейные заведения.       Люсиан заглянул в мешок.       — Мессер! Тут много!       — Сколько положено за хорошую работу. Иди.

***

      Бертран слышал, как в комнату вошли, но не повернул головы. На кровать кто-то тяжело опустился, на плечо легла рука.       — Бертран…       Робер. Ну да, шаги неровные такие. Интересно, как он вдруг оказался позавчера в Париже, полгода назад на побережье расставались. Хотя нет — не интересно.       — Бертран, вставай, поешь, ты третьи сутки голодом.       — Не хочу.       — Воды выпей.       — Не хочу.       — Тогда напейся.       — Не хочу.       — На службу надо возвращаться.       — Приходил Люсиан, сказал — не надо, когда смогу, тогда и приду.       Робер вздохнул.       — Я понимаю тебя как никто — жить не хочется. Но не ты ли прошлой весной убеждал меня, что надо?       — Я ошибался. Зачем это всё? Всё, что я делал? Никому не помог, никого не спас. Рвать жилы ради другого Ордена и чужих людей? Бессмысленно…       — Почему другого? Нашего. И люди в нём не чужие. Наши люди.       Стукнула дверь.       — Лежит? — послышался голос Эсташа.       Над головой промолчали, видимо приятели общались знаками.       — А ну, поднялся! Тебе не стыдно? Маршал Ордена, называется.       — Эсташ, перестань, что ты, — попытался остановить прущего напролом Эсташа Робер.       — А что? Или он у нас, как принц, лишившийся маячившего трона, решил, что и королевство теперь защищать ни к чему?       Бертрана аж подбросило на ноги:       — Ты! Ты! Да пошёл ты! Я никогда не гнался за должностями!       — Ага, — сказал Эсташ тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Я сейчас.       Через минуту вернулся с подносом: по комнате поплыл аромат свежего хлеба и похлёбки. А потом Бертрану без затей дали подзатыльник, сгребли за шкирку и усадили за стол.       — Сел и поел.       Бертран снова взбешённо взвился на ноги, с намерением разбить приятелю харю, но вместо этого получил ещё затрещину и был усажен за стол повторно.       — Я твой начальник! Ты!.. — прозвучало неубедительно даже для самого Бертрана.       — Жри, я сказал, начальник! Ты же понимаешь, что я сильнее? Продолжишь упорствовать — один хрен съешь всё, что на столе, просто глядя на еду одним глазом.       Желудок голодно свело от запаха еды; Бертран, злобно косясь на нависшего над ним Эсташа, впихнул в себя первую ложку и очнулся, только проглотив всё до крошки.       — Вот так, и кубок выпей до дна. Молодец. Легче?       — Нет! Не легче.       — Сам знаю, что нет, но уже хоть как-то… Всё, очухивайся.       И чудо-лекарь ушёл, прихватив грязную посуду. Бертран хотел забраться обратно в постель, но Робер преградил ему дорогу и мягко попенял:       — Бертран, Эсташ прав. Хватит, приходи в себя.       Бертран осел назад и сгорбился.       — Сволочи… Ладно, всё. Спасибо.       Но Робер продолжал смотреть на Бертрана сожалеющим взглядом.       — Что?       — Мне жаль, но ещё не всё, Бертран. Сегодня ночью нам с тобой надлежит быть в Сен-Бернар-де-Форе́ *.       Бертран, не сразу вспомнив небольшую уединённую обитель в глухомани к северу от Парижа, недоумённо посмотрел на Робера.       — Погребение…       Бертран медленно распрямился и испытующе посмотрел на друга, верить в слова Робера он боялся. Даже думать в эту сторону боялся.       — Робер… Скажи, что вы не придумали это, чтобы утешить меня. Я не поверю, что король мог допустить… Это ведь невозможно было сделать!       — Это не тот случай, когда можно шутить. И да — Люсиан совершил почти невозможное. Ругались мы с тобой на него, ругались, а из недотёпы вырос потрясающе смелый, хладнокровный и быстро соображающий муж. Так что приводи себя в порядок: Великий магистр и приор Нормандии достойны последних почестей.       …По тёмному небу скользили облака, то закрывая истаявшую наполовину луну, то вновь давая ей озарить неверным светом каменные стены монастыря. Сыро пахло талым снегом, прелой прошлогодней листвой и лесной чащей. В глубине монастырского сада, в стороне от протоптанных дорожек и богатых надгробий, над двумя почти неприметными камнями, прижимающими свежевскопанную землю, стояли несколько мужчин.       — Requiem aeternam dona ei, Domine, — негромко просил голос одного, остальные присутствующие больше напоминали сгустки мрака — безгласные и неподвижные, лишь руки поднимались в крестных знамениях.       В очередной раз осеняя себя крестом, Бертран горько размышлял о том, что они больше напоминают кладбищенских воров, нежели рыцарей, собравшихся воздать последние почести двум своим прославленным братьям. Разве такого погребения достойны Магистр и приор Ордена?! Как низко они рухнули! Как недостижимо высоко был их Орден Храма! Сколь бесстрашны были мечи, быстры кони, бесчисленны богатства. Рухнула их огромная империя, раскинувшая крыла на несколько континентов; как дым растаяла мирская слава и власть, водой сквозь пальцы ушли несметные богатства. И если он хоронил отца, за личным горем с трудом осознавая масштаб трагедии, то остальные, наверное, хоронили мечту…       А ещё Бертран думал — как обманчива бывает внешность и сколь непостижима чужая душа. Жоффруа де Шарне, бывший, если не считать Робера, первым рыцарем, которому Бертран служил, всегда казался ему человеком спокойным и мягким. Сколько он спускал с рук нерадивому сервиенту на Кипре, на сколькое закрывал глаза! Бертран, помнится, даже удивился, когда после должности драпьера его назначили приором Нормандии. Рядом с гонористым, блистательным и высокомерным Гуго Жоффруа казался добрым сельским дядюшкой. Но перед лицом смерти мягкий и спокойный Жоффруа вдруг предстал несгибаемым железным рыцарем, в то время как кумир юного и глупого Бертрана — де Пейро — не осмелился даже поднять глаза от помоста…       На третий день после тайных похорон Бертран почувствовал, как его понемногу отпускает: внутри было всё ещё горячо и больно, но он, по крайней мере, был в состоянии ходить и говорить. И даже немного интересоваться окружающим миром.       Вечером перед отъездом Робера он наконец соблаговолил поинтересоваться, как идут дела на побережье и каким образом сам Робер оказался в центре Франции. Робер отвёл глаза и уклончиво ответил:       — По делу.       — В Париже? Далековато… Что, посыльного не нашлось?       — Мне надо было наведаться в предместья Парижа лично, завтра уезжаю.       Бертран несколько озадачился таинственностью, но допытываться не стал.       — Ясно. Жаль, даже повидаться толком не получилось… Как там вы? Ноэль всё такой же непоколебимый?       — Этот ещё простудится на наших похоронах.       — Это да… А с донной у тебя как?       Робер отошёл к окну, помолчал, потом сухо уронил:       — Никак. Бертран, я просил больше не поднимать эту тему.       — Ладно, не злись, больше не буду. Жан что?       Робер, вопреки ожиданиям, напрягся ещё больше. Помолчал, потом тяжело и мрачно уронил:       — Это уже не Жан.       — А кто, интересно?       — Не тот Жан, которого я знал.       — Ну так что ж теперь? Не переживать за него?       Робер вдруг разозлился.       — Скажи, а ты бы хотел вот так, как он? Чтобы помнили не тебя — храброго, умного и достойного храмовника, отличного воина, весёлого парня, хорошего друга, — а жалкое убожество, в которое он превратился? Сошедшее с ума недоразумение, гоняющееся за бабочками, которое кухарка шугает тряпкой с кухни от свежеиспечённого хлеба! Это предательство по отношению к нему. Я бы предпочёл смерть.       — Я бы тоже предпочёл смерть, но нам ли решать и судить? Ведь лекарь сказал, что рассудок может вернуться?       Робер снова отвернулся к окну и ожесточённо спросил:       — Ну и как? Вернулся? Сколько времени прошло? Добить было бы милосерднее. И честнее.       — Перестань. Я не узнаю тебя. Мало нас Филипп проредил, так давай ещё поможем ему в этом.             — Кстати, о Филиппе…       Робер с сомнением смотрел на Бертрана, словно решаясь, но потом всё же заговорил.       — Тебе интересно, зачем я тут. Так вот: я приехал за жертвенным козлом.       Бертран несколько долгих секунд смотрел на него, потом осторожно переспросил:       — За чем ты приехал?       Робер в волнении прошёлся из угла в угол, было видно, что ему давно нужно было это с кем-то обсудить.       — Пообещай, что мешать не будешь.       — Чему мешать?       — Мне. Тому, что я замыслил. Если не согласишься участвовать, то просто останешься в стороне.       — Робер…       — Пообещай!       — Да как я могу обещать, если не знаю, что ты собрался делать?! Может, ты собрался Жослена убить или… не знаю, самоубиться как-то затейливо!       — Ни то ни другое. И мне ничто не угрожает. По крайней мере, физически. Я хочу отомстить. Я нашёл способ. Так ты даёшь слово, что не станешь вмешиваться?       — Ну… Хорошо, даю.       — Есть один ритуал… Я наткнулся на него очень давно, ещё на Кипре. Не знаю, помнишь ли ты, я тогда общался с одним рыцарем…       — С братом Пьером, что ли? Этот чёртов чернокнижник, тогда, помнится, тебе книгу в человеческой коже приволок. Тьфу!       — А! Ты помнишь? Да, он. Не возводи напраслину — Пьер был увлекающейся натурой, но чёрные ритуалы он изучал из любопытства. Умозрительно. Я надеюсь, на том свете ему это в вину не поставили. Он потом на Руаде с гарнизоном остался, когда меня ранили…       Робер неловко замолчал, они с Бертраном переглянулись и разом вздохнули — оба подумали о Пьере, который так навсегда и остался двадцатипятилетним любопытным мальчишкой. И о многих других, оставшихся где-то там, невообразимо давно и далеко…       — Кх-м, так вот… Там был описано одно любопытное действо. За основу брался иудейский ритуал очищения от грехов общины. Из стада приводились два козла, одного посвящали богу, его закалывали на алтаре и таким образом очищали место, а на второго как бы перекладывали все грехи общины. Повязывали на рога шерстяное волокно красного цвета и отпускали. Такую же шерсть прикрепляли над воротами поселения, и когда шерсть над воротами белела, считалось, что все грехи с общины сняты. Так вот Пьер утверждал, что можно провести ритуал, полностью перевернув его, извратив время, место, слова, взяв вместо безгрешного по природе животного грязного, грешного человека. И тогда бедствия, положенные ему за грехи, перейдут на весь народ.       — Я помню этот разговор. Он ещё утверждал, что для извращения ритуала надо взять не красную, а белую шерсть и пропитать её красной кровью.       Робер закивал, его глаза фанатично заблестели:       — Да! Тогда я не придал идеям Пьера особого значения, но потом в библиотеке семьи де Нерак наткнулся на трактат. Мне даже показалось, что тот кипрский фолиант был поздней копией этого трактата.       — Может, ты и дальше не будешь думать об этом? Это же самое что ни на есть колдовство, причём такое чёрное, что чернее некуда. И что значит — на весь народ? На всю Францию?       — Да. За нас никто не заступился. Никто. Ни крестьяне, которым сытно жилось в наших наделах, ни дворяне, двести лет отдававшие в Орден лучших своих сыновей, ни духовенство. Скажешь, не заслужили? Разве ты не хотел бы отомстить? Всем? Разом? На что ты готов?       — Я? На многое. Наверное, на всё. Но мы и так отомстим — Жослен большой затейник. А это как-то… Даже звучит мерзко. Так. Подожди. Ты сказал — человека! Где ты его возьмёшь?       — С наличием плохих людей, Бертран, во все века и во всех землях никогда не было проблем. Грешника мне уже поймали — ты не представляешь, как люди донны поднаторели в незаконных ремёслах за эти годы! — и везут к месту ритуала, а завтра и я туда отправлюсь.       — И кого же ты собрался пустить под нож?!       Робер нехорошо прищурился.       — Если помнишь, нужен был «козлище» — грешник с чёрной, как безлунная ночь, душой. И тут я не отказал себе в удовольствии вспомнить про своего инквизитора. Он так безапелляционно уверял меня в том, что я чернокнижник, что, пожалуй, заслужил право убедиться в правдивости своих утверждений. Вот я и не поленился приехать за ним — зарезать этого ублюдка у меня рука точно не дрогнет.       Бертран смотрел на старого друга и осознавал, что Робер говорит совершенно серьёзно. И по фанатичному, не свойственному Роберу выражению лица понимал, что нужных слов для переубеждения не найдёт.       — Робер, да что с тобой?! Ты же был самым благородным, милосердным и богобоязненным рыцарем из всех, кого я знал. И ты — ты! — серьёзно собрался проводить человеческое жертвоприношение?! Что ты несёшь?!       — Что?! Ну что?! Ты хочешь отомстить за отца? За всех остальных? Да или нет? Скажи, они не заслужили отмщения?       — Робер… Я уж молчу, что это грех, и тебе после этого ритуала прямая дорога в адские котлы. И мне, если я к тебе присоединюсь. Собой жертвовать я, допустим, готов. Но… Робер, не надо.       — У меня было достаточно времени всё обдумать. Я решил твёрдо. Иудейский ритуал проводят на растущую луну по осени, в этом году выпадает на октябрь. Я провожу ритуал-перевёртыш. Значит, по весне и на убывающей луне. Это через месяц. У меня всё готово — перекрёсток, кинжал, заклинание и жертва. Если хочешь, поехали вместе, если нет — я всё равно это сделаю, с тобой или без тебя.       Робер вышел, а Бертран остался растерянно и оглушённо смотреть на закрывшуюся дверь. Что-то надо было делать — искать слова для переубеждения, интриговать, мешать, бежать за советом… Накатывало ощущение утекающего сквозь пальцы времени и что всё бесполезно — слишком уж фанатично и недобро горели глаза Робера. А ещё где-то в груди занозой засело ощущение, что Робер чего-то не договорил, вернее — передумал говорить Бертрану, видя его реакцию. А Бертран услышал, что-то очень важное услышал, но не понял, что́ именно…       Древний камень у межи       Перекрестками объят;       Две дороги сторожит:       Хочешь — в Рай, а хочешь — в Ад,       И куда тебе пора —       Ты гадаешь по часам;       Другом звался мне вчера…       Кем теперь — не знаешь сам.       Дорога вперёд, дорога назад,       Потерянный друг, обиженный брат —       Что выберешь ты своею тропой,       И кто уведет тебя за собой?       А в Рай так длинна, а в Ад так легка —       Там черти предложат выпить пивка,       И скажут: «Твои мы навеки друзья!»       Захочешь уйти — да будет нельзя…       Ты в молчании своём,       Так похожем на доспех,       Споря с грязным вороньём,       Враз забыл и проклял всех;       В поле ветру расскажи,       Как отверг слова мои,       Как не ведал, что от лжи       Исцеляет яд змеи.       Дорога вперёд, дорога назад,       Смятенной души затравленный взгляд;       Летишь мотыльком на адский огонь,       И смех Сатаны несётся вдогон.       А к Раю тропинка долбит в висок,       Кричат под ногами кровь и песок;       Под слоем часов, месяцев, лет,       Под грязью и глиной прячется свет.       Выпив злобу и печаль,       Не оставив ничего,       Я устала биться в сталь       Двери сердца твоего,       А тебе дороже нить       Замороженной тиши;       Легче в спину нож вонзить,       Чем достичь твоей души.       Дорога вперёд, дорога назад,       Куда повернёшь — в Рай или в Ад?       Бьёт ангел крылом, спасая тебя,       Чёрт лесть разливает, душу губя.       К чертям так легко бывает идти —       В Рай ноги сбивают камни пути,       И сердце кровит тревожная дрожь:       Ах, если бы знать, куда ты пойдёшь…       (Майя Котовская, «Друг»)