ХЁ-О-ОН

Тэхён смотрит на Чимина пристально, и взгляд у него такой проникновенный, глубокий, почти потусторонний — эта чертовщина даже не моргать умеет, когда захочет. А потом моргает и снова дурак дураком, разводит вокруг себя балаган: одной рукой шуршит фантиками, другой — строчит сообщения, губами что-то напевает, ногой настукивает, а чем в этот момент занят его мозг — лучше даже не представлять. — Ты прямо по краю ходишь, — роняет он между делом. — Не боишься, что хён догадается? Чимин с тяжелым вздохом лохматит и без того вздыбленные волосы, а на выдохе сползает на стол, утыкаясь в него лбом: — Да я уже думаю, лучше бы он догадался. Иначе я скоро скончаюсь от перенапряжения. — С другими, не? — деловито спрашивает Тэхён. Ему разве что строгих очечей не хватает и молескина с паркером, чтобы делать записи, как заправскому психологу. Хотя собственная кукушка у Тэхёна с очень причудливым домиком. И все же он обычно умеет дать дельный совет, иначе бы Чимин ему тут не исповедовался. — Не, — признаётся Чимин нехотя. — Хёну только не говори. Вернее, хёнам. Но вот вообще не то, знаешь. Какая-то механическая разрядка. Зато когда я пытаюсь представить, как это — с ним, и у меня все везде стоит от ужаса и восторга. Я не справляюсь уже, Тэ. — Может, тебе его напоить? Ну и… разведаешь ситуацию… Потрогаешь немного, узнаешь, что ему нравится. — Чего-о? — Чимин аж приподнимается, чтобы посмотреть поганцу в глаза. — Ты головой, что ли, ударился? Сам-то понял, что предлагаешь? — А что? — пожимает плечами Тэхён. — Я так с Куки все недосказанности разрулил… — Ой, да вы оба дурные, — отмахивается Чимин. — Не сравнивай. Зе мэйн трабл и-и-и-из…. что Чимин не лучше. Вот ни капельки. Он такой же дурной, как и его друзья. И с каждым днем все дурнее, потому что эта зараза, по-видимому, имеет накопительный эффект. Чимин влюблен в Юнги примерно со старшей школы. Но если до этого он коротал дни неловким, застенчивым, еще не совсем осознающим свои желания подростком, для которого хён был сродни божеству или падающей звезде: можно бесконечно молиться или загадывать желание, но хер ты когда-нибудь прикоснешься к чуду. То в универе как-то так случайно вышло, что однажды Чимин проснулся вполне себе симпатичным парнем, который неплохо умел общаться с людьми, танцевать, пить не пьянея и находить выгодные приключения на ночь. Признаться, новообретенная сексуальность и сопутствующий ей голод в первое время здорово припечатали Чимина по всей длине. Однако спустя еще полгода экспериментов с ней круг замкнулся: Чимин смотрел по сторонам на непаханые поля своих возможностей, а видел только Юнги-хёна, лениво кивающего ему с противоположного конца студенческой столовой. Или хёна, который на баскетбольной площадке без лишней суеты и гонора ровнял более высоких соперников с пылью под своими кедами. Или с яростно вздыбленной после бессонной ночи челкой рассказывал что-то Намджуну, быстро и от этого не совсем внятно. Или досыпал на коленях у Сокджина на большом перерыве. Вместо обеда, и он опять не поел, внутренне негодовал Чимин. И на Сокджина тоже негодовал, потому что это должны были быть колени Чимина. Кто позволил этому привлекательному независимому человеку разбрасывать свои соблазнительные колени где ни попадя? Был бы Юнги обычным незнакомцем, и Чимин бы уже в лепешку расшибся, но взял эту крепость штурмом. Но это был хён. Нет, не так. Это был ХЁ-О-ОН. Которого Чимин знал со школы, с которым они ужасно трогательно дружили, в которого прежде Чимин был вкрашен под соусом из отягчающего детского обожания, а теперь вырос и захотел хёна своим взрослым телом и с обновленными намерениями — холить и оберегать. Ну и любить конечно, сильно и разнообразно. Ох, если бы Юнги ненароком узнал, насколько сильно и насколько разнообразно, он бы, пожалуй, здорово охренел. — Хён, ты такой горячий по утрам, просто сил нет, — стонет Чимин, падая перед лекциями к Юнги за деревянный стол во дворе кампуса. — Что? — поднимает тот на него глазки-щелочки. Он, кажется, еще не проснулся толком и пытается не вырубиться, медитируя над своим стаканчиком с кофе. — Говорю, учился всю ночь, сил нет, — машинально перефразирует Чимин. Юнги с недоумением моргает и хмурится: — Уверен? Чимин ни в чем не уверен, он в этот момент мысленно рвёт пуговицы с рубашки хёна. Потому что Юнги выглядит так, будто только что вылез из-под одеяла, и Чимин срочно хочет его туда же обратно затащить. — Не понимаю, о чем ты. Все в порядке? Он специально дотягивается до Юнги, чтобы с заботой приложить руку к его лбу. А на деле отвлечь и просто полапать. Даже если за лоб, это лучше, чем ничего. Этот лоб Чимин готов лапать столько, сколько позволят, лишь бы позволяли. Чимину ужасно стыдно за свою ложь и нахмуренные брови Юнги, но иного выбора у него нет. Рядом с ним Чимин не способен контролировать свой язык. И, если брать во внимание то, что сейчас он у всех на виду посреди оживленного университетского двора щупает хёна за лоб и не чувствует никаких противоречий, возможно, языком в ближайшее время дело не ограничится. Главное не думать о языке и Юнги слишком близко в одном предложении… Черт! Юнги несколько долгих секунд смотрит на Чимина в ответ, а потом широко зевает, прикрывая рот ладонью, и пытается пригладить волосы: — Бля, нифига не проснулся. Почеши лучше за ушком, а? Должно же быть в этом утре хоть что-то хорошее. Но иногда Чимин не перефразирует, а оставляет все как есть. Он говорит: — О мой бог, хён, ты чего сегодня такой красивый? Произошло что-то сногсшибательное? Он заявляет это громко и вместе с тем хватает Юнги за щеки, поворачивая его лицо к себе то одной стороной, то другой, и тщательно оглядывая, так что сложно его не расслышать или как-то превратно истолковать. — Чимин-а, прекращай, — отбивается Юнги. — Все как обычно, отпусти. — Это новая рубашка? — настаивает Чимин. — Чистая, — рычит Юнги. Он отклеивает от себя одну руку Чимина, но тот немедленно вцепляется в него другой. Ничего особенного, это их противостояние почти в порядке вещей. — Волосы подстриг? — Помыл. — Выспался? — Да! — почти рявкает Юнги. — Вот! — наставляет на него палец Чимин и милостиво разжимает пальцы, чтобы тут же обернуться коварной рукой вокруг плеч. — Тебе надо больше отдыхать, хён. Ты когда отдохнувший, просто обалдеть какой, я не шучу. Прямо глаз не оторвать. — А я тебе помогу. И глаз оторвать, и голову, и ручки. Прекрати меня тискать, как плюшевого мишку. Где твое почтение? — Я же любя… — Чимин, я тебя предупредил… А иногда Чимин сам приходит к Юнги и крутится перед ним с самым невинным видом и голодными глазами: — Как тебе, хён? Юнги поднимает от конспектов рассеянный взгляд, и Чимин буквально видит, как тот меняется — от отстраненного к изучающему. Юнги откидывается на спинку стула, постукивает ручкой по губам, о чем-то думает и в конечном счете выдает: — Мне нравится. И Чимин тает весь. Хёну нравится, а остальное все к черту и в огонь. Жаль только, что Чимин не умеет вовремя остановиться, с Юнги ему всегда мало, и он становится жадным, продолжая: — Думаешь, кто-то позвал бы меня в таком на свидание? Юнги открывает рот, и кажется, было бы логичным ответить на это что-то в духе: «Я бы позвал». Кажется, в прошлом Юнги даже говорил что-то подобное. Но сейчас он кусает губу, кривится краешком рта и переводит взгляд обратно в тетрадь: — Однозначно. Вообще, если так посмотреть, то у Чимина с Юнги почти устоявшееся «и в болезни, и в радости». К Юнги первому Чимин несется с любыми мало-мальски важными новостями, и ему первому Юнги пишет: сдал, поправляюсь, в субботу будет вечеринка, новая песня готова. Юнги может по щелчку пальцев сделать любую печаль Чимина несущественной. А Чимин знает, где его искать, если не застает вечером в комнате. И идет с пледом и термосом на пустую, голую и одинокую без людей баскетбольную площадку, садится с Юнги рядом и вытаскивает из его пальцев сигарету, заменяя на стаканчик с чаем. Юнги, правда, обычно забирает сигарету обратно, вручает стаканчик Чимину и заворачивает их обоих в плед. — Хочешь, обниму, хён? — шепчет Чимин, пока жмется к его теплому боку и гипнотизирует любимые руки в обрамлении сизого дыма. — Думаешь, это поможет? — тихо спрашивает Юнги неизвестно о чем. — Нет. Я просто хочу тебя обнять, можно? Юнги несколько мгновений задумчиво мусолит веревочку на запястье, а после выбрасывает сигарету в урну и выдыхает в сторону дым. — Конечно, Чимини. Все это нарастает, как снежный ком, и примерно как он начинает скатываться… куда-то не туда. Чимин не может заставить себя сделать решительный шаг и раскрыть карты, не может позвать Юнги на свидание, потому что ему до ужаса страшно рисковать тем, что у них уже есть. Даже если, отказав, Юнги поймет его и простит. Чимин не вынесет дистанции между ними, даже временной. Поэтому он ведет себя как (идиот) обычно, так ему кажется, а по факту заходит все дальше и дальше, не замечая. Не так-то просто жить со сперматоксикозом, если тебя интересует всего один человек во вселенной, и ты видишь его каждый день. Но, что страшнее, допущен в узкий круг лиц, которым позволено к нему прикасаться. При встрече Чимин запрыгивает на Юнги со спины, повисая на шее, и шепчет на ухо: — Угадай, кто? Это должно быть шуткой и игрой, по крайней мере, задумывалось как она, пусть и для отвода глаз, но голос у Чимина хрипит и ломается. Он весь ломается от хёна так близко, уже привычный ежедневный краш. Кожа у Юнги за ухом манит дотянуться губами, а в нос лезет знакомый запах шампуня и туалетной воды, настаивая вдохнуть поглубже. — Чимини, — ежится Юнги и фыркает. — Кто ещё, кроме тебя, занимается подобной херней? — Тэ? Куки? Хоби? — с возмущением перечисляет Чимин. Его раскусили в первую же секунду, но он совсем не спешит распутывать руки с чужой шеи. Лежать щекой на плече у Юнги и разглядывать исподтишка его профиль — лучшее событие за сегодняшний день. Юнги — круче Мона Лизы. Но, как и она, так близко и так далеко — кажется, что на виду, лишь руку протяни, а на деле — под охраной и за пуленепробиваемым стеклом. — Удобно тебе? — спрашивает Юнги, но попыток вырваться почему-то не предпринимает. И Чимину бы отпустить его, шугануться, он же весь как на ладони, ткни — и рассыплется миллионом розовых разбитых сердечек. — Очень, — соглашается Чимин, а вдогонку звонко целует Юнги в щеку. — Это тебе за то, что так быстро угадал, — и вот теперь точно отскакивает, чтобы не получить по шее или не отколоть чего похлеще. — Не понял, это была награда или наказание? — ворчит Юнги, потирая щеку и шею, а еще трогательно заливаясь румянцем. — А как ты бы сам хотел? — спрашивает Чимин. Однако ответить Юнги не успевает, потому что их окликает Намджун.