Рыцарь Храма Соломона

      День всегда начинался одинаково — где-то вдалеке бил колокол, созывая братию на молитву. Но лично ему никуда идти было не нужно, н-да. Предполагалось, что он присоединится к прочим мысленно — молясь в келье. Но он оставался в постели, развлекая себя воображаемым переругиванием с тем, кто попробует ему на это попенять, и ожидая следующего звука, знаменующего приход нового дня, — глухого стука снимаемой с двери скобы. В дверном проёме возникал монах с подносом, приветствовал его, переставлял на стол принесённую пищу, забирал пустые посудины, оставшиеся с ужина, иногда спрашивал, не надо ли чего брату Гуго, и прощался до вечера. Следом протискивался служка для грязных работ, забирал поганое ведро. Дюжий монах, отворявший дверь и стороживший её на случай, если узник придумает глупость и рванётся на волю (как будто с цепью на ноге это было возможно), закрывал её вновь, и до вечера все звуки стихали. Сиди, размышляя о вечном, Библию читай.       Кормили его нормально, цепь была длинной и не мешала ходить, обращались вполне уважительно и, в сущности, келья была неплоха — тёплая, сухая и с окном. За окном простирался летний пейзаж, и первое время Гуго часами стоял, просто глядя на небо, на вьющуюся вдалеке дорогу, на зелень. Особенно радовала зелень. Поэтому он не особо кривил душой, когда на вопросы монаха неизменно отвечал, что всем доволен. Особенно если сравнивать нынешнее положение с пребыванием в камере, в которой он провёл последние несколько лет.        У его обиталища был только один недостаток — из него не было выхода. Гуго должен был оставаться тут до смерти. Эта келья была закреплена за ним навсегда. И от этого «навсегда» внутри всё заходилось тоскливым ужасом. Он сглатывал, прикрывал глаза и вновь оказывался на проклятом помосте. Возможность решать свою судьбу была там и тогда, здесь — уже нет. Тот ли выбор он сделал? Не ошибся? От последнего взгляда Магистра, безмятежного и такого спокойного, словно Жак уже перешагнул черту, отделявшую бренное от вечного, замутило почти физически. Де Моле не обвинял его этим взглядом, нет. И, кажется, забыл о существовании Досмотрщика ровно в ту секунду, как отвернулся. Гуго тоже хотел бы забыть. Только не мог.       …Это пробуждение было другим. Необычным. Гуго не услышал колокола, не скользнул по векам теплом занимающийся рассвет. Да и состояние было далёким от обычного. Тошнило, голова ощущалась неимоверно тяжёлой, тюкало в висках, и свинцом наливался затылок. Гуго с трудом открыл глаза и тут же горло стиснуло от дикого первобытного ужаса: он не видел ни зги, а кроме того… Запах, этот ни с чем не сравнимый запах холодного камня и влажной земли, которой годами не касался солнечный свет и тепло. Гуго в ужасе — и откуда только взялась прыть? — вскочил и, вскрикнув, повалился назад. К больной голове добавилась боль в ступне. Он замер, сидя на какой-то тряпке, осознавая всё и сразу: он в одной нательной рубахе и тонких подштанниках, босой, у него немилосердно болит голова и нещадно припекает обожжённую ступню. Что кожа на ступне явно обожжена, он мог побиться об заклад — уж слишком знакомые ощущения. Но самое ужасное — он решительно не помнил, что случилось и каким образом он тут оказался. Где он? Что с ним? Вчера — а это было вчера? — всё было как обычно. Он поужинал и лёг спать. Гуго прикрыл глаза, сосредоточившись: да, лёг спать очень рано, даже солнце ещё не закатилось за горизонт. Точно! Ни с того ни с сего вдруг навалилась странная апатия, вялость, и он решил прилечь. Как закрывал глаза — уже не помнил. Больше ничего как будто. Стоп. Нет, было кое-что. Гуго выпрямился и распахнул в темноту глаза: он тогда не придал значения — у поданной к ужину воды был какой-то привкус. Совсем слабый, едва ощутимый. Да, точно был. А обожжённая нога — это проверка того, что человек действительно умер? Его смерть засвидетельствовали? Но если так… Гуго обхватил себя за плечи и принялся ждать. Надежда, будь неладна эта упрямая живучая тварь, робко трепыхалась где-то под сердцем. Нельзя, не надо. Сколько их было — пустых и ложных надежд. Каким горьким было их крушение! И как страшно было снова дать себе волю надеяться. Вдруг всё совсем иначе, вдруг это король решил, что пожизненное заключение — слишком мягкая мера для высших сановников Ордена? Тревога пробегала холодком по спине, щекотала под рёбрами. Для Филиппа лучше всего, если свидетели его беззакония замолкнут навсегда. Но тогда куда проще тихо удавить в келье. Зачем такие сложности?       Так и сидел, то воспаряя на крыльях надежды, то обрушиваясь в отчаяние.       Когда дверь наконец отворилась и держащий свечу монах — всё тот же, что носил ему еду, — молча поманил его за собой, Гуго не произнёс ни звука. Встал, стараясь беречь повреждённую ступню, и похромал по тёмным ночным коридорам и переходам старого цистерцианского монастыря за своим провожатым. Несколько раз он открывал рот для вопроса, но потом закрывал его, так ни о чём и не спросив.       То, что они находятся у самой подошвы замка, в котором располагался монастырь, Гуго понял ещё в той каморке, оказавшейся при свете свечи крохотным чуланчиком, куда сваливался сломанный инструмент, и окончательно убедился в своей правоте, когда они подошли к низкой двери из толстых, потемневших от времени и обитых железом досок. Монах открыл дверь, с трудом потянув её на себя, и на Гуго обрушился упоительный, ни с чем не сравнимый запах земли, потревоженной, раздавленной травы и прохладной дождливой ночи. Неказистая и неприметная дверца для садовника, ведущая в огородные наделы, разбитые подле монастыря. Гуго вопросительно посмотрел на монаха. Тот чуть дёрнул уголком рта:       — Позавчера отошёл в мир иной наш брат Жильбер. И вы. Всё честь по чести — когда обнаружили ваше тело, вызвали представителя короля. При нём доктор подтвердил вашу смерть. Надеюсь, ваша нога заживёт так же хорошо, как и все прежние раны. Если вдруг кому-то станет интересно раскопать вашу могилу и проверить, на месте ли вы, — вы будете на месте. Как я уже сказал — брат Жильбер тоже почил. Идите, брат, телега стоит в десяти шагах от двери, накиньте на себя рогожу и лежите смирно, пока возница не скажет вам, что всё получилось.       — Благослови вас Господь, брат. — Гуго склонил голову, не зная, что́ сказать ещё, и похромал в распахнутую дверь.       Сердце в груди выплясывало какой-то дикий танец. Не сдохнуть бы на радостях.       Телега, большая, грубо сколоченная, стояла действительно в нескольких шагах, возница, едва различимый в сумерках, жестом поторопил Гуго, указав кнутом на телегу. Гуго неловко перевалился через борт, нащупал на дне какую-то рогожу и поспешил укрыться ею с головой — телега уже заскрипела, придя в движение.       Они ехали, останавливались, возница с кем-то здоровался, и телега вновь приходила в движение. Ехали так долго, что Гуго успел успокоиться, вновь взволноваться и вновь успокоиться. А потом и вовсе уснул, видимо отрава, которой его накачали, давала о себе знать. Проснулся он оттого, что доски под ним не тряслись, не стучали копыта, не скрипели колёса. Телега стояла. Он открыл глаза, прислушался и медленно сел, убирая с лица рогожу. Они остановились на обочине пустынной ночной дороги, удачно сливаясь с растущим у дороги разлапистым кустом. Возница возвышался над ним неподвижным сгустком тьмы. Гуго откашлялся, привлекая внимание.       — Мне бы одеться. Очень уж бодрящие ночи этим летом, чтобы щеголять в одной нательный рубахе… Брат?       Последнее слово он из осторожности не хотел говорить, оно само скакнуло на язык, как приличествующее обращение. Какой брат? Где то братство? Или всё же…       Возница качнул головой.       — У меня ничего нет, господин. Потерпите немного, сейчас сюда подъедут, и вы пересядете. Моё дело было вывезти вас из монастыря.       Гуго сел рядом с возницей, ёжась от заползающей под рубаху сырости, и прислушался. Ночь властвовала над землёй: где-то вдалеке кричала птица, что-то щёлкало, пищало, тихо шумели ветки кустарника, когда по ним пробегал ветер. Звуки, которых днём и не различить. Гуго прикрыл глаза, с наслаждением вслушиваясь в такое простое, земное, и стараясь не думать. Он запрещал себе окончательно поверить, что свободен. Пока что. Боль в обожжённой ноге и ночная сырость этому способствовали — дикая радость и чувство беспомощности и уязвимости накатывали попеременно и накрывали с головой.       Наконец, где-то далеко послышался шум — скрип, позвякивание. Не конные, не пешие — повозка. Его спутник тоже встрепенулся и подтвердил:       — Ну вот, господин. Похоже, за вами.       Через несколько минут с ними поравнялся и остановился затейливо украшенный возок, запряжённый парой вороных фризов. Дверца гостеприимно распахнулась. Гуго, едва удерживая кряхтение, слез с телеги, поблагодарил возницу, чьего лица даже не увидел, и нырнул в ещё более тёмное, чем окружающая ночь, нутро возка. Дверца захлопнулась, щёлкнули вожжи, и экипаж уверенно покатил вперёд, словно вёз вовсе и не государственного преступника.        Гуго сморщился, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-то. Пока глаза привыкали, ему на плечи успели накинуть тёплый, подбитый овчиной плащ, а в руки сунули флягу.       До боли знакомый голос произнёс:       — Пей, это отвар трав. Согреет и поможет от последствий того напитка, который ты принял двое суток назад. Да, двое, не удивляйся. Ты лежал без признаков жизни очень приличное время. Но никакого другого способа вытащить тебя из неволи я не придумал. Жоффруа придётся потерпеть, пока я не придумаю чего-то ещё: он старше и физическое состояние его хуже, ему такое зелье я дать не рискну. Чёрт побери! До сих пор не верю, что получилось! Как тебе, кстати, мой напиток живой смерти? Для полного правдоподобия надо было, чтобы ты ничем не отличался от трупа. Итальянец, продавший мне рецепт, клялся, что дело верное, но потом у поддельного покойника несколько дней жутко болит голова. Болит?       У Гуго словно разом вытащили все кости. Он бессильно откинулся на сиденье, прикрыл рукой внезапно ставшие мокрыми глаза и глухо пробормотал:       — Поболит да перестанет. Здравствуй, Жослен. Как же я рад тебя слышать.

***

      Сомневаться в реальности происходящего Гуго перестал только где-то через неделю. Проснувшись первый раз на свободе, он долго лежал с открытыми в предрассветную темноту глазами и осторожно водил руками по дорогому постельному белью, вычурное плетение и дорогая ткань которого так мало походили на грубую холстину постели его кельи-узилища, и уж тем паче не походили на колкую слежавшуюся солому в тюремной камере.       На третий день пребывания на воле проснулось давно, казалось, умершее любопытство, и Гуго с жадностью начал расспрашивать Жослена обо всём, что произошло в мире за эти семь лет. Иногда у него возникало ощущение, что он попал в какой-то другой мир. В том, старом и устоявшемся, происходившее сейчас было немыслимо.             — Нашими молитвами Филипп повредился в рассудке?! О чём он думал, давая отмашку публичному судебному процессу? * Разве такие щекотливые ситуации можно выносить на люди? Рыцари д’Онэ — любовники или нет — должны были сгинуть в какой-нибудь военной кампании или быть отосланы с поручениями на край света, а уж принцесс трогать нельзя было вовсе! У королевы всегда рождается законный наследник, даже если он вылитый конюх. На таком уровне неверных жён или прощают, или они случайно падают с лестниц и сворачивают шеи! В абсолютной и благообразной тишине. Какой чудовищный скандал Филипп разворошил своими руками! Он не понимает, что за спиной его сыновей теперь всегда будут гнусные шепотки и смех? А на принцесс — совершенно точно его внучек — будут смотреть как на прижитых невестками на стороне?! Он же собственноручно измазал свою династию грязью! Какая Франция досталась ему от деда! И во что он её превратил?!       Жослен пожал плечами.       — Я старательно разводил огонь скандала. Я, правда, рассчитывал только на Изабеллу и приятно ошибся. То, что Робер Артуа принялся подливать масла в этот огонь, — это омерзительно, но ожидаемо: он люто ненавидит Маго Артуа, мать принцесс, за уведённое из-под носа пэрство и наследство.       — В самом деле омерзительно. Ведь он же приходится обвинённым принцессам двоюродным братом.       — Что не сделаешь за право быть графом Артуа и пэром? Не даёт ему покоя пэрство. В другое ухо королю поёт Изабелла, как я и рассчитывал. А Филиппу, как загоняемому зверю, деваться уже некуда: он попытался демонстративной жестокостью вымарать позор. И это имело бы смысл, если бы он не задолжал Ордену. Филипп разбирается с проблемами, но не видит корень. И не увидит, пока не станет поздно.       Гуго вопросительно поднял брови. Жослен пожал плечами.       — Король думает, что у него много времени впереди и целых три сына. Он крепок здоровьем для своих сорока пяти и планирует править ещё лет двадцать, а за это время сыновья женятся вновь и обзаведутся наследниками. Как он предполагает.       — А располагаем мы?       — А располагаю я, — тяжело уронил Жослен.       Гуго лишь качнул головой.       — Не мне теперь сомневаться в тебе и твоих планах. После того, как рассказал мне о государстве в горах… Это немыслимо. Жослен, если это правда, тебя возведут в лик святых. Ты создал государство — это даже звучит как строки из легенды. Ты один! Как?!       — Ну, не один, допустим, — усмехнулся Жослен. — Нас было много. Но идея моя, тут не тушуюсь. А то, что люди поверили и пошли за мной, — это да. И святым, кстати, меня не сделают. Во-первых, я против: все святые не очень хорошо заканчивают, а меня простая и земная жизнь вполне устраивает в качестве награды. А во-вторых, сейчас, когда стало понятно, что затея удалась, оказалось очень много желающих украсить лаврами не мою, а свою голову, и приписать все заслуги себе. Кстати, наш старый друг де Ла Фоли один из них.       — О, Рено жив?       — Живее всех живых. С Жераром скандалит всякий раз, как увидятся. Кулаками не махать ума уже хватает, но шипят друг на друга почище гадюк.       Гуго качнул головой:       — Так и не простил? Ну слушай, он, конечно, скандалист, но мозгов у него куда меньше, чем у тебя! Никакой опасности.       — Это ты так считаешь, а часть рыцарей выдвинули на пост Магистра его.       — Его?! Да какой из Рено Магистр?! Он же тупой и агрессивный. Воин он отличный, тут мне нечего сказать, но вот думать и планировать — не его. Ему только в атаки ходить.       — Некоторые рыцари полагают манипулировать им, как пешкой.       — Н-да, ничего не меняется. Едва меч над головой перестал висеть, как тут же начались интриги.       — А ты как хотел? Волк умрёт в волчьей шкуре. Но у меня большинство голосов, как я надеюсь. Вот-вот должен подъехать Жерар, привезти последние вести. Что-то запаздывает.       Дверь отворилась.       — Мессер, прибыл де Вилье.       Жослен кивнул и попенял доложившему:       — Ты чего орёшь? Забудь его фамилию. Вообще про все наши фамилии забудь — и у стен есть уши.       — Простите, мессер, больше не повторится.       — Зови.       Вошедший кивнул Жослену, упёрся глазами во вставшего в волнении Гуго, на секунду застыл, а потом с невнятным возгласом стиснул его в объятиях.       — Живой! Жослен, чёрт ты старый, как тебе удалось? А я всё гадал, какой-такой сюрприз ты мне обещал!

***

      Генеральный капитул было решено провести в июне на праздник Непорочного Сердца Пресвятой Девы Марии. Бертран несколько ошалел, когда Жослен сообщил, что проводить его будут в Париже. Жослен всегда был осторожен и предусмотрителен, и такая наглость выглядела по меньшей мере странно.       — Под самым носом у Филиппа?!       — Да, — просто ответил Жослен.       — Но… Но зачем?! Это опасно. И не похоже на вашу всегдашнюю осторожность.       — Барон, я искренне надеюсь, что это вы не подумав сказали, а не решили меня задеть: при всей моей осторожности, рисковать я умею. Не умел бы — не таскался бы самолично по благословенной Франции. А так… Самые храбрые и прямодушные из нас пали, увы. Мы все — все, кто остался в живых, — хитры, умны, изворотливы и удачливы. Это нас делает сильнее, но, прямо скажем, не красит. Однако мы всё же рыцарский орден. Трусливый рыцарь — это нонсенс. Поэтому я посчитал приглашение на Генеральный капитул своего рода испытанием: откровенным трусам среди выборщиков делать нечего.       Жослен лукаво глянул на задумавшегося Бертрана и добавил:       — Кроме того, барон, мне, во-первых, недосуг покидать Францию в самый разгар моей игры в кошки-мышки с короной, а во-вторых, здесь у меня получится больше голосов: ваш добрый знакомый Фулк времени даром не терял и сколотил за моей спиной отличную партию. Если выборы пройдут в кантонах, то есть вероятность, что Магистром выберут не меня.       Бертран изумился:       — Брат Фулк?! Мне казалось, вы друзья.       — Вам казалось. Мы хорошо друг к другу относимся, но Фулк всегда входил в группировку, поддерживавшую вашего отца, — на том Капитуле, когда выбирали предыдущего Магистра, он голосовал против Гуго.       Бертран удручённо покачал головой и прошептал: «Всё же гадюшник». Уточнил время и место и откланялся.       Тем же вечером, принявшись жаловаться Эсташу, получил в ответ лишь пожатие плечами.       — А что ты хотел? Фулк — бургундец, а Жослен из Шампани. Их свои же не поймут, если они в одну дуду играть начнут. — И Бертрану бонусом рассказали родословную Фулка.       Вообще, Эсташ оказался воистину кладезем информации. Бертран теперь знакомился, говорил и действовал не вслепую, как раньше — интуитивно нащупывая чужие симпатии и антипатии. Стоило Эсташу узнать полное родовое имя того или иного брата, как он с задумчивым «а!..» принимался излагать на ухо Бертрану всю подноготную рыцаря: кому приходится роднёй, с кем дружит, с кем враждует, против кого готов объединиться с врагом. Для Бертрана это было бесценно, и он впитывал знания как губка — во времена службы в Тампле он мог только держать лицо и делать вид, что не слышал сказанное шёпотом за спиной «Лавочник». Эх, как бы он ответил, обладая нынешними познаниями!       — …Я отдаю свой голос за брата Жослена.       — Я отдаю свой голос брату Рено.       — Согласен. Рено.       — Я голосую за Жослена.       Одна за другой поднялись двенадцать рук. Остался самый молодой член Совета — тринадцатый. Лица присутствующих повернулись к Бертрану. Шестеро за одного, шестеро за другого. Его голос решающий. Жослен может праздновать победу. Бертран начал поднимать руку.       — А ведь брат Жослен мог спасти Магистра. Досмотрщика ведь получилось вызволить, — словно бы в пустоту, философски, негромко произнёс Фулк.       Бертрана едва не шатнуло, поднимающаяся рука дрогнула и замедлила ход. В крохотный комнате, куда удалились голосующие, повисла почти осязаемая стеклянная тишина — тронь и лопнет, разобьётся. Грязно. Как же грязно играют братья! Бертран стиснул зубы, и рука продолжила ход вверх.       — Отдаю свой голос за брата Жослена. Поздравляю нас с новым Великим Магистром, сеньоры!