Новые надежды

— Гриш, слушай, — Глеб догнал его по дороге на завтрак после зарядки. — Нам, короче, нужно еще раз бухнуть. — Ты че, алкоголик? — тот смерил его подозрительным взглядом. — Трубы после вчерашнего горят? Опохмелиться хочешь? — Не, я не об этом, — Глеб замялся, пытаясь быстро придумать своему рвению какое-то приличное оправдание. Но он не знал даже как для самого себя это оправдать. Старался не задумываться, чего именно он хочет, чего ждет от очередной попойки. Что Слава снова набухается и под сомнительным предлогом предложит ему еще раз поцеловаться? От мыслей об этом становилось не по себе — и тревожно, и страшно, и стеснительно до пылающих ушей, и одновременно с этим сладко-сладко. — Ну просто. Хочется. Почему бы и нет. Ну типа… Че еще тут делать? — Глеб пожал плечами и отвел глаза, надеясь, что такое объяснение покатит. Гриша и не стал вдумываться в его слова — ему было о чем подумать. Он пребывал в крайне мрачном, подавленном настроении, и все его силы были сосредоточены на отрицании того факта, что это из-за Артема, из-за его вчерашней выходки. Совсем не на это Гриша рассчитывал, когда устраивал всю эту хитрую схему с их ночной вылазкой. Так старался, извертывался, и не предполагал, что будет полночи наблюдать за тем, как Артем трется с разными телками. По идее ему должно быть похуй, но по факту почему-то нет. Мрачная похмельная злость не отпускала. Он не мог даже смотреть на Артема. И ему совсем не хотелось организовывать очередную пьянку. Все стало каким-то бессмысленным. Нет цели и незачем стараться. — Откуда мы достанем бухло? — буркнул Гриша. — У тебя есть идеи? — Ээээ, нет. А у тебя? — Глеб с надеждой заглянул ему в глаза. — Может, ты знаешь какие есть варианты? Если надо, я и ещё в карцере могу посидеть. Ты же хотел вроде бы как можно чаще движуху устраивать… — Не знаю, — Гриша подернул плечами. — Что-то уже не хочется ничего. Он прибавил шаг, ускорился — потому что боковым зрением уловил, что их догоняет Артем, который, очевидно, хотел присоединиться к разговору. Но Гриша уже решил про себя, что будет как можно дольше его игнорить. Не то, что бы специально — просто внутри у него было пусто, как в старом, заброшенном колодце — и он еще не знал, что это и когда это непонятное состояние пройдет. Много разнообразных, очень смутных, противоречивых чувств и одно отчетливое желание — просто побыть одному. — Че он? Не в духе? — спросил Артем Глеба, глядя в спину стремительно удаляющемуся Грише. — Вроде того, — тяжело вздохнул Глеб. Без главного организатора и заводилы их компашка грозила распасться — Гриша выступал связующим звеном между ними тремя. Он заряжал остальных, вселял уверенность, все время что-то придумывал — вряд ли они способны провернуть что-либо без него. Глеб почувствовал, что настроение стремительно катится в пропасть — а ведь еще полчаса назад оно напротив взлетело до небес, когда он встретился взглядом со Славой на зарядке. Обычно зарядка представлялась Глебу тяжкой повинностью, как и ранний подъем, но в это утро, несмотря на бессонную ночь и похмелье, он поднялся раньше всех, еще до побудки. Все равно ему не спалось — ни минуту с тех пор, как он вернулся. Лежал и пялился в потолок, вспоминая все, что было, разматывая пленку по кадрам. Эта долгая дорога при свете яркой Луны, их разговор, его улыбка, его глаза, их поцелуй. На этом этапе Глеб сразу же начинал злиться и себя тормозить — он явно придает слишком большое значение этой ситуации, вкладывает слишком много смыслов, которых там точно нет. Но то, как Слава посмотрел на него сегодня, уже на трезвую голову, давало надежду на большее. Он обернулся, бросил взгляд, хотел сразу же отвести, но, заметив, что Глеб тоже смотрит, зацепился чуть дольше, чем положено. Вдобавок еще и улыбнулся, расплылся в неловкой улыбке, и вот после этого реально сильно засмущался и отвернул лицо. Они еще несколько раз обменялись мимолётными, но такими многозначительными взглядами — по дороге с зарядки, в очереди к умывальникам, по дороге на завтрак, но на этом всё и закончилось. Домики их отрядов находились рядом, но в течение дня они редко пересекались. Только на пробежке и на спорте, но там тоже особо не поговоришь. Шанс только один — устроить еще одну попойку, но настроение Гриши лишало Глеба этого шанса. Он все думал и прикидывал, как бы ему заставить Гришу передумать, и даже хотел снова отдать ему свой завтрак, чтобы поднять ему настроение, но у того впервые за все время не было аппетита. Он оставался неразговорчив, мрачен и даже по сторонам не смотрел. Особенно в ту сторону, где сидел Артем. Но, после завтрака, когда у них была пятнадцатиминутная передышка, Гриша сам подошел к Глебу. — Считай, что тебе повезло, — буркнул он. — Сегодня твой день. Нас везут в деревню. — И? — Глеб не уловил в чем польза этого события конкретно для него. — И мы можем попробовать там достать кое-чего, чего тут непонятного, — хмуро бросил Гриша. — Аааа, охуенно, — обрадовался Глеб. — И как? — Не знаю, почему я должен все придумывать? — Гриша хотел было отойти, но довольно быстро осознал, что, если не придумает он, то не придумает никто, и ничего так и не случится. А ему хотелось, чтобы случилось — но себе он говорил, что ему просто хочется выпить. — Можем купить самогон у бабок в деревне, — предложил Гриша. — Он у них пиздец какой убойный, хуже водки. — Класс! А на что мы его купим? У нас вроде как денег-то нет, — вспомнил Глеб, впадая в уныние после короткой вспышки радости. — Ну подумай, раскинь мозгами и ими пошевели, — раздраженно ответил Гриша. — Давай вместе думать, я, блять, не знаю, че придумать ещё. Он сел рядом и тоже погрузился в размышления. — Может им что-нибудь продать? Или устроить типа бартерный обмен? — предложил Глеб. — Чего? — Ну кто-то вроде сказал, что ты в прошлом году в деревне колбасу на самогон обменял и оставил весь лагерь без колбасы на завтрак? — Зато тогда заебись на костер сходили, — ухмыльнулся Гриша, погружаясь в воспоминания. — Некоторые набухались так, что встать не могли и прямо у костра вповалку уснули. Вожатые не могли ничего понять и жутко бесились. Хорошие были времена. Только меня теперь на кухню и на пушечный выстрел не подпускают. Никуда не пускают вообще, — Гриша заметно взгрустнул. — Все ходы-выходы мне перекрыли. Душат. Глеб резко встал. — Надо мне сумку свою обыскать, может там есть то, что загнать можно, — предложил он. — Давно бы так, — поддержал его Гриша и встал тоже. — Вдруг твоя сумка полна сокровищ, а мы и не знаем. Никаких сокровищ там, разумеется, не нашлось. Родители, которые эту сумку собирали, предусмотрительно положили туда только то, что необходимо — всякие гигиенические приблуды, смену белья, кое-какую одежду. Никаких излишеств, ничего запрещенного и никаких денег, конечно. Гриша разочарованно смотрел сверху вниз на разворошенную сумку, на разбросанные вещи. Он рассчитывал на большее, но единственное, что им удалось извлечь — кое-какую мелочь, которая лежала, распиханная по карманам, с тех пор как Глеб гонял на выезды со своей футбольной командой. — Что ж, — Глеб еще раз пересчитал деньги и снова окинул взглядом вещи. — По крайней мере, нам точно хватит на сигареты. И на… Ну на пару пива, типа того. — Это ни о чем совершенно, — фыркнул Гриша. — По ходу в следующий раз мы бухнем, когда выйдем из лагеря… — Слушай, а если продать что-нибудь? Ну типа из вещей? Вот эту майку, например, — Глеб вытянул вперед белую тишку, которую вчера собирался на дискотеку напялить. — Она, кстати, стоит где-то… Ну как минимум двадцать косарей. — И кому ты хочешь ее продать? — насмешливо оглядел товар Гриша. — Деревенскому трактористу? Будет в ней за гусями чистить? За нее здесь не заплатят и двух. — Тогда не знаю, — Глеб потеряно осмотрел сумку еще раз. — Да хоть за сколько продать… — Ладно, пошли, — скомандовал Гриша — на улице вожатый уже собирал их отряд, созывал всех. — Разберемся по ходу, как пойдет. Два старших отряда загрузили в автобус и выгрузили уже в поле, где бесконечно, до самого горизонта, стелились грядки, которые им и полагалось обрабатывать. Их использовали как бесплатную рабочую силу — они не только были на самообеспечении в лагере, где сами за собой убирали, стирали, готовили, всё чинили, но еще их сдавали в аренду местному бывшему колхозу. Самой ненапряжной была работа в саду — можно было собирать яблони, самому поесть их и напиздить, и все это в приятном тенечке, но, когда отряды разделили, всю их компашку — Гриша, Глеб, Артем и Слава — в обществе таких же неудачников, волею судеб или злой волей вожатых, отправили полоть бесконечные грядки под обжигающе-палящим солнцем. — Я в прошлом году из яблок что-то типа вина делал, — рассказывал Гриша, пока они возились с сорняками. — Кислятина жуткая, но градусов десять-пятнадцать там точно было. Он остановился, вытер лоб и надвинул кепку на глаза, так как солнце слепило безжалостно. Воздух был звенящий и плотный, каким он бывает только в полдень. — Но в этом году меня в сад не пустили, — произнес он с сожалением, оглядывая согнутые по обе стороны от грядок спины парней. — Да и сахара теперь с кухни не достать. — Может, я могу на кухню попроситься? Мне, наверное, поверят, я же себя скомпрометировать ещё не успел, — послышался голос Артема. Теперь он сам старался держаться поближе к Грише: и в автобусе неподалеку сел, и сейчас рядом рыл землю, искоса на него поглядывая. Он вроде бы так хотел, чтобы Гриша оставил его в покое, но сейчас его совсем не радовал тот факт, что Гриша, казалось, потерял к нему всякий интерес и теперь старательно игнорировал. Сначала Артем вообще-то собирался на Гришу обидеться за то, что тот его вчера так безжалостно на эмоции вывел, но потом решил, что это ни к чему. Он, в принципе, понимал причину, по которой Гриша так поступил, знал, что сам виноват, что сам поступил не менее безжалостно. И отчасти хотел как-то свою вину компенсировать. Ему почему-то не хотелось эту недодружбу терять. Но Гриша в его сторону даже голову не повернул, не ответил — продолжал вести себя так, словно Артема тут нет, и принялся рассказывать о том, как он пытался из клубники вино сварить и как у него вполне ожидаемо ничего не вышло. А вот Глеб то и дело ловил на себе взгляды Славы, который был немного в стороне, со своим отрядом, и чувствовал, как каждый раз краснеет, как дурак, и в этом было виновато вовсе не припекающее солнце. Ему стало жарко, и в какой-то момент он снял майку, накинул на голову, чтобы от палящих лучей прикрыться, и после этого Слава определенно стал поглядывать на него гораздо чаще. — Ну че, когда мы пойдем в деревню? — шепнул Глеб Грише. Он представил, что уже сегодня вечером они смогут организовать новую попойку, если у них получится достать выпить, и под ложечкой засосало от предвкушения. — Сейчас пойдем, скоро, — Гриша бросил взгляд на вожатых двух отрядов, которые переговаривались между собой, лениво прохаживаясь между рядов. — А куда вы? А с вами можно? — встрял Артем. И, увидев, что Гриша снова не собирается ему отвечать, обратился к Глебу: — Может, хоть ты мне скажешь, куда вы двое собрались? — Вот сейчас, — скомандовал Гриша и сорвался с места, увлекая за собой Глеба. — Ты нас прикрой, — только успел бросить тот через плечо и припустился к ближайшим кустам. Они немного посидели там, отдышались. Убедились, что их не хватились сразу — значит хватятся еще не скоро. Вожатые удалились в сторону сада — в тени наблюдать за работающими лагерными было гораздо приятнее, а Глеб с Гришей направились в сторону деревни. Они пробрались через небольшую лесополосу, разделяющую грядки и частные огороды, и вышли к первому дому. — Вот, — Гриша кивнул на покосившуюся маленькую избушку. — Здесь бабка нормальный самогон гонит. Дальше не пойдем, — он окинул взглядом заросшую улочку. — Не нравится мне здесь. Чувство такое… Как мороз по коже. Глеб кивнул, соглашаясь. Ему тоже было не по себе, но первым бы он, конечно, ни за что не признался бы. Чем дальше от лагеря, чем ближе деревня, тем тяжелее становилось на душе, и дело было не только в беспокойстве из-за того, что их хватятся. Гриша толкнул покосившуюся калитку и осторожно ступил на чужую землю, прислушиваясь. — Пойдем, — он обернулся и кивнул Глебу. — Бабка наверняка в огороде копается. Спросим, че ей нужно, чем помочь. Может, поделиться с нами самогоном. Через два часа рабского труда на бабку, которая сначала хотела их прогнать, а потом решила грузануть по полной, оба оказались совершенно без сил. Что только они ни делали — и дрова таскали, и воду, и огород копали, и забор красили, и всё это не поднимая головы. Но Глеб все равно успел подмечать кое-какие странности. Например, у бабки была целая комната, наполненная всякими травами, которые там сушились, стремный черный кот, который следил за каждым их шагом совершенно человеческими глазами, а на заборе были развешены странные амулеты. Когда Глеб поделился своими опасениями с Гришей, тот заинтересовался только травами. — Как думаешь, их можно скурить? — спросил он, вглядываясь в растения и выискивая среди них знакомые. Глеб пожал плечами. — Не знаю, я… Не большой специалист. — Попробуем. Бабку как-нибудь отвлеки, — Гриша подтолкнул его на выход, а сам исчез в комнате, наполненной удушливыми, дурманящими запахами. В конце, когда у Глеба уже проснулось сожаление о том, что они вообще на это подписались — ему начало казаться, что они теперь навечно в этом рабстве, что их никуда не выпустят, и они так и будут выполнять одно за другим бесконечные поручения, бабка пригласила их к столу. — Да мы не особо голодные, — промямлил Глеб, с сомнением поглядывая на огромного черного кошару, который устроился прямо напротив стола, уставившись на них желтыми, стеклянными глазами. Глебу хотелось свалить из этого странного места, да побыстрее, а не рассиживаться. К тому же, он опасался, что их исчезновение будет обнаружено, ведь по его приблизительным подсчётам прошло уже несколько часов. — Поешьте, и я вам свежей самогонки с собой налью, — сказала бабка, наполняя стоящие перед ним стаканы янтарной жидкостью. — А вы пока прошлогодней попробуйте. — О, вот это уже другое дело, — обрадовался Гриша и потянулся к стакану. После тяжёлого дня бокальчик самогоночки — это то, что доктор прописал. — Не надо, — прошипел Глеб, глядя в след удаляющейся по коридору бабки. — Нам еще обратно идти. Вожатый заметит… — Да ладно, не ссы, — Гриша сделал сразу большой глоток, закашлялся, прикрыл рот ладонью. — Бля, пиздец. Охуительная. Он сразу подцепил вилкой картошку, которую им предложила бабка, закусил, выпил еще. Глядя на него и сам Глеб загорелся выпить, хотя бы для того, чтобы опохмелиться. Понаблюдав пару минут за Гришей — тому не стало плохо, он не задыхался и не умирал, Глеб тоже поднес стакан ко рту. — Пей, пей, — подбадривал его с набитым ртом Гриша. — Нормально бабка делает. Лучше водки. Глеб принюхался — пахло травами и спиртами, и осторожно отхлебнул. Жидкость обожгла горло и согрела, сразу же сделала хорошо. Даже слишком быстро. На обычное опьянение не похоже — да и глоток был слишком мелкий, чтобы как-то повлиять, но его как-то разом всего расслабило. Еще несколько глотков прошли еще легче, хотя Глеб вообще-то не планировал пить. Но почти против собственной воли через несколько минут он поставил на стол уже совершенно пустой стакан. — Ну а что, рассказывайте, — изрядно поплывший Гриша отложил вилку в сторону и обратился к старухе, которая как-то незаметно вернулась и теперь сидела на кровати напротив них, и кота своего наглаживала. — Правда говорят про вас, что вы ведьма? Глеб, поперхнувшись, уставился на парня. Неужели он это всерьез? И если всерьез, то почему он притащил его именно сюда, в этот дом, а дальше в деревню заходить отказывался? — А сам как думаешь? — усмехнулась бабка. — Правду люди говорят или нет? — Я думаю, что да, — уверенно ответил Гриша, с грохотом отодвигая тарелку. Он был настолько пьян, что с огромным трудом держался прямо. — Ну знаете, есть же там белая магия, правильно? Вот вы, наверное, из этих. — Белая магия, черная — все равно, — хмыкнула старуха. — Где ты только этого понабрался? — Тогда может есть у вас что-то такое, что лечит безответную любовь? — спросил Гриша, покачиваясь. Он держался двумя руками за стол, чтобы под него не упасть. Глеб нагнулся к нему, прошептал: — Давай сваливать! — Есть, конечно! — бодро отреагировала бабка. — Да только нет у тебя никакой безответной любви. Я же вижу. — А приворотное зелье? — Гриша начал медленно подниматься — Глеб его тянул наверх, на себя. — У вас имеется? А то мне очень надо… Женщина загадочно покачало головой, глядя на них с хитрым прищуром. — У меня много чего есть. И это, и кое-что получше. — Спасибо, но мы пойдем, — Глеб перекинул руку обмякшего Гриши через плечо и попытался его потащить к выходу, но не смог сделать и двух шагов — комната закружилась, пол под ногами поплыл. — Погодите, я сейчас, — черный кот с громким стуком шлепнулся на пол и с протяжным мяуканьем закружил вокруг, начал тереться об ноги, мешаясь и путая, а бабка исчезла в соседней комнате. — Обещала же… Но Глеб не стал дожидаться — выволок Гришу на веранду, торопливо огляделся. Дом стоял на самой окраине, остальная деревня — дальше, вверх по дороге. Вроде самая обычная маленькая деревушка, но от нее почему-то холодом веет. — Вот забирайте, — бабка протянула им три литровые бутылки самогона. — Спасибо, заслужили, хорошо поработали. Заходите еще. — Да уж обязательно, — обернулся Гриша. — За приворотным! Глеб уже тащил его дальше — сволок со ступенек и направился поскорее в лес. Удерживать бутылки и Гришу одновременно оказалось нелегкой задачей, но усталости Глеб почти не чувствовал — его словно приподняло над землей и понесло ветром. При этом он мало что соображал — голова совершенно пустая. Ему нравилось, когда так — для этого он и употреблял, и пил. В искаженном сознании не было никаких сложных выборов, сомнений, неразрешимых конфликтов, вопросов, которые боишься самому себе задать и которые не дают покоя. Все прямо и просто, вот как сейчас — над головой голубое небо, на земле трава, вокруг лес, густой, с сильной, особенной энергетикой, а все остальное неважно. Они шли быстро — незаметно дошагали до деревенского ларька, где Глеб купил сигареты (самые дорогие, которые там были — «Парламент»), а Гриша спиздил плохо лежащую конфету на палочке. Глеб планировал отдать эту пачку Славе — вроде как долг за все те сигареты, которые они скурили на дискотеке, потому что Глеб тогда курил много, очень много, больше всех. Нервничал, волновался и буквально не выпускал сигарету изо рта. Он всегда за это цеплялся — за вредные привычки. Вроде понюхал, выпил или покурил — и мир уже не кажется таким уж сложным, странным и враждебным. Когда очередную бессонную ночь ты проводишь в клубе, пьяный или обдолбанный, ты не думаешь ни о чем. Не нужно планировать будущее, принимать решения, от которых зависит вся твоя дальнейшая жизнь, задавать самому себе неудобные вопросы. Не думать, раствориться, не существовать. Сейчас ощущения были похожими, хотя он вряд ли мог напиться с одного стакана. — Слушай, а куда мы идем? — в какой-то момент Глеб как будто очнулся — когда получил удар по лбу какой-то большой веткой. Приглядевшись, он заметил, что это никакая не ветка — а маленькая фигурка, сплетенная из палочек или соломы. — Это че еще за хуйня? — А ты их раньше не видел? Это куколки. Человечки, — Гриша опустился на землю, чтобы перевести дух — оказалось, что они кружат по лесу уже довольно давно. После ларька, наверное, не туда свернули, и вот уже пару часов как ходят по кругу, не могут вернуться на поле с грядками или в сад. За это время солнце успело скатиться со своего пика и сейчас стремительно уходило вниз. — Нет. Что это? — Глеб тоже опустился на пол — ноги у него подкосились, когда он осознал, как долго они кружат по лесу без цели, без смысла — минус время из жизни. Он эти часы даже не помнит, где они были и что делали, куда ходили и как умудрились заблудиться. — Не знаю, но… — Гриша тяжело вздохнул, отвинчивая бутылку с самогоном. — Такие штуки повсюду — особенно их много вокруг лагеря. Они нам по дороге попадались, когда мы в «Корзинку» шли. Глеб подумал, что он, наверное, заметил бы их, если бы не пялился на Славу все время — и смотрел, и думал только о нем. Если бы они по дороге встретили ведьму или чудовище, он бы тоже вряд ли заметил. — Если их много возле лагеря, значит мы практически к лагерю пришли? — спросил Глеб, задумчиво разглядывая куколок, которые висели на деревьях. — Не факт, — Гриша сделал глоток из бутылки. — Кажется, мы рядом с шоссе. Этот шум, его ни с чем не перепутаешь. Мы проебались с тобой пиздец. — Зачем ты пьешь? — Глеб попытался отнять у него бутылку. — Нам пизда. Что мы скажем в лагере? — Нам в любом случае пизда, так хоть выпьем, — Гриша отдал бутылку ему. — Выпей, она вроде энергию дает, а она нам еще понадобится. Идти далеко и долго, а мы толком не жравши. — Мы обратно заблудимся, — Глеб все-таки хлебнул с опаской — слишком страшной показалась ему мысль, что им придется в этом стремном лесу ночевать, захотелось прогнать этот страх привычным методом — алкоголем. — Не, теперь уже никак — пойдем вдоль шоссе и к лагерю выйдем. Надо только понять в какую сторону, — отмахнулся Гриша и легко на ноги вскочил. Судя по всему, энергии в нем действительно прибавилось. Шли они действительно долго — до самого вечера. Огненный солнечный диск закатился за верхушки деревьев, небо погасло, лес стал еще более мрачным и негостеприимным, наполнился странными звуками и таинственными шорохами. Но им двоим море было по колено — они шли себе да шли. Выпитое вроде как действительно пошло на пользу (не считая того, что из-за выпитого за обедом, они плутали где-то несколько часов), и они всё же добрались до территории лагеря. Спрятали бутылки — места выбирал Гриша, который уверял, что знает где лучше прятать, чтобы потом легче было найти. Дойдя до озера, быстро умылись и вымыли руки в воде, которая почему-то оказалось ледяной — ничуть не нагрелась за целый день жарищи. До них доносились знакомые звуки лагеря: крики со спортивной площадки, всплески со стороны бассейна, музыка, команды вожатых. В воздухе веяло запахом костра и едой с кухни — сейчас она казалась даже аппетитной. Правда ужин они безнадежно проебали — время уже близилось к отбою. Но сейчас Глеба волновало нечто совершенно другое — он сразу же свернул в сторону, едва они добрались, чудом никем не замеченные, до их отряда. — Эй, ты куда? — окликнул его Гриша. — Нам надо вообще-то хотя бы вожатому показаться… Что мы живы и все такое. Думаю, у нас с тобой будут пиздецки большие проблемы. — Я сейчас, — бросил Глеб, не поворачиваясь и продолжая идти. — Я вернусь. Я скоро. И бодро зашагал к соседнему домику. — Где Слава? — громко произнес он, остановившись на пороге комнаты. Быстро окинув ее взглядом, он сразу понял, что Славы тут нет, если он не прячется, конечно, где-нибудь под кроватью. — Вы вернулись? Как? — спросил кто-то из пацанов. Групка, которая расположилась в углу, играла в карты, и все удивленно уставились на всклокоченного, уставшего Глеба, у которого вид, должно быть, был безумный. — Где Слава? — повторил он вопрос еще чуть громче. — Михайлов? — переспросил один. — Он вроде как ушёл с остальными. — Куда? Можно конкретнее? — Глеб переступил с ноги на ногу в нетерпении — ему хотелось быстрее найти его, пока решительность не отступила. Он так старался донести эту решительность и не расплескать — хотя разумнее было бы наоборот дождаться, когда туман опьянения развеется, чтобы не натворить очевидных глупостей. Хотя он, может быть, хотел этих глупостей и целенаправленно к ним шел. Может, ему нужен был лишь предлог, чтобы его подтолкнули — остальное он сам сделает. — Там, в конце лагеря… У разрушенной стены. Туда вроде пришли девчонки из деревни. Он с ними. — В смысле? — переспросил Глеб. — Ну там, где стена разрушена, это в самом конце, нужно через все домики пройти и мимо администрации… — Да я знаю где это, — раздраженно перебил Глеб. — Я не об этом. Он развернулся и вышел, даже дверь за собой не прикрыл. Ему было так важно успеть, и он боялся признаться себе в том, что боится того, что может увидеть. Запыхавшись, он подбежал к стене — еще издали увидел, что с десяток пацанов буквально ее облепили. Увидел и Славу, который сидел на самом верху, скрестив ноги и направив пристальное внимание на другую сторону, к лесу. Подойдя ближе, Глеб различил разговоры, визги, мат и смешки — на той стороне явно раздавались женские голоса. На самом верху кто-то разместил бутылку — самого дешевого пива, такое Глеб видел в поселковой палатке — и теперь ее по очереди крутили, а затем те, на кого указывало, залезали на верхушку стены и, перегнувшими через неё, целовались с девчонкой, на которую указало горлышко. Слава сидел вроде бы в стороне, наблюдая за всем и посмеиваясь, но не было совершенно никакой уверенности в том, что он не участвовал в этой вакханалии минутой раньше. Глеб решительно подошел к нему и окликнул. Резко обернувшись, Слава увидел его и чуть пошатнулся от удивления. — Ты…? Вы уже вернулись? Сами? Что вам сказал вожатый? — проговорил он, с тревогой вглядываясь в его лицо. — Куда вы вообще исчезли? — Мне надо с тобой поговорить, — Глеб бросил взгляд на веселящуюся компашку, а на Славу даже не взглянул. — Срочно. Сейчас. Слезай отсюда. — Эээ, ну ладно, — Слава перебросил ноги на сторону лагерной территории и соскочил вниз, оказавшись совсем рядом с Глебом. — Куда ты хотел пойти? Куда? Глеб не продумал этот момент. Знал только, что должен увести его отсюда, срочно. Как можно скорее. Подальше от этой компашки, от заливистого смеха подпивших девушек, который доносился из-за стены. Оглядевшись, Глеб решительно направился назад, по той дороге, которой пришел, и увлек за собой Славу — коснулся пальцами его руки, теплой кожи на сгибе локтя. Заметил, как Слава немного поежился, потому что пальцы у Глеба были еще холодные от озерной воды, но послушно пошел с ним. — Куда мы? Куда мы идем? — попытался притормозить Слава, когда они прошли вдоль стены минут десять в полном молчании. Сначала он пытался Глеба разговорить, спрашивал о том, как им удалось свинтить с повинности на грядках, куда они ходили, где были, как вернулись в лагерь и вообще старался как-то поддержать разговор, но Глеб был молчалив, собран и почти ничего не говорил, отвечал односложно. Нервно крутил в кармане пачку сигарет и говорил себе, что должен просто отдать ее Славе и уйти, но уже знал, что не сможет. Что не просто так он ведет Славу подальше, вглубь леса, прислушиваясь к тому, как отдаляются голоса, чувствуя, как по коже от волнения бегут мурашки. — Не, я серьезно, — Слава остановился как вкопанный, не получив ответа на очередной свой вопрос. — Куда мы идем? Далеко же… Нас могут искать. Ты что-то хотел сказать мне или …? — Ты когда туда шел, — Глеб махнул в сторону, откуда они пришли, где творился деревенский разврат, — тебя совсем не интересовало, что это далеко. Тебя не волновало, что вас могут хватиться в лагере, что вас будут искать. Тебя, по ходу, совсем ничего не волновало. — Там пока все заняты вашими поисками, тебя и Гриши, — хмыкнул Слава. — Вы двое навели суеты, когда съебались. Глеб ничего не ответил — молчал, уставившись на его губы, изогнутые в усмешке. Постепенно усмешка эта начала таять, исчезать — Слава сначала перестал улыбаться, потом насторожился от затянувшейся, напряженной паузы и этого прямого взгляда, затем и вовсе нахмурился. — Что? — спросил он, сведя брови. — Да что такое-то? Не получив ответа, он переспросил: — Что вообще происходит? Ты начинаешь меня пугать. Вы че, пили? Глеб наклонился резко, порывисто, коснулся пальцами его плеча и прижался к губам. Не так, как прошлой ночью, совсем не так — теперь с жаром, желанием, осознанно. Подошел совсем близко, прижался — когда почувствовал, что Слава не сопротивляется, что он только в первую секунду чуть подался назад от неожиданности, а потом застыл, замер. Не отстранялся, но и не двигался — даже когда рука Глеба переместилась с его плеча сначала на шею, а потом коснулась щеки. Сам Глеб в этот момент окончательно потерял ощущение реальности — земля ушла у него из-под ног, голова закружилась. Как первый обжигающий глоток того самого убойного самогона, как ответ разом на все вопросы, которые мучили его, не давали спокойно жить и толкали искать правды в тусовках, наркотиках и алкоголе. То, что случилось дальше, ощущалось как удар в солнечное сплетение — под плотно прижатыми веками замелькали вспышки, сильный жар охватил все тело волной, потому что Слава чуть приподнялся на цыпочки, положил руку ему на талию, чтобы сохранить равновесие, и ответил на поцелуй. Сначала Глеб решил, что ему показалось — настолько робким был этот ответ. Но почти сразу же понял — точно нет, не показалось. Губы Славы действительно дрогнули, приоткрылись и снова сомкнулись, целуя его верхнюю. Сердце забилось, затрепетало отчаянно как пойманная птица. Хотелось сгрести Славу в свои объятия, прижать к себе со всей силы, чтобы узнать, как в это мгновение бьется его сердце, ощутить эти толчки и жар сквозь тонкую футболку. Решимости Глеба, правда, хватило лишь на то, чтобы поцеловать в ответ. Но в ту секунду, когда губы Славы податливо приоткрылись, чтобы впустить язык, который до этого лишь мимолетно скользил по его губам, возле них раздался хруст, словно сломалась ветка. Так близко, что Глеб подумал, что увидит кого-нибудь прямо рядом с ними, когда откроет глаза. Он отшатнулся, огляделся испуганно. Никого нет. Лицо горело, колени дрожали. Опустив глаза, он увидел, что все еще держит вторую руку на запястье Славы и сразу же ее убрал. В этот момент похожий хруст повторился у него за спиной. Глеб резко повернул голову, но снова никого не обнаружил. В ту же секунду, почувствовав сильнейшее смятение, он почти бросился бежать. Заставил себя сбавить скорость, чтобы это не выглядело как трусливый побег, но вообще-то это именно он и был. Мысль о том, что кто-то мог их увидеть, заставило впасть в лютую панику. Пожар в его теле был мгновенно погашен ледяным ужасом, который погнал его прочь. Безумие собственного поступка ужаснуло Глеба. Он и не заметил, как в считанные секунды добрался до лагеря, до домика их отряда — ни разу не оглянулся, ни замедлил шаг. Боялся, что Слава пойдет за ним, догонит — и… Что случится потом, Глеб не предполагал — слишком страшно думать о том, как Слава отреагирует на эту совершенно дикую выходку, поэтому лучше не думать и не представлять. Его порыв не получится списать ни на алкогольное опьянение, ни на простое любопытство — слишком много в нем было пыла и эмоций, который Глеб все это время держал в себе. Он шел к этому долго — сейчас ему казалось, что вся его жизнь была лишь прелюдией к этому поцелую. Он тут же начал лихорадочно прикидывал в голове разные варианты отмаз, отбрасывая одну за одной, потому что все они выглядели неубедительно. Он представлял, что скажет Славе, как это объяснит, и колени начинали поддрагивать при мысли, что ему придется хоть слово сказать тому, кого он только что целовал с таким жаром. Не дойдя до домика, он свернул к умывальникам — подошел, резко выкрутил вензель на полную. Ледяная вода хлынула в ржавую раковину, а Глеб засунул голову и подставил под струю. Волосы мгновенно намокли, как и шея, и лицо, а по спине поползли потоки воды, запуская табун мурашек. Зажмурившись, Глеб ждал, когда его отпустит — потому что по ощущением было как сильный приход, но легче не становилось. Он даже не чувствовал холода и еще долго бы так голову держал, если бы не услышал, как его окликнули. Это был вожатый — и голос его, и тон, не предвещал ничего хорошего. Но Глебу было по большому счету наплевать — он был бы только рад, если бы его закрыли нахуй в карцере до конца смены, чтобы со Славой больше вообще не пересекаться, но наказание, которое выбрали для них оказалось на удивление мягким. Мягким, но пиздецки унизительным — они с Гришей должны будут всю неделю дежурить во всех комнатах, то есть делать всю грязную работу. И полы мыть, и менять постели, и выносить мусор, и делать еще кучу всякой хуйни. Глеб, когда услышал приговор, даже побледнел — так низко его жизнь еще не опускала. У них в школе не было дежурств, дома убирались специально обученные люди, на выездах с командой они жили в хороших гостиницах, где за ними разбросанные носки подбирали горничные. Он даже кровать стелить не умел, ему вечно здесь на обходах замечания делали — одеяло сложено кое-как, покрывало лежит криво. Встретившись взглядом с Гришей, он понял, что и тот охуел. Оправившись от первого шока, Гриша попытался спорить, просил как-то по-другому наказать, но вожатый был неумолим и, кажется, был рад, что придумал как поставить неуправляемого Ляхова на место. — А я ему бутылку самогона пообещал, чтобы он не говорил директору, — с горечью прошептал Гриша Глебу, когда они остались одни. — Сука, пидор ебаный, блять, это конченный пиздец… Глеб молча направился вслед за вожатым — его покоробило ругательство, которое напомнило ему о том, что случилось нечто гораздо более худшее, чем унизительное наказание. Он сделал то, что хуже всего, и никак не мог оправдать свой поступок. Только тем, что он буквально сошел с ума, потерял рассудок. Или тем, что в ебаном самогоне странной бабки были какие-то совсем уж дурманящие травы. — Вот сука, блять, — еще раз выругался Гриша и сплюнул на землю. От этого ему не стало легче — в груди горела досада на то, что все обернулось так по-дурацки. Не стоило им этот самогон пить, надо было дотерпеть и дождаться правильного момента, а теперь из-за одного прокола они будут как лохи за всеми мусор выгребать. Жизнь показалось Гришей до боли жестокой и несправедливой. Он не пошел с Глебом за вожатым, а устремился к домику, желая переждать острую фазу возмущения и все хорошенько обдумать. Ему не хотелось еще больше ухудшить свое положение — ведь мог же вожатый в ответ на неподчинение и отказ назначить ему две недели дежурства, а не одну, или три, но Гришу от души воротило прогибаться. Он сам уже какой год саботировал дни своего дежурства — заставлял кого-нибудь угрозами или силой дежурить за него, и только дежурство в столовке не игнорировал, потому что там можно было что-нибудь спереть. А тут что — одно унижение и мусор. Гриша зашел в комнату и, игнорируя удивление и вопросы, которые сыпались на него со всех сторон, молча прошел к своей койке и лег ничком, уткнувшись лицом в подушку. — Он что, плачет? — вякнул кто-то очень тихо в другом конце комнаты. — Я сейчас встану, и ты сам у меня заплачешь, мудила, умоешься кровавыми слезами, — процедил Гриша, но голову не поднял. Ему нужно было побыть несколько минут наедине с собой, в тишине и темноте закрытых глаз. Прошло совсем немного времени прежде, чем он уловил движение возле себя, а самое главное — тот самый запах. Он всегда был чувствителен к таким вещам, всегда обращал внимание — в сексуальном влечении для него большую роль играли именно естественные, природные феромоны, тот самый запах кожи или волос, который у каждого человека свой, и сейчас он сразу же понял, кто находится рядом с ним. Это было одновременно и ответ на вопрос почему Артем его так зацепил — что-то на глубинном, химическом уровне влекло к нему. Гриша вдохнул глубже, представив, какого было бы, если бы он мог уткнуться ему в шею или зарыться в волосы, но одновременно с этим напомнил себе, что он вообще-то пиздецки обижен и ничего общего с Артемом больше не хочет иметь. Тот сосался на дискотеке с телками — да, сам Гриша тоже сосался, но это совсем другое. Если бы у него был выбор, он бы предпочел поцеловаться с ним, с Артемом, но тот даже шанса ему не дал, а вместо этого предложил идиотское соревнование. Даже сейчас Гриша чувствовал, как внутри у него поднимается раздражение, когда он думает об этом. Он и забыл о том, что, когда только пришел, успел сунуть Артему под подушку эту конфету на палочке, которую спиздил. Он взял ее, подталкиваемый одновременно и желанием с издевкой предложить ему «пососать» и желанием сделать приятно, потому что он помнил, как Артем обмолвился, что ему хочется сладкого. Пиццы хочется, а потом он ещё сказал про сладкое. Пиццы было взять неоткуда, да и денег не было на неё, но что-то ему принести хотелось. И сейчас он слышал, как Артем сел на кровать, вытянулся на ней, потом раздался шорох фантика и короткий вздох удивления. — Вы чего так поздно вернулись? Где вы были? Ходили куда? — спросил Артем, разглядывая обнаруженную конфету. Гриша наблюдал за ним через прикрытые ресницы, через упавшие на лицо волосы. Видно было плохо, только очертания, но он все равно смотрел. Смотрел и все его вопросы демонстративно игнорил. — Вас с ног сбились искать на этом поле с картошкой, — продолжил Артем, который, видимо, не терял надежды на диалог. — Хотели вас там подождать, потом думали, что вы утонули в озере. Гриша, не отрываясь, смотрел на то, как Артем, развернув конфету, засунул ее себе в рот и начал медленно облизывать. Ему хотелось рассмотреть получше, но он не решался пошевелиться. Спустя минуту таких наблюдений до него дошло, что Артем делает это демонстративно, нарочито — облизывает, посасывает, водит по губам. Пока, к сожалению, ебучую конфету, а не его, Гришин, хуй, который у него от такого зрелища мгновенно встал. — Говорят, вы были в деревне, — продолжил Артем и причмокнул губами, обхватив ими леденец. — Говорят, вы оттуда кое-что принесли. — Мало ли что говорят пиздаболы, — Гриша не выдержал, привстал. — И хватит так конфету лизать. Я не выдерживаю. Я не железный. — А ты, случайно, не знаешь, как она ко мне под подушку попала? — спросил Артем, невинно хлопая глазками. — В душе, блять, не ебу, — ответил Гриша подчеркнуто резко. Он рассчитывал, что Артем найдет ее позже, перед сном, и уж точно не рассчитывал, что, обнаружив, тот будет ее демонстративно и вызывающе обсасывать. Хорошо, что напротив них на кроватях никого нет. Плохо, что они не одни сейчас. Были бы наедине, Гриша бы точно дал выход своим давним фантазиям. И нашел бы для этого порочного рта занятие поинтереснее, а конфету покрупнее. — А ты случайно не хочешь покурить травы? — выпалил он, сев на кровати. От удивления Артем приоткрыл рот, задумался, продолжая поигрывать чупачупсом, доводя этим Гришу до состояния чайника на плите — еще чуть-чуть и закипит. — У тебя есть что ли? — протянул Артем недоверчиво. — Да. У меня есть. Хочешь? — Сейчас? — Ну да. А чего тянуть-то? Скоро отбой, вожатый все равно не заметит, сразу ляжем спать, — Гриша поднялся на ноги и начал переминаться возле кровати Артема, желая, чтобы тот уже решился побыстрее. До того, как в комнату заявится вожатый, чтобы отправить его на какие-нибудь позорные работы, до того, как всем станет известно о том наказании, которые ему приготовили. Тем более, он вынужден был признаться себе, что за целый день соскучился по Артёму, а в крови у него все еще играл проклятый самогон, делая его гораздо более заведенным и смелым. — Пошли. Я просто не очень хорошо ее спрятал, боюсь, что могут случайно найти. — Ладно, — Артем встал медленно — конфета у него была во рту и двусмысленно оттопыривала щеку. — А еще кого-нибудь позовем? Глеба? Славика? — Вот еще, — Гриша решительно направился к выходу. — Сейчас не до того. И он вылетел из комнаты с бешено колотящимся сердцем, надеясь, что Артем последует за ним. Глеб развешивал тяжеленное, мокрое постельное белье уже битый час — это ему так казалось, на самом деле от силы минут десять. Первое задание ему дали сразу же — забрать в прачечной стирку, дотащить до сушилки и развесить. Он еле-еле доволок его до отдельно стоящего здания недалеко от их отряда и с огромным трудом допер корзину до верха — чтобы попасть в сушилку, нужно подняться по ржавой, расшатанной лестнице. Комнатка была маленькой, очень темной и душной, от висящих на веревках вещей поднимался пар. Освободив веревки возле двери, Глеб начал с чертыханиями и проклятиями, которые он бубнил себе под нос, развешивать. Увлекшись, он не услышал осторожные шаги, которые раздались на лестнице, поэтому появление Славы стало для него полной неожиданностью. Обернувшись на звук открываемой двери, Глеб оцепенел с мокрой наволочкой в руках, увидев застывшего на пороге Славу, который находился в не меньшей растерянности, чем он сам. В попытках сохранить самообладание, Глеб отвел глаза и продолжил доставать из корзины белье и торопливо развешивать. В комнате и так было очень жарко из-за обилия горячих труб, но сейчас в ней, как показалось Глебу, температура еще подскочила. «Только не говори ничего про поцелуй, только не говори ничего, не говори…» — молил Глеб про себя, в ужасе дожидаясь минуты, когда молчащий Слава откроет рот. Но надежды его, разумеется, были напрасными. Неловко кашлянув, Слава опустил голову и тихо проговорил: — Глеб, я… Насчет этого… Насчет того… — он мялся, пытаясь подобрать слова. — Я хотел сказать, что… Он оглянулся на закрытую за его спиной дверь, на которую он опирался — руки он тоже держал за спиной, удерживая замок или ручку. Глеб не смотрел на него, но догадывался, что Слава сейчас смущается и краснеет, и рассчитывал, что он не решится продолжать. Но он собрался с силами, еще раз тяжело вздохнул, поправил волосы и продолжил: — Там… Там никого не было, если что. Я посмотрел. Я все вокруг обошел, там никто не прятался. То, что мы услышали… Этот хруст, эти шорохи… Скорее всего животные или типа… — он с трудом перевел дыхание и снова нервно волосы поправил. — То есть я хотел сказать, чтобы ты не думал, что… Чтобы ты не переживал. Нас никто не видел. Никто не видел, как… В общем, там никого не было. Только мы с тобой. — Как ты меня нашел здесь? — бросил Глеб. — В смысле? — Слава неприятно поразил его грубый тон. — Ну как ты узнал, что я здесь? Ты следил за мной или что? — Я просто спросил у пацанов из твоего отряда, они видели куда ты пошел… С корзинкой, — Слава опустил глаза, а у самого Глеба сердце сжалось — он не хотел говорить так, он хотел сказать совсем не это. Но иначе не мог — сейчас случившееся казалось страшной ошибкой, и он думал только о том, что должен объявить об этом раньше, чем сам Слава об этом объявит. Потому что ну что Слава может сейчас ему сказать? Что-то типа «ничего не имею против, чувак, но это не по моей части» или «ты, конечно, классный и всё такое, но как друг». Или «не делай так никогда больше, я не хочу тебя обидеть, но это пиздец». Какое-то время Глеб еще развешивал белье, прикидывая про себя варианты и делая вид, что он не замечает жавшегося у двери Славу, но, осознав, что он не уходит, бросил высокомерно: — Ты что-то еще хотел? — Нет. То есть… То есть да! — на секунду заколебавшись, Слава собрался с силами и продолжил: — Я хотел сказать, что и здесь тоже никого нет. Совсем никого и нам… Никто не помешает. Я, если что, дверь держу. И я… Я не скажу никому, и мы можем… Ты можешь… То есть мы можем… Глеб был уже не в состоянии продолжать развешивать ебаные простыни — так у него руки дрожали. Он сразу понял на что Слава довольно толсто намекает, но поверить своим ушам не мог. Он ожидал чего угодно, но не этого. Комната вдруг стало еще более маленькой, сжалась до размеров обувной коробки, и они стали еще ближе в этой жаркой темноте и тесноте. В красноватом свете от единственной лампы высоко под потолком лицо Славы казалось бледным, а взгляд решительным — что могло быть проще, чем вот сейчас подойти к нему и поцеловать? Глеб подошел, сохраняя между ними достаточное расстояние, и сделал то, что посчитал правильным. — Это ошибка, — произнес он твердо. — Это совсем не то, что ты подумал. Считай, что я тебя так разыграл. И никогда больше не вспоминай об этом. И мне не напоминай тоже. — Но… — Слава смотрел на него снизу вверх с таким видом, словно Глеб только что сказал, что деда Мороза не существует. — Но ты же… Ты сам… Ты поцеловал меня! — Просто забудь об этом и все, — Глеб хотел, чтобы его голос был твердым, но он все равно дрожал. — Ничего не было. — Было! Ты меня поцеловал, мне это, блять, не приснилось, — повторил Слава упрямо — в глазах непонимание и растерянность. Ресницами своими густыми хлопает, в лице отчаянная решимость. Он подался навстречу Глебу, но тот его маневр предугадал — отшатнулся сразу же, чтобы Слава не успел приблизиться к нему, не успел поцеловать. — Не надо, — прошептал Глеб — он и не заметил, как перешел на шепот. — Даже не вздумай. Не нужно этого. Не нужно ни тебе, ни мне. Он покачал головой, а сам, уставившись в эти большие, блестящие глаза, еле удерживался от того, чтобы самому с поцелуями не накинуться. Покрыть поцелуями не только эти губы, но и четкую линию скул, и щеки с волнительным румянцем, и висок, скрытый за ниспадающими волосами, и нежную, теплую шею. И дурманящие травы в самогоне тут были уже не при чем — Глеб до боли стискивал зубы, чтобы сдержать себя. — Ладно… — прошептал Слава, отводя взгляд. — Я понял. Хорошо… Он сказал это, но, видимо, пораженный таким резким отказом, не мог сдвинуться с места, а Глеб в свою очередь не мог от него взгляд оторвать. В голове тысяча мыслей — начиная от тех, что их поцелуй был ошибкой и заканчивая теми, что ошибкой были его слова. И неизвестно чем дело бы кончилось, если бы за дверью не раздались шаги. Дверь сначала не поддалась, зато потом распахнулась с такой силой, что Слава влетел в Глеба, прямо в его объятия. — А вы чего тут делаете оба? За травкой тоже пришли? — спросил Гриша, заглядывая. — Нет, — про травку Глеб и думать забыл. Он и не знал, где Гриша её спрятал. — Мы тут… Просто… Белье вот развешиваем. Слава не стал поддерживать легенду — он высвободился из кольца рук (Глеб обнял его, но только лишь для того, чтобы придержать, потому что его чуть с ног этой дверью не сшибло) и молча выбежал на лестницу, не обернувшись, на Глеба даже не взглянув. Но Глеб успел заметить, что у Славы на лице застыла вековая обида. Он понял, что Слава больше никогда и ни за что в жизни к нему не подойдет. А этот взгляд маленького, потерянного котенка теперь будет все время Глеба преследовать. Также он знал, что хотел бы поступить иначе, да вот только смелости не хватило. На тот единственный, первый шаг хватило, а на последствия нет. Глеб тоже выскочил следом, выбежал на лестницу, да только Славы там уже не было. Огляделся — его не было нигде. А между тем вожатые уже начали собирать свои отряды на ночевку. Прикрыв за Глебом дверь, Гриша украдкой проверил замок — не закрывается. Скорее всего это сделали специально, чтобы в комнате никто не мог запереться изнутри — разумно в целях безопасности, но сильно рушило Гришины планы. Он немного расстроился, но решил не сдаваться — времени у него было в обрез перед отбоем, так что действовать надо было быстро. Прошел в самый дальний угол комнаты, увлекая Артема за собой. Засунул самокрутку в рот, чиркнул зажигалкой и, глубоко затянувшись, выпустил целое облако дыма. Он не знал, какой именно от трав будет эффект, и сейчас пытался быстренько распробовать. Гриша делал затяжки, а Артем наблюдал за ним, ожидая, когда он передаст ему сигарету. Но Гриша не торопился, а, когда Артем попытался перехватить самокрутку, отвел руку. — Ну дай мне, — попросил Артем, с горящими глазами наблюдая за огоньком, мелькающим в темноте. — Когда ты мне дашь? — Когда ты мне дашь, скажи лучше? — буркнул Гриша себе под нос. — Что? — Что? — Гриша медленно выпустил дым в сторону Артема так, чтобы он окутал его плотно. Тут даже самому курить не обязательно — в маленькой, душной комнатке, в самом углу, в красноватом свете одинокой лампы, сама атмосфера дурманила, кружила голову, наполняло ее всякими неприличными мыслями о том, что здесь им никто не помешает, не спугнет, и они могут заниматься чем угодно. — Хочешь? — прошептал Гриша, вглядываясь в силуэт стоящего рядом парня, окутанного сероватым дымом. — Конечно, — Артем улыбнулся, глаза его блеснули в темноте. — Иначе бы я сюда не пошел. «Логично, — подумал Гриша про себя. — Тогда хуй ли ты всю дорогу ломаешься?» Он приблизился к Артему, взял его за подбородок — движения его были плавными, чтобы ненароком не спугнуть — коснулся большим пальцем пухлой нижней губы и слегка на нее надавил. Но Артема было уже не спугнуть — он был как по кайфом, под гипнозом, заворожённый, слегка заведенный. Он послушно открыл рот и прикрыл глаза — Грише казалось, что он может уловить и его учащенное дыхание, и биение сердце здесь, в тишине, которую нарушал только приглушенный шум труб. Они словно оказались на другой планете, где возможно все, где никто Гришу не остановит. Он наклонил голову и начал медленно выпускать тонкой струйкой дым прямо в приокрытый ротик. Артем подался ему навстречу, сократил расстояние между ними вдвойне. Вдыхал этот дым жадно и весь трепетал — Гриша улавливал этот трепет, стоя рядом с ним. Он мог бы приблизиться еще, мог бы прижаться, чтобы прочувствовать эту дрожь, чтобы она передалась и ему. Но сильнейшим напряжением воли ему удавалось держать себя на грани. У него был хороший помощник — обида, и, чтобы не сорваться, Гриша снова вспомнил то, как Артем обжимался с девочками прямо у него на глазах, желая, как ему казалось, осознанно сделать ему больно. И у него получилось. И Гришу это взбесило даже больше, чем сам факт такого поведения Артема. Он совсем не ожидал, что его это настолько заденет. Все эти мысли пронеслись у него в голове, когда он заметил, что Артем снова подался навстречу и тянется к его губам. От осознания того, что парень хочет его поцеловать, Гришу бросило в жар до кончиков пальцев. Но, вместо того, чтобы прикоснуться к губам, которые он так жаждал, в тот момент, когда они оказались от него в считанных миллиметрах, он наклонил голову чуть ниже — к шее. Для Артема это был настолько неожиданный жест, что у него даже стон вырвался — тихий, приглушенный, но такой чувственный. И Гриша сразу же повторил — прижался к нежной ямочке на шее, сбоку, туда, где лежали кончики светлых волос. Пальцами убрал их осторожно и снова впился — горячо, напористо, вызвав этим уже гораздо более громкий стон. — Тебе нравится? — прошептал Гриша, снова и снова жадно касаясь губами шеи. — Нравится? Скажи, что да. — Ммм, да, — Артем сначала замялся, но Гриша своими действиями вырвал это признание. Да и глупо было бы сейчас что-то отрицать — Артем трепетал, с готовностью подставляя под поцелуи шею, и ему явно хотелось большего. Одних поцелуев недостаточно — а между тем Гриша даже не прикоснулся к нему ни разу, не обнял. Одной рукой держался о стену, во второй держал сигарету. Его дыхание обжигало кожу, и Артем, не в силах дольше держать себя в руках, то ли проскулил, то ли простонал жалобно: — Нравится… — Тогда попроси, — но Грише этого было уже мало, он вошел во вкус. — Если ты хочешь больше. Вот это Артему уже не понравилось — он застонал протестующе и попытался отстраниться, даже повернулся, чтобы уйти, но не тут-то было. Гриша положил ему руки на бедра и с силой притянул к себе. Руки его тут же скользнули под майку, мельком прошлись по груди и животу. — Проси, — шепнул он, прижавшись губами к уху. — Скажи, что хочешь этого. Попроси меня продолжать. Артем задышал шумно и обиженно, дернулся было, но тут же сам подался назад, впечатался в тело Гриши, ощутил его жар, который действовал парализующе. Застыл, чувствуя как чужие руки по-хозяйски шарятся под майкой. Гриша прижался губами к шее, провел по горячей коже языком, и опустил руки ниже. Потянул за шнурок, скользнул туда, сжал крепко стоящий член. Всего несколько движений хватило — Гриша почувствовал это и остановился. Ровно тогда, когда Артем был уже готов, когда его потрясывало в крепких объятиях, когда он прогибался под горячими поцелуями, подставляя шею, когда стонал, особо не скрываясь, Гриша остановился. Вытащил руку у него из штанов, отстранился. Резинку спортивок поправил, одернул майку. Артем приоткрыл глаза — словно очнулся от полусна или горячечного бреда, и уставился на стену перед собой. Она расплывалась, и он вынужден был опереться об нее, чтобы удержаться на ногах. — В следующий раз, — прошептал Гриша, чуть наклонив голову, — будешь лучше просить. Просить, как послушная сучка. — Следующего раза, — отрезал Артем, судорожно затягивая шнурки на брюках, — не будет! Он хотел, чтобы это прозвучало твердо, а не разочарованно-жалобно, но вышло именно так. Отвел глаза, уткнувшись в стену, не желая встречаться с Гришей взглядом. Но тот и не собирался заглядывать ему в глаза — шлепнул его по заднице, крепко всей пятерней сжал и направился к выходу легким шагом. «Будет, — подумал Гриша про себя. — И намного раньше, чем ты думаешь».