Рыцарь Храма Соломона

      — Милый, подь сюды.       Женщина в белом чепце вышла на крыльцо, оглядела двор и приветливо замахала рукой. Жан обиженно поджал губы и отвернулся. Ага! А утром ругалась, полотенцем шлёпнула и с кухни выгнала. А он ничего не сделал! Просто тесто так вкусно пахло и, если его пальцами трогать, смешно тянулось за рукой.       — Иди сюда, несчастье, накормлю. Хлебушек как раз из печи. Не сырое же есть из кадушки!       Жан попыхтел ещё немного и пошёл. А куда деваться? Есть хотелось, а из открытой двери заманчиво тянуло чем-то вкусным.       Готовила женщина хорошо, но каждый раз, пока он ел, что-то говорила. Жан не вслушивался, и её речь сливалась в монотонное жужжание. Она вообще раздражала его: то начинала говорить каким-то плачущим голосом и гладить по голове, то покрикивала на него и могла даже шлёпнуть тряпкой. Иногда внутри что-то ворочалась, и ему хотелось… крикнуть, топнуть, выразить своё недовольство. Какое-то смутное желание проскальзывало в голове, но он никак не мог его уловить, и оно вновь растворялось в монотонном течении времени. Иногда ему казалось, что его мысли — ленивые и неповоротливые — накрыты пыльной тряпкой, что он спит, но вот-вот проснётся и всё поймёт. И поймает за хвост все те неясные чувства и образы, которые, словно мыши в амбаре, крутились у него в голове, но ему лишь удавалось иногда увидеть кончик хвоста.       Потом непонятные желания таяли, и всё становилось простым и ясным. День был заполнен очень важными делами: встретить рассвет, поесть, растягивая удовольствие, обойти весь большой двор, заглянуть к курам, поиграть с котёнком, погладить по мордам лошадей, снова сходить поесть, выйти на дорогу и долго смотреть вдаль, ощущая странную тоску и сосущую пустоту внутри, а потом уйти в лес и смотреть, как муравьи неустанно снуют по лесным тропкам. Потом можно было идти спать.       Хорошо, что сейчас тепло и не надо так часто находиться рядом с огнём. Мерзкое чудовище любило холод. Когда было холодно, оно поселялось рядом с людьми и жрало хворост, которым люди кормили его. Оно прикидывалось добрым, и даже женщина с кухни не боялась его. Когда было холодно, люди старались подойти поближе и протянуть к нему руки. Жану всё время хотелось закричать, чтобы они были осторожны, ведь злобная тварь, беснующаяся в очаге, только прикидывалась доброй. Жан пытался объяснить, но не мог, только зачем-то начинал плакать. Тогда его принимались успокаивать и уводили подальше. Со временем Жан устал бояться за других людей — они были беспечны, но огонь отчего-то не нападал на них.       Вечерело. Уже повеяло стылым и сырым из тёмных углов двора, но Жану хотелось как можно дольше быть под небом и подальше от людей. Грубые громкие голоса других живущих в доме и запах металла, буквально въевшийся в них, вызывал смутное беспокойство. Эти люди не обижали Жана, но ему всё равно легче дышалось, когда рядом никого не было и над головой не нависал низкий тёмный потолок. Был только один человек, рядом с которым ему было спокойно. Жан помнил, что до того, как он попал в этот дом, было плохо, больно и очень голодно. А потом он увидел того человека, что-то сжалось внутри, и он пошёл следом, как привязанный. Он его знал, точно знал! Когда-то… И Жан цеплялся за знакомые черты, как за соломинку среди водоворота, который крутил и швырял его, непонимающего, непомнящего, в разные стороны. Человек поначалу гнал его и ругался, не узнавал. А потом узнал. И у Жана стало всё хорошо. Ну почти. Потому что, пробыв с ним какое-то время, большой и сильный человек, рядом с которым было так спокойно, покинул Жана. И Жан снова потерялся в смутных обрывках мыслей и неясной тревоге. Он тосковал, но не знал, как и кому объяснить свою тоску. Остальным не было до него никакого дела.       Меланхолично размышляя о том о сём, Жан присел на ступеньку крыльца, жмурясь на заходящее солнце. Сбоку на солнце ползла огромная серая туча, заслонившая уже почти весь горизонт и спрятавшая в своём низко висящем брюхе даль. Жан поёжился и решил отправиться сегодня спать пораньше.       — Жан.       Жан вздрогнул и обернулся на голос. В тени дуба стоял человек и, видимо, давно наблюдал за ним. И что ему надо? Жан знал этого человека, но последнее время не хотел к нему подходить — обиделся. Тот накричал на него. От воспоминания опять задрожали губы. Он ничего не делал плохого! А этот! Накричал.       — Жан. — Мужчина заискивающе улыбнулся. — Жан, пойдём со мной.       Жан насупился и отвернулся, идти с этим он никуда не хотел.       — Жан, смотри, что у меня есть.       И вот вообще не интересно. Не будет Жан смотреть. Только одним глазком глянет и не будет смотреть. Он ведь обиделся. Жан чуть скосил глаза. Этот держал в руке пряник. Настоящий! Огромный, красивый и такой ароматный, что дразнящий запах щекотал ноздри Жана даже на расстоянии десятка шагов. Бока пряника лаково поблёскивали на заходящем солнце. Он, наверное, липкий от мёда и сладкий-сладкий. Жан спрыгнул с крыльца и зачарованно подошёл поближе. Но чудесный гостинец коварно исчез в сумке. У Жана от такой подлости снова затряслись губы.       — Ну-ну, я отдам тебе его, отдам. Только если ты кое-что сделаешь. Сделаешь? Пойдём со мной. Если ты будешь слушаться и тихо сидеть, я отдам тебе его целиком. А сейчас пока вот — орехи в меду. Держи. Пойдём?       Жан оглянулся на крыльцо и поёжился, ему хотелось в тепло и спать. Скоро ночь. Зачем идти куда-то ночью?       — Жан.       Жан вздохнул, посмотрел на сумку, где скрылся чудесный пряник, и послушно пошёл следом за этим.       Через несколько часов он уже жалел, что повёлся на лакомство. Ждать на обочине дороги неизвестно чего было скучно, промозглый весенний воздух пробирался к пояснице, хотя этот и накинул ему на плечи шерстяное покрывало. Жан поёрзал, устраиваясь поудобнее на поваленном стволе дерева, повертел в руке яблоко, надкусил его и неодобрительно глянул на этого, который с сосредоточенным видом что-то делал, стоя посреди дороги. Жан вытянул шею посмотреть, что́ этот там рисует, но он просто процарапывал по земле какие-то чёрточки, и Жан разочарованно сморщил нос — даже рисовать не умеет. Стоило так далеко уезжать от дома, чтобы играть? Он снова поёжился. Пахло дождём. Туча, пару часов назад наползавшая на солнце, давно заняла всё небо, закрыла собой убывающую луну. Перекрёсток, на котором Жан зачем-то находился вместе с этим, был тёмным и неуютным. Неприятно шелестели, будто что-то шептали, ветви деревьев на обочине. Жан пугливо втянул голову в плечи. Хотелось туда, где просто и понятно: получить от громкой кухарки стакан тёплого молока, забраться в свой угол и уснуть. Зачем он пошёл?       Свет разведённого рядом костра едва разгонял тьму и жутковатыми бликами ложился на всё вокруг. Изгибающиеся языки пламени притягивали взгляд. В другой раз Жан бы ушёл подальше, но этот велел сидеть и ждать. Отвести взгляд от огня тоже не получалось — окружающая тьма казалась непроглядной, и Жан невольно снова упирался взглядом в огонь. Сидел, смотрел и чувствовал, как страх привычно поднимается от желудка к горлу. Хотелось заорать и убежать, но бежать было некуда, а ещё этот ведь не отдал пряник. А вдруг опять разозлится, накричит и не отдаст? Он ещё и мужика какого-то притащил, лежит теперь тут… мычит. Главное, Жан шёл пешком, этот тоже, а мужик на лошади ехал. Ну как ехал… Этот перекинул его поперёк лошади и вёл её на поводу. Жан покосился на лежащего человека. Тот, заметив, что на него смотрят, замычал сквозь кляп ещё громче и заизвивался. Жан равнодушно отвернулся и с хрустом доел яблоко. Ладно, он потерпит, он умеет.       Этот наконец закончил царапать сбитую землю дороги и подошёл к ним. Встал над Жаном, странно глядя на него, потом вдруг присел и схватил Жана за руки.       — Жан, прости меня! Ты не понимаешь ничего, не осознаёшь, я знаю, но всё-таки… Так надо, понимаешь? Так правильно. Мы должны. То, что с тобой происходит, — это ужасно, это надо прекратить. Я освобожу тебя. Ты — безвинная жертва, ты уйдёшь к Его Престолу. Мне там больше места нет, но что будет со мной, мне уже безразлично. Прости меня! Прости, я должен это сделать.       Жан свёл брови и осторожно вытянул свои руки из ладоней этого. За что он извиняется? Пряник не хочет отдавать?       Этот встал, растёр лицо руками.       — Жан… Сделай кое-что для меня. Сделаешь? Вставай, пойдём… Мне надо, чтобы ты смирно посидел вот здесь. Да? Я отдам тебе пряник, а ты тихо посидишь, не двигаясь. Вот, на, держи, я же обещал.       К огромному облегчению уже изведшегося Жана, этот достал наконец из сумки лакомство и протянул ему.       — Садись. И сиди не двигайся, ладно?       Почему нет? Костёр, правда, близко, но зато от него тепло. Да и вроде он ничего так — смирный, маленький, веток ему дали совсем немного. Жан с удобством уселся в указанном месте и с наслаждением понюхал пахнущую пряностями и мёдом награду. Этот приволок следом и кулём свалил рядом связанного мужчину. Тот на одной ноте что-то выл через кляп.       — Заткнись, отвлекаешь. — Этот с раздражением пнул связанного. — Всегда знал, что трусость и жестокость идут рука об руку. А какой храбрый был, когда допрашивал! Страшно, да? Ну бойся, хоть что-то приятное.       Этот достал из клок белой шерсти и разорвал его на две части. Один прикрепил к одежде истерически мычащего на одной ноте человека, а второй положил на землю перед Жаном. Потом встал у него за спиной. Жан задрал голову и вопросительно глянул. Этот тоже смотрел на него, его губы кривились, а лицо беспомощно исказилось, словно он вот-вот заплачет.       — Бросить всё, ничего не делать что ли?.. — шёпотом сказал этот. Потом тряхнул головой. — Жан, смотри не на меня, а вперёд, вон туда. Пожалуйста.       Да пожалуйста. Жалко что ли? Жан отвернулся, откусил от пряника ещё один кусочек и послушно вгляделся в огонь. И с удивлением понял, что ужас от пляшущих языков костра куда-то ушёл. Ему всё ещё было тревожно находиться рядом с огнём, но уже не так невыносимо. Этот положил тяжёлую руку ему на голову и принялся что-то напевно говорить. Жан замер. Чужая рука на голове не чувствовалась угрозой и приятно давила на макушку, от костра шло тепло, а сильный красивый голос этого будто укачивал. Жан смотрел на пляшущие языки огня и отчего-то не чувствовал привычного страха. Он сидел вот так же где-то… Давно… Не один, их было много… Так много… Они были сильными, такими сильными и ничего не боялись. Они? Кто они? Жан всегда один. Нет, их было много. Они смеялись, смотрели на разведённый костёр. А этот голос им пел. Так красиво, что иногда казалось — сердце замирает в груди, и они просили Робера спеть ещё. Жан моргнул. Робер, да. Этого зовут Робер. Брат Робер, до пострига — барон де Сент-Илер. Второй оруженосец Магистра, лучший голос… Ордена? Жан моргнул ещё раз, словно медленно выплывая из сна. Костёр. Дорога. А зачем они разбили лагерь на перекрёстке? И палатку не поставили… А где остальные? Где кони, часовые, палатки? Он чуть покрутил головой, озираясь. На макушке сжались пальцы, принуждая не двигаться. Знакомый голос Робера нёс какую-то тарабарщину на латыни. Жан послушал пару секунд, а потом увидел рядом связанного мужчину. Тот смотрел на Жана глазами, от ужаса вылезшими едва не на лоб.. Что… Да что тут происходит?! И где это — тут?! Жан переводил глаза с одного предмета на другой и не понимал. Вроде бы он и до того видел и дорогу, и лес, и костёр, и пасущегося на обочине коня, и Робера, но кусками, обрывками, не складывающимися в единое целое. А самое главное, это самое целое не вызывало у Жана никаких вопросов, а вот сейчас они появились. Он повертел в руке надкусанный пряник, машинально откусил ещё, продолжая озадаченно разглядывать странную сцену, в центре которой сидел. Мысли в голове возникали медленно-медленно, нехотя, словно с усилием проворачивались жернова мельницы, долго стоявшей заброшенной.       Так какого хрена они делают ночью на дороге? И, кажется, единственный человек, который мог просветить Жана, сейчас стоял над ним. Жан уже открыл рот, чтобы спросить Сент-Илера, что они тут забыли, как произошло сразу несколько вещей. Вдалеке застучали копыта, связанный мужик задёргался ещё сильнее, а стоящий над Жаном Робер споткнулся в своём напеве, а потом принялся говорить быстро, почти глотая слова, словно боясь не успеть. Стук копыт приближался, надо бы уйти с дороги, пока их не затоптали. Интересно, какой дурак пустил лошадь ночью во весь опор? Попадёт копытом в выбоину — и животина убьётся, и всадник костей не соберёт.       — Жан, …ади! …еги! У… ди о…у…да! — прилетел из темноты далёкий отчаянный крик.       Жан наконец сообразил поднять голову к Роберу и тут же рванулся вбок, уходя от острия кинжала, метящего ему в шею.       Робер, не ожидавший от Жана такой прыти, тупо уставился на клок волос, оставшийся у него в кулаке, а потом поднял глаза на Жана с такой претензией во взгляде, словно поймал на нарушении Устава. Ошалевший Жан попытался спросить Сент-Илера, что он творит, но Робер не дал ему такой возможности, кинулся, вновь занося кинжал. Они молча сцепились по центру дороги, не обращая внимания ни на разбрасывающий искры близкий костёр, ни на пленника, ни на приближающийся грохот копыт, грозящих раздавить их. Робер с искажённым лицом одной рукой сжимал Жану горло, во второй у него был занесённый кинжал, а Жан пытался скинуть его с себя, с ужасом ощущая, что в руках отчего-то совсем нет силы. Ему хотелось крикнуть, остановить Робера, спросить, что он делает, но сил хватало только на то, чтобы бороться за глоток воздуха да из последних сил удерживать руку с оружием. Пальцы всё сильнее сжимались на горле, в глазах темнело, а рука с кинжалом опускалась всё ниже. Робер почти дожал, а Жан почти сдался, когда тусклое серебро лезвия вдруг взлетело вверх, а тяжесть убийцы рывком исчезла с грудной клетки. Кто-то хрипло вскрикнул от боли, звякнул о камни отлетевший кинжал, на лицо Жану брызнуло несколько тёплых капель. Рядом топали сапоги, рычали разъярёнными зверьми сцепившиеся мужчины, а Жан бессильно лежал на спине, глотая сладкий лесной воздух. После десятка судорожных вздохов он заставил себя медленно отползти в сторону, чтобы не затоптали. Под руку попался измазанный кровью кинжал. Тот самый, которым этот ублюдок зачем-то пытался его зарезать. А что… На дороге слышался удаляющийся топот. Связанный время зря не терял.       — Эй… — Жан неуверенно посмотрел на дерущихся мужчин.       Как бы то ни было, но внутри Жана была чёткая уверенность, что связанный должен был оставаться связанным, а между собой они всегда разберутся. Тем более что и драка уже подошла к концу. Бывший оруженосец Робера, а это был именно он (Странно, а разве он не погиб на Руаде? Да нет, вон как покойник кулаками бодро машет, и почему-то при виде его зверской рожи внутри стало тепло и радостно), как раз одержал победу, подмял рыцаря и с чувством врезал ему ещё пару раз. Жан сие всецело одобрил, а потом молча указал Эсташу на пропадающую в сумраке фигуру беглеца. Эсташ ругнулся и кинулся следом. Топот его сапог вскоре растаял в темноте. Следом, утирая с лица кровь, поднялся Сент-Илер и, мельком глянув на Жана, шатаясь ушёл следом за беглецом и оруженосцем. Жан растерянно посмотрел в поглотившую всех троих темноту, нашёл и накинул на себя слетевшее в драке покрывало и сел рядом с догорающим костром, решив, что они всё равно вернутся к лошадям.       Вернулись Робер и Эсташ вдвоём и не скоро, Жан успел продрогнуть и даже уже подумывал взять обеих лошадей под уздцы и идти следом. Оба брата шагали, не глядя друг на друга, угрюмые и молчаливые.       Робер просто встал посреди перекрёстка и тупо уставился в пространство. Эсташ подобрал и, размахнувшись, зашвырнул куда-то далеко в кусты кинжал, распинал сапогом костёр и внезапно тоже встал, глядя на землю. Жан, на которого оба брата обращали столько же внимания, сколько на лежащее у дороги бревно, проследил за его взглядом. В пыли, на месте потасовки, забытый всеми и затоптанный, валялся клок белой шерсти. Он медленно темнел, впитывая в себя кровь, натёкшую из распоротой руки Эсташа.       Эсташ медленно присел рядом, тронул шерсть пальцами.       — «Трижды наречённый, трижды казнённый. Живой и мёртвый, грешник и праведник, длань Божия, смерть несущая». Вот сука! — Он страшно, зло рассмеялся, а потом резко оборвал смех.       — Эсташ… — Бледный Робер встал позади. — Я… Хорошо, что ты успел. Я не знаю, что на меня нашло… Я не смог бы жить с этим.       — Нет, Робер, не успел. И хуже того — поучаствовал. Ты провёл идеальный ритуал. Прочесть обращение ты успел, моей кровью омыл это место, а потом отпустил «козла». И Дьявол, или кому ты там отдавал жертву, принял твоё подношение. — Эсташ мотнул подбородком в ту сторону, откуда они пришли. — В том овражке невозможно было убиться, ногу-то подвернуть — и то надо сильно постараться, но он умудрился упасть так, что свернул шею. Прям по писаному — козла отпустили, и он погиб. Сам. И белое стало красным.       Робер глянул на клок шерсти, сглотнул, качнул головой, словно собираясь возразить. Он вообще выглядел, как резко протрезвевший, мучимый похмельем человек.       — Но проблема даже не в этом, — продолжил Эсташ. — Как ты посмел распоряжаться жизнью Жана? Как ты посмел даже подумать, что у тебя есть право призывать беды на целый народ? Вилланы, сервы — и так очень тяжело живущие — виноваты в том, что с тобой случилось? Кто дал тебе право судить?       — Нет. Я… Я не…       Первые крупные капли начали падать на дорогу, поднимая фонтанчики пыли. Эсташ стёр с лица ледяные, совсем не весенние капли и свистнул, подзывая коней.       — Пойдём, Жан. На лошадке хочешь покататься?       Жан изумился постановке вопроса, но сил на выяснение отношений не было совсем. С каждой минутой становилось всё холоднее, дождь набирал силу. Потом. Всё потом. Кажется, он чего-то не понимает и не всё помнит. Ему надо подумать. Желательно в тепле. Он поднялся с поваленного дерева, мельком глянул на Робера, шагнул к Эсташу и молча вскочил на лошадь.       — Это же моя лошадь, — попытался возразить Робер.       — Ничего, пешком пройдёшься. Здесь только ты находишься по доброй воле. К утру доковыляешь, — сплюнул Эсташ.       — Эсташ!       Уже отвернувшийся Эсташ помедлил, посмотрел через плечо на Робера и холодно обронил:       — Если вы ещё раз приблизитесь к Жану или попадётесь мне на пути, я вас убью, барон. Советую впредь выбирать дороги, по которым ходите.       — Эсташ! Что ты говоришь такое! Это же я!       — Я сказал, вы услышали. Вновь встретимся — не обессудьте, ваша милость.