Рыцарь Храма Соломона

      Секретарь нудил и нудил, перечисляя прошения, которые надо рассмотреть, отчёты из епископатов, которые надо утвердить, мероприятия, которые надо посетить.       Раймон * поначалу пытался вникнуть, пару раз попросил повторить, потом досадливо махнул рукой, прерывая помощника:       — Вызовите кардинала камерария, пусть разберёт самое безотлагательное, а прочее я рассмотрю позже. Дурно мне. Лекаря во внутренние покои.       — Будет исполнено, Ваше Святейшество, — дисциплинированно ответил секретарь и тут же собрал едва разложенные для работы письма и донесения.       Раймон осторожно и медленно поднялся, чтобы не потревожить болящее чрево, и удалился.       Во внутренних покоях с облегчением позволил снять с себя облачения и лёг в постель. Раннее утро, а он… Надеялся хоть сегодня поработать. Который день он выполняет обязанности через силу, не вникая, откладывая всё, что можно, на потом. А дела стоят, копятся… Нет, надо взять паузу, что-то совсем худо. Переложить всю рутину на плечи заместителей и уехать на побережье, в мягкий климат юга Франции. Там, в кругу близких, где плечи не гнут ежедневные заботы, он, возможно, снова пойдёт на поправку. Сколько раз уже так и было? Вот и новый лекарь советует больше отдыхать. А в Рокморе хорошо… Весна… Неспешно просыпаться, неспешно гулять среди цветущих деревьев, неспешно принимать целебные порошки, поставляемые этим самым лекарем. Ох, и дорого берёт за порошочки германец!       Дойдя до этой мысли, Раймон сердито цыкнул. Потом вздохнул.       Ну да, дорого. Но, в конце концов, преемник святого Петра может себе это позволить.       Однако надежды папы Климента на животворящий воздух побережья и чудодейственные порошки не оправдались: ни через неделю, ни через месяц его состояние не улучшилось.       На исходе апреля степенный круглолицый герр Бруно, последовавший за своим высокопоставленным пациентом в Рокмор и неотрывно находившийся при нём весь месяц, попросил у распорядителя папского двора приватной встречи, разговор был не для сторонних ушей. Беседа состоялась в комнате, примыкающей к покоям Климента, последние несколько дней врач почти неотлучно находился при больном.       — Господин Умбер, вопрос, который я хотел обсудить, — весьма деликатный… Я делаю всё, что в моих силах, но я не Господь Бог. Меня вызвали к Его Святейшеству слишком поздно, бился я с его недугом целый месяц, но боюсь, дни папы Климента сочтены.       Распорядитель озабоченно потёр виски:       — Ах, какое несчастье… Но вы правы, последние несколько лет здоровье папы значительно ухудшилось. Вы уверены, герр Бруно?       — Увы, что поделать, Господь призывает лучших. — Господин Бруно изобразил сдержанную скорбь. — Подскажите, Его Святейшество должны были соборовать сегодня?       — Да, всё сделано буквально перед вашим приходом.       — Что ж… Боюсь, это последнее соборование. Но не будем отчаиваться, несмотря ни на что. И вот ещё, велите всем служкам покинуть крыло, где находится больной: умирать Его Святейшество будет тяжело — мы не должны позволить, чтобы слабость человеческой плоти нанесла ущерб репутации понтифика.       — Это не ущерб, все мы люди, но как скажете.       Герр Бруно кивнул распорядителю и поспешил к больному. Господин Умбер рассеянно посмотрел в спину лекаря, подозвал служку, передал указание и вновь озабоченно покачал головой. Последнее соборование, значит? Что ж… Надо приготовить всё на такой случай. Тем более, по завещанию, Раймон просил похоронить его в Узесте. А это перевозка тела и неблизкая. Значит — кони, повозка, кортеж, сопровождение скорбной процессии в дороге. Ох, траты и хлопоты. А ещё… Ещё надо послать срочную весточку в Авиньон. Благодарность того, к кому первым попадёт известие о скорой перестановке сил, может приятно утяжелить карман. Углубившийся в свои мысли, распорядитель скорым шагом направился прочь от покоев умирающего понтифика.       Тем временем за тяжелыми дверьми, призванными оберегать покой понтифика, герр Бруно, мягко и неслышно ступая, подошёл к ложу больного. Ушедший плести интриги мажордом сказал бы, что это походка лекаря, не желающего потревожить покой больного. Люди меча сказали бы другое: точно такой же неслышной стелющейся походкой заходят за спину врагу, чтобы перерезать ему горло.       Герр Бруно опустился на вычурную, богато украшенную скамеечку подле ложа и какое-то время с каменным лицом смотрел на спящего. Потом нарочито громко откашлялся, прерывая тяжёлый сон.       — Как вы себя чувствуете, Ваше Святейшество?       Раймон открыл глаза и с трудом повёл ими.       — А… Это вы… Плохо, любезный, плохо. Вы обещали скорое облегчение, я строго выполняю ваши предписания, но результата не вижу.       Лекарь почтительно склонил голову.       — Результат будет, и скоро. Я уже вижу все признаки.       — Но мне очень плохо! Всё внутри тянет, судорогами крутит, жжёт. Так должно быть?       — Разумеется, Ваше Святейшество, так и должно быть. Исцеление подчас мучительнее болезни. Вы давеча пеняли мне на дороговизну порошка. Но как же ему не быть дорогим, если в его состав входят изумруды? Вам ли не знать, что стоимость этих драгоценных камней выше стоимости алмазов **, и предназначены они только для церкви и королей. Изумруды я взял лучшие, чистейший воды. Эти камни принадлежали Ордену тамплиеров. Казнённый месяц назад магистр ввёз их во Францию с Кипра, чтобы положить начало сборам на новый крестовый поход. Знаете, мне больших трудов стоило разыскать и добыть их. Но я посчитал важным, чтобы порошок был приготовлен именно из этих камней.       Раймону не было никакого дела до того, откуда лекарь добыл ингредиенты для лекарства, но он нашёл в себе силы проявить вежливое любопытство:       — Почему? Изумруды они и есть изумруды.       Герр Бруно приподнял уголки губ, но улыбка не тронула глаз.       — Удивительная вещь — цена за что-то. Она то непомерно велика, то обидно мала. Так и человеческие поступки. Как их оценить? В чём измерить? С драгоценностями всё несколько проще. Например, на деньги, вырученные от продажи этих камней, можно было купить с десяток хорошо обученных рыцарский коней, отличные доспехи и мечи от лучших мастеров. Но ваша трусость поменяла судьбу этих изумрудов. И Ордена. И людей, присягнувших Ордену на верность. Как дорого стоила ваша трусость, куда там драгоценным камням!       — Что… Что вы говорите, я не понимаю…       Лекарь склонился к лицу больного. Его акцент куда-то исчез.       — Я всё это время давал вам смертельно опасный порошок. День за днём вы самолично принимали его, самолично убивали себя. Ваш больной кишечник не смог справиться с каменным крошевом, которым вы себя так старательно фаршировали. Вы умираете, понтифик, и мне приятно вам сообщить, что это я — рыцарь Храма — вас убил, пускай и не в честном бою. Хотя какая у вас может быть честь? Христианство отвергает месть, но я думаю, что моим оставшимся в живых братьям, а тем паче тем братьям, что не дожили до этих дней, будет приятно узнать, что именно наши изумруды разорвали вашу трусливую утробу.       — Стража! Кто-нибудь!       Герр Бруно встал.       — Я велел не тревожить вас до завтрашнего утра, что бы ни происходило в ваших покоях. Всех слуг я отослал из этого крыла. Вы можете орать и стучать в двери хоть головой — никто не войдёт сюда. Снаружи дежурит мой человек. И вот ещё, почитайте на досуге. — Лже-лекарь вынул из сумки и швырнул на постель понтифику книгу в тяжёлом переплёте. — Это наш Устав. Попробуйте за отведённые вам часы жизни найти в нём хоть что-то из того, в чём вы нас обвиняли ***. Папа Климент, Орден Храма Соломона приговаривает тебя к смерти.       Герр Бруно развернулся и вышел, плотно затворив двери. Парализованному ужасом Раймону показалось, что то хлопнула, закрываясь, крышка гроба.

***

      — Вы так стремительны, брат. Едва приехали, как уже уезжаете. Да и погода оставляет желать лучшего. — Ноэль, вышедший проводить высокого гостя, глянул на небо и поплотнее стянул ворот котты.       Его гость только с сожалением качнул головой.       — Увы. Хотя я бы с удовольствием остался на несколько дней и отдохнул, тем более, как я вижу, воздух побережья и впрямь целебный. — Жослен кивком указал на прошедшего вдалеке Жана.       — Честно сказать, никто уже и не надеялся, — вполголоса ответил Ноэль. — Он пока ещё приходит в себя, но это уже ясно мыслящий человек. Так что́ вам мешает остаться хотя бы на ночь?       — Что поделать, командор, если мне одновременно надо оказаться сразу в стольких местах. Право слово, я жалею, что сплетни о способности тамплиеров летать как птицы — всего лишь сплетни.       — Да, я понимаю, в Париже много дел. А зачем вы приезжали в Лангедок лично? Я чего-то не знаю? Вроде бы в наших краях всё ровно. Наши, кто остался, не шалят. Тем более что брат Эсташ сейчас здесь обретается. При нём все тише монашек и ниже придорожной травы. На побережье у донны Мариз тоже всё пошло на лад после того, как барон де Латр свёл её со своим старым знакомым.       Жослен усмехнулся.       — О, да. Подмаршал и Чёрная донна обладают редким даром убеждения. Из ваших рук выходят удивительно ценные кадры, Ноэль. Это талант. Не беспокойтесь, командор, всё, за что вы отвечаете, находится в полном порядке и безопасности. Я приезжал по другому вопросу. Ну и заодно заехал узнать наверняка, за кого вы отдадите свой голос на выборах.       — Какой я вам теперь командор, Жослен, — поморщился Ноэль и махнул рукой.       — Самый настоящий. И, Ноэль, вы же знаете, что за перевалом вас всегда ждёт и назначение, и дом. Как только захотите.       Ноэль качнул головой.       — Я не знаю пока, что вам ответить. Я буду беспокоиться о племяннице. Здесь я хотя бы рядом и знаю, что происходит с ней и внуками. Да и стар я уже так круто менять жизнь.       — Как знаете. Но вы всегда можете передумать. Так я могу рассчитывать на ваш голос на Генеральном Капитуле? Вы мне так и не ответили.       Ноэль помолчал, глядя в сторону, потом произнёс:       — Говорят, на следующий день после смерти Климента разразилась страшная гроза и молния ударила в часовню, где лежал покойный ****. Люди шепчутся, что хоронить придётся головешки — так сильно пострадало тело. Скажите… Вы причастны к этому, Жослен?       Жослен раздражённо скривился.       — К чему, брат? Климента действительно убил я. Вернее, немного ускорил ход событий — понтифик был глубоко больной человек. Так я этого и не скрываю. Точно так же, как не скрываю своей причастности к смерти Ногарэ. Но не подозреваете же вы меня в поджоге церкви или, тем более, в вызывании грозы? Вы меня не переоцениваете? Молниями небесными я точно не повелеваю, а часовню жечь у меня не было резона. Совпадение. Да и зачем? Мёртвые противники меня не интересуют, у меня есть цель покрупнее. Пока что прискорбно живая.       Ноэль поднял глаза к мрачному, серому небу, повёл плечами и пробормотал:       — Н-да… Совпадение. Не припомню такой весны. Ни кусочка синевы не видать… Дождь, дождь… Да какой ледяной! Даже трава не всходит, хотя в это время скот уже начинают выгонять на зелёнку. Крестьяне говорят, что пахали грязь и сеяли в грязь. Ещё немного такого холода и воды, и зерно начнёт гнить в земле, не дав ростков.       Жослен тоже посмотрел на небо и нехотя ответил:       — Иногда я начинаю думать, что Ему всё же есть до нас дело. Только понять язык, на котором Он говорит с нами, не дано никому из живущих.