Новые надежды

Острое чувство похмельного сожаления накрыло Глеба с первыми же лучами солнца. Оно было ему хорошо знакомо. Так бывало уже ни раз — под воздействием алкоголя и веществ он расслаблялся, становился смелее, раскованнее, мог позволить себе то, что на трезвую голову не позволял. С его так называемыми друзьями-собутыльниками они творили всякое. Гоняли бухими и угашенными на тачках, пару раз их разбили, разок угнали. Снимали дома и квартиры для тусовок и разносили их в хлам. Устраивали замесы с чужими компаниями в клубах, разбивали кальяны и чьи-то носы. Наутро частенько становилось стыдно, но, кажется, стыдно было только Глебу одному. Остальные напротив — смаковали детали, делились подробностями, выкладывали фото и видео репортажи в соцсети. Глеб делал все тоже, что и они — но только потому, что так было «правильно». Так было принято в их кругу. Было много вещей, за которые ему стыдно — но ни разу, даже в полном угаре, он не решался на то, на что решился вчера. Часто думал об этом, втайне желал. Но ни разу себе не позволил. Глеб уже давно понял про себя, что он не такой, как остальные его приятели — ему не доставляло удовольствие общество раскованных телочек, которых они цепляли в клубах и потом катали на тачках до утра, он не чувствовал к ним не малейшего интереса. Зато другой интерес проявлялся в нем все ярче с каждым прожитым днем. Врать себе не было смысла, но все равно хотелось сбежать от странных мыслей и желаний. Жаль, что из собственной головы сбежать нельзя — разве что ненадолго, под препаратами. Закрывшись в отдельной комнате или запершись в туалете наедине с порошком в самый разгар развесёлой тусы, Глеб мог надолго залипать в телефоне. Были моменты, когда ему хотелось оборвать свое отшельничество и решиться наконец — пусть даже на одноразовый секс с малознакомым парнем. Может так даже лучше — просто сделать это и разойтись, не видеть друг друга и не знать. Удобно со всех сторон — если что-то пойдет не так, не понравится, они просто разбегутся и никогда больше друг друга не увидят. Ну а если понравится — Глеб не собирался это продолжать. Не хотел втягиваться. Не желал и в самом деле становиться таким. Сам себе говорил, что он один только раз попробует и поймет, что это не его. Или попробует, поймет что его, но продолжать не станет. Или продолжит, но только с незнакомцами из «тиндера». Но на самом деле ему хотелось другого: чувств, отношений, привязанности, симпатии, первой тревожной улыбки, первого трепетного поцелуя. Медленное сближение, взгляды украдкой, разговор. Узнать другого человека, и чтобы при виде его улыбки в животе порхали те самые чертовы бабочки. В общем ему хотелось вполне нормальных вещей — всего того, чем живут люди его возраста, когда встречают первую любовь. Нормальных, не считая того, что всего этого ему хотелось с парнем, а этого для себя он допустить не мог. Противоречия изматывали его душу, одиночество становилось невыносимым, друзья обзаводились девушками, а он все еще не мог позволить себе желаемого. Алкоголя и наркотиков в его жизни становилось все больше, смысла в ней все меньше, глубокий личностный кризис утягивал на дно. Летом, после окончания школы, вечеринки перетекали одна в другую, он уже почти не бывал трезв. Напившись, Глеб вступал в анонимную переписку с парнями, а на утро его тошнило не столько от похмелья, сколько от десятка однотипных вопросов про размер его члена и предполагаемую роль в сексе, и он решительно удалял приложение для знакомств. До следующей серьезной попойки, которая обычно случалась почти сразу же. Сейчас его не тошнило от воспоминаний о прошедшей ночи — напротив, когда в голове всплывали их фразы, то, что они говорили друг другу, и то, что друг другу делали, Глеб чувствовал, как ему снова становится тяжело дышать. И он бы наслаждался этими мыслями, если бы не острое чувство вины и страха. Он хорошо помнил, что вчера ему казалось, что его грудную клетку разрывает — так сильно стучало сердце, а сегодня, прямо сейчас, лежа в постели, он ощущал вдобавок ко всему странную эйфорию. Это и волнение, и приподнятость, и легкость, словно его тело сейчас воспарит к самому потолку. Никогда еще Глеб не испытывал ничего подобного. «Это, наверное, и есть те самые бабочки», — подумал он с ужасом, зарываясь в подушку. С ужасом, потому что тут же тяжелой волной навалилась тревога — как теперь объяснить всё это самому себе? Что дальше будет происходить между ними? Глеб отчаянно заворочался на своей скрипучей койке. Те чувства, которых он втайне желал, только еще больше осложнили его и без того нелегкую жизнь. Когда утром вожатый объявил им, что сегодня из домика они не выйдут — за ночные купания их решили наказать путём изоляции от всего лагеря — Глеб даже обрадовался. Он так и не решил, как ему вести себя со Славой. И хоть где-то в глубине души он до безумия хотел его увидеть, всё-таки с облегчением вздохнул от того, что их объяснение откладывается на неопределенный срок. Гриша же от этой новости впал в неподдельное отчаяние. Ему было жизненно необходимо выбраться из домика хотя бы на пять минут. Он не сомневался, что ему и пяти минут хватит, чтобы закончить вчерашнее, потому что, к его величайшему сожалению, вчера им это так и не удалось. Вернее, еще хуже. Он успел выполнить свою часть сделки, а вот Артем уже нет. Увлекшись, они не заметили, что вопли и крики за стеной стихли, что явно свидетельствовало о том, что лагерных уже угомонили прибежавшие на выручку вожатым охранники. Отловленных мокрых беглецов согнали по комнатам, начали пересчитывать, обнаружили недостачу и бросились искать недостающих. Гриша был счастлив только с того, что их не застукали в самый горячий момент их свидания — когда он стоял на коленях, обхватив чужой член губами, но в целом был ужасно разочарован. Его собственный член так и остался необслуженным, и его от этой вселенской несправедливости просто на части разрывало. А Артему хоть бы что — конечно, ведь это не у него в низу живота ноет от неудовлетворенного желания, которое так и норовит выплеснуться. Особенно сейчас, когда они рядом, когда Гриша может просунуть руку под одеяло на соседнюю койку, на которой расположился уворачивающийся от его прикосновений Артем. Он пытается отпихнуть Гришу, но уже совершенно не всерьёз. Как бы он ни пытался, он бы не смог сейчас скрыть своего приподнятого настроения. Глаза его сияют, а при взгляде на Гришу буквально искрятся, да и все между ними вспыхивает и искрит так, что электричества хватило бы на целый лагерь. — Дай только добраться, — шипел на него Гриша, — до твоего рта, и он у тебя еще неделю не закроется. Он схватил его за бедро под одеялом — возможно, слишком сильно, возможно, даже больно, резко дернул на себя, и в ответ получил не менее резкий пинок. Артем смеялся, ничуть не напуганный его угрозами, отбивался только для вида, чтобы Гриша совсем уж не наглел. Чтобы не потерял контроль над своим либидо прямо в переполненной чужаками комнате, чтобы не залез к нему под одеяло прямо сейчас. Он и так пытался провернуть подобное полночи. Достаточно было и того, что теперь их кровати стояли едва ли не вплотную друг к другу — теперь, чтобы прикоснуться к нему, Грише достаточно было протянуть руку. На, теперь казавшиеся смешными, его пошлые угрозы Артем даже не отвечал. Мысленно он еще проживал то, что произошло ночью, и попытки переключиться на что-либо в настоящий момент были совершенно бессмысленны. Он улыбался, потягивался, как сытый, довольный кот, почти не слушал, что болтает Гриша, и думал только о том, что все, что случилось, было по-настоящему прекрасным. Прекрасным, но при этом нереальным совершенно — как будто во сне. Он и подумать не мог еще буквально вчера, что Гриша согласится на такое, что это случится так скоро и неожиданно. Смотрел прямо сейчас на него и не верил. Вспоминал, прокручивал заново все в голове — вплоть до того момента, когда они вынуждены были, схватив шмотки, лезть в полуголом виде через крохотное окошко в душевой и бежать, что есть силы, через лес к домикам, на ходу одеваясь. От этого ему снова становилось смешно, он смеялся, но тут же его бросало в жар от прикосновений Гриши, от его неоступного взгляда, от его наглых рук. Артем то краснел, то бледнел, и, если быть до конца честным, ему и самому уже хотелось выбраться из домика для того, чтобы остаться с Гришей наедине и выполнить свои условия договора. Когда он думал об этом, у него пересыхало в горле, но желание было все же сильнее, чем страх, тем более, он правда хотел отблагодарить Гришу, чтобы тому было не обидно. Ведь свою часть уговора тот выполнил на отлично. Ну или Артему так показалось, потому что он очень сильно был возбужден и очень сильно этого хотел. Один раз их все же на улицу вывели — строем они дошагали до умывальников, где им выделили пятнадцать минут, чтобы они могли привести себя в порядок. Краем глаза Глеб увидел, что и соседний отряд вывели в это же самое время — сонные, лохматые, они жмурились на солнце и тихо переговаривались между собой. Глеб успел отвести взгляд, до того, как споткнулся им о Славу. Заранее он так и не решил, как ему нужно вести себя. И, когда момент встречи настал, он непроизвольно внутренне сжался. Он совершенно не был к нему готов. Отвёл глаза в сторону, отвернулся, распрямил плечи и, изобразив привычное равнодушно-высокомерное лицо, продолжил идти вместе с остальными, хотя в голове у него творился пиздец. Глеб дождался своей очереди, подошёл к раковине и начал умываться, продолжая чувствовать на себе взгляд Славы, но так и не нашел в себе смелости поднять глаза. Даже когда Слава отделился от своего отряда и пошёл в его сторону, рискуя отхватить пиздов от и без того разозлённых вожатых. Он подошел так близко, насколько смог, и встал у дерева так, чтобы Глебу его было хорошо видно. Даже подавал ему какие-то знаки — бесполезно. Закончив с умыванием, Глеб накинул на плечо полотенце, развернулся и быстро пошёл в сторону отряда. — Пошли сейчас, — шепнул Гриша Артёму на ухо и потянул его за руку в сторону леса. — Пойдем! — Ты охуел, Гриш, — Артем постучал зубной щёткой около виска. — Нас после вчерашнего за ещё один побег просто расстреляют. — Да ладно тебе, пошли, хуй ли ссышь, — Гриша подтолкнул его уже настойчивее, прижался совсем близко. — Мы быстренько. Раз и готово. — Даже не думай, — Артем вывернулся, проскользнул под его рукой и отошёл на безопасное расстояние. — Сейчас я никуда не пойду. Это точно. Гриша проскрежетал зубами, отвернулся и исчез за зданием туалета, туда, где располагалась импровизированная курилка. Он надеялся у кого-нибудь стрельнуть и сильно обрадовался, увидев там Славу. Тот молча протянул ему сигарету, дал прикурить, а озабоченный своими проблемами Гриша не сразу заметил его мрачный настрой. — Может вылазку какую-нибудь опять устроим, а? — задумчиво предложил Гриша. — В «Корзинку» сбегаем? Или может в деревню смотаемся на днях? Или попробуем ещё разок ту бутылку в лесу поискать? М? Что думаешь? Или лучше «Зарницу» подождём и там побухаем? Он отчаянно силился придумать стопудовый способ остаться с Артемом наедине. Слава докурил до фильтра с отрешённым видом и, нахмурившись, пожал плечами. — Без меня. — Чего это вдруг? — удивился Гриша. Он словно очнулся от своих мыслей и с подозрением оглядел друга, отметив про себя и его потерянный взгляд, и грустные глаза. — Ничего, — Слава мотнул головой и откинул окурок. — Без меня просто. — Ясно, — на автомате ответил Гриша, хотя ему было не ясно нихуя. — А, да. Забыл кое-что, — Слава тормознул на углу, шагнул обратно. — Кофта его. Вот. Возьми. Передашь тогда. — Чья кофта? — Гриша взял из рук Славы олимпийку защитного цвета — часть их униформы, которую они надевали под вечер или в холодные дни, которую тот резким движением сдернул с себя. Ему показалось странным, что Слава в принципе в такую жару на себя олимпийку напялил, но решил, что его сейчас лучше ни о чем не спрашивать. — Глеба, — бросил Слава и снова пошёл вперёд. — Я её вчера одел случайно. А он мою. Так что пусть отдаст короче. То есть передаст. Через тебя. Скажешь ему? — Может сам скажешь? — предложил Гриша. — Нет, уж лучше ты передай, — ответил Слава и побежал лесочком к своему отряду. Зайдя в комнату, Гриша, не глядя, кинул кофту на кровать Глеба, которая располагалась первой у входа, и попал прямо ему в лицо. — Тебе Михайлов передал, — бросил Гриша, проходя к своей койке. — Сказал, ты вчера забрал его кофту. — Наверное, перепутали возле бассейна, — промямлил Глеб в оправдание. Он вспомнил, как они вчера впопыхах одевались, когда вылезли из воды — мокрые, возбужденные, дрожащие от нетерпения, и готов был сам этой кофтой с головой прикрыться, лишь бы никто не заметил его смущения. Но, посмотрев на Гришу, он убедился, что тому совершенно фиолетово на то, каким именно образом они со Славой обменялись кофтами — Гриша уже вступил в оживленный диалог с Артемом — и немного выдохнул. Потом огляделся вокруг — каждый занимался своим делом, большинство, завершив утренние процедуры, корпели над сочинением, которое им дали писать в качестве наказания, кто-то болтался без дела по комнате, кто-то пиздел между собой. На него никто не обращал внимания. Перевернувшись на живот, Глеб достал из прикроватной тумбочки вторую кофту, положил рядом с собой. Удивительно, что он ещё вчера не заметил подмены — она была на пару размеров меньше и, конечно же, носила на себе чужой аромат: леса, дыма, скошенной травы, сигарет и его волос. Теперь стало ясно почему ночью Глебу казалось, что Слава так же близко к нему, как несколько часов назад, когда они целовались за курилкой. Затылком он почувствовал как задвигался, замаячил на заднем фоне Гриша — он заходил туда-сюда нервно по комнате, несколько раз высунулся в коридор, высматривая вожатого. Увидев, что тот стоит в полуметре от их комнаты и разговаривает с другим вожатым, тяжело вздохнул и не решился выскочить. — Давай я ему передам, — предложил Гриша и, схватив кофту, рванул её на себя. — Вот ещё, — возмутился Глеб. Он успел ухватить за край кофту и теперь тянул ее обратно. — Я сам и передам. При чем тут ты, собственно? — Потому что он просил меня забрать и передать ему, так что… — Гриша кофту не отпускал — обещание есть обещание, надо выполнять. — Я сам передам, чего такого? — Может он не хотел, чтобы ты передавал, — ляпнул Гриша. — Не зря же просил меня. Может ты обидел его или просто заебал. Он вспомнил, каким расстроенным был Слава, как наотрез отказался сам что-то Глебу передавать, и понял, что, скорее всего, они вчера поцапались. Решил про себя, что Глеб в очередной раз ляпнул какую-то хуйню. А сам Глеб в этот же самый момент понял, что Слава действительно мог обидеться. Не только мог, но и, скорее всего, так и было — трудно не обидеться на игнор, особенно после вчерашних горячих обещаний и заверений. Глеб замер, чувствуя неприятный холодок, но олимпийку из рук не выпустил. — И все-таки я сам передам, — сказал он твердо. — Мне ещё надо поговорить с ним. Уверен, если бы мы лично поговорили, он бы точно обижаться не стал. Увидев воинственно-решительное выражение лица Глеба, который был настроен кофту ни за что из рук не выпускать, Гриша сдался. — Разбирайтесь сами, — заявил он. — Ебитесь как хотите. Похуй вообще. И направился к своей койке. — Вряд ли получится прямо сейчас свалить, — сказал он Артёму тихо, усаживаясь на кровать. — Не выйдет. Гад дежурит под окнами, — Гриша кивнул в сторону распахнутого окна с колышущимися прозрачными занавесками, за которыми виднелась фигура охранника. — Второй гад на веранде пасётся. Окружили. — Не переживай, — ответил Артем с улыбкой и сам, придвинувшись на край кровати, наклонился к Грише близко-близко. — Давай попробуем сегодня ночью. — Прям здесь? — переспросил Гриша, чувствуя, что теряет голову, когда кончики волос Артема касаются его щеки, а губы оказываются совсем близко от мочки уха. — Нет, конечно, — усмехнулся Артем. — Попробуем съебаться в лес. Или ещё лучше на озеро. Гриша посмотрел на часы, висящие над входом в комнату. До момента, когда они смогут оказаться наедине ещё невыносимо долго, но ждать намного легче, если точно знаешь, что оно стоит того. Стоит любого ожидания. — Ладно, — произнёс он, умиротворённо сложив руки на груди. — Может, нас все-таки выпустят сегодня из ебаной комнаты, и мы сможем пораньше свалить. Сам он не сильно в это верил — в лагере было распространено такое наказание. Бывало, что целый отряд запирали и на два-три дня — невозможность даже выйти на улицу в жаркий летний день и навязчивая близость соседей по комнате превращало наказание в реальную пытку. Из заточения лагерные выходили обычно уже сильно присмиревшими. Так и случилось — до самого вечера их продержали в комнате, потом объявили ранний отбой. Еду принесли один раз: сразу и обед, и ужин, выпускали только по одному в туалет в сопровождении воспитателя, в общем, жестили. Время в запертой душной комнате тянулось невыносимо долго, а дополнительных сложностей прибавляло необходимость писать сочинения и прочитать определённое количество глав скучной книжонки из школьной программы. Глебу, который и книжки эти уже в своё время прочитал, и сочинение написал легко и быстро, было особенно муторно. Но рой мыслей в голове не давал скучать. Он был рад этой паузе, этой возможности подумать. Наступил вечер, тени, которые бросали на дощатый пол растущие за окном деревья, росли и темнели, пока не покрыли его весь. К ним больше никто не заходил — еду принесли и унесли, выполненные задания забрали, сводили их маленькими группками в душ отдельно от остальных отрядов, привели обратно, заперли дверь. От духоты и скуки все постепенно начали засыпать. Вырубился даже Гриша, который вообще-то считал минуты. Но лежать было так расслаблено и кайфово — с того момента, когда на комнату опустились сумерки, они с Артемом могли свободно касаться друг друга под одеялом. И здесь именно Артём инициатором выступил — он так нежно и успокаивающе поглаживал, что Гриша растёкся лужей от растаявшего мороженого и задремал. Артёму даже пришлось его будить. — Ты собираешься выбираться отсюда или нет? — прошептал он, наклонившись к его голове. — А? Что? Я? Конечно, — очнулся Гриша. — Сейчас пойдем. Хотя… Может тут мне отсосать попробуешь? Остальные-то всё равно спят. А на улице темно, холодно… Комары. Артём даже комментировать это не стал — молча покачал головой и откинул одеяло. Под ним они оба были одетые — сразу легли так, чтобы не пришлось тратить драгоценные минуты на сборы. — Я первый пойду, — прошептал Гриша, перекидывая ноги на улицу через подоконник. — Если всё чисто, подам тебе знак. Если нет, то… Меня одного загребут по крайней мере. Не дождавшись ответа, он спрыгнул и стремглав помчался к лесу, который начинался прямо за зданием туалета, параллельно подглядывая по сторонам. Охраны поблизости не было, вожатых тоже. Несмотря на поздний час, не было даже намёка на ночную прохладу — в воздухе словно висела испарина, было тяжело дышать, кожа под одеждой моментально покрылась потом. За пару минут Гриша успел запыхаться. Пробегая мимо соседнего отряда, он вдруг уловил какие-то звуки, но прислушиваться не стал — ему сейчас было не до этого. На секунду промелькнула мысль, что неплохо было бы разыграть соседей — раз они не спят, то резкий стук в окно определённо сделал бы им нервы. Гриша даже усмехнулся, представив как они бы пересрали, задёргались, кто-нибудь точно бы вскрикнул. Здесь, в этом лагере, нервы всегда на пределе, плюс им самим в окна стучали ни раз и ни два — по крайней мере, иначе никак нельзя было объяснить странные звуки, которые раздавались ночью, когда все обычно уже спят. Добежав до ближайших кустов, Гриша повернулся и махнул рукой — давай, мол, путь открыт. Пока Артем до него добирался, Гриша пристально мониторил территорию — ему до сих пор не верилось, что они не наткнулась ни на одного надзирателя. Очевидно, что за подростками в этом лагере приглядывали из рук вон плохо, и за это то они его и любили. В новой смене порядки ужесточились, но стальная хватка не продлилось достаточно долго — вожатые и сами устали от неё. В тот момент, когда Гриша готов был принять Артема в свои широко раскрытые объятия, он увидел кое-что за его спиной. Окно, ведущее в спальню одной из комнат соседнего отряда, распахнулась, и на подоконнике показался некто, завёрнутый в белую простыню. Он спрыгнул на землю, за ним следом ещё один и ещё. Вскоре на улице оказалась целая комната, но поток из окна не прекращался. Те, кто спрыгнули первыми, начали свой путь к их отряду, прямо к окну из которого Артем с Гришей только что вылезли. Они подметили, что оно приоткрыто, и решили начать с него. Гриша стиснул зубы от досады. Прямо на его глазах на его отряд намеревались напасть, а он стоял здесь и все видел. Быстро прикинул в голове, что мог бы действовать на опережение, поднять шум, разбудить ребят в других комнатах. Он мог бы сделать это. А ещё он мог бы просто взять Артема за руку и увести. Он стоял прямо, не отводя взгляд от бесшумно двигающихся фигур. Его руки лежали на чужих предплечьях, и он крепко сжал их, когда Артем попытался повернуться, чтобы посмотреть куда это Гриша так таращится. — Что это? — тихо спросил он, когда все-таки увидел эту странную картину. — Нам лучше вернуться? Или уйти? — Уйти, конечно, — ответил Гриша, кусая губы. Внутри у него всё полыхало от злости. Их отряду будет нанесено страшное оскорбление. Они, старшаки, подвергнуться нападению младшего отряда. Такое смывается только кровью. У них же тут есть какие-никакие законы и внутренние понятия. Малые ахуели вкрай. Это нельзя будет так оставить. С другой стороны, успокаивал себя Гриша, подобные вылазки были и будут всегда. Это негласная традиция лагеря, и много лет администрация ничего не может с этим поделать. И у его отряда ещё будет время для мести. Гриша взял Артема за руку и потянул в гущу леса за собой. Ускорил шаг, стараясь не думать о правильности своего решения, не взвешивать на внутренних моральных весах личную жизнь и честь лагерного отряда. — Нахуя они к нам в окно полезли? Наших отпиздят, да? — Артем попытался притормозить, потом и вовсе остановился, одёрнул Гришу, который продолжал уверенно пилить через лесополосу. — Давай вернёмся? Их надо предупредить, — прошептал он, когда Гриша нехотя повернулся. — Мы им ничем уже не поможем, — рявкнул Гриша. — Послушай! Артем прислушался — со стороны лагеря летели крики, мат и звон стёкла. — Пойдём, — Гриша схватил его за руку и потянул. — Ещё никто от этого не умер. Это даже весело. Я сам в подобном участвовал. Это даже прикольно. — Да уж, очень прикольно быть отпизженным во сне, — пробубнил Артем. — Да никого там пиздить не будут, — отмахнулся Гриша с недовольным видом. — Ну только если чуть-чуть. На самом деле традиция эта была довольно жёсткая. И раньше, когда такие вылазки случались достаточно часто, в комнате на каждую ночь назначался дежурный, который не спал и караулил. Гриша и спальное место по старой памяти выбрал подальше от окон и двери — обычно больше всех доставалось именно тем, кто под окнами или возле двери спал. — Все с ними будет в порядке. Это шутки такие в лагере, это нормально, — повторил Гриша уже спокойнее. Они добежали до озера, и теперь оба старались отдышаться, стоя рядом, напротив друг друга. Водная гладь казалась почти чёрной от того, что совсем чёрным было небо — Луна спряталась за тучами, звёзды были далёкими и тусклыми. — Заебись шуточки, — буркнул Артем. Он пытался унять дрожь, которая охватила вдруг все его тело — то ли от сильного волнения, то ли от росы, которой было покрыто всё вокруг. Он поёжился, повел плечами, огляделся. Ему нужно было убедиться, что вокруг никого нет, чтобы чувствовать себя хотя бы на четверть спокойно. — Забей, — Гриша не смотрел ему в глаза, предпочитая разглядывать его тело. — Не думай о них. Подумай обо мне лучше. О нас с тобой. — Мы точно одни здесь? — переспросил Артем, снова оглядываясь. — Я не хочу, чтобы нас застукали… — Думаешь я этого хочу? — усмехнулся Гриша нервно. — Конечно, здесь никого нет. Но на всякий случай замер, прислушиваясь. Сбежать из лагеря этой ночью действительно могли не только они. На самом деле, это очень часто практиковалось всеми отрядами. Гриша вылез из-под веток плакучей ивы, куда они заныкались, и огляделся. Было тихо, как на кладбище. Даже из птиц не пел никто. И сверчки не жужжали. Так тихо, что даже странно. Тревожно от этой тишины на душе. Забив на нелепую тревожность, которая всколыхнулась вдруг в сердце, Гриша вернулся под дерево, где его ждал Артем — ветки опускались почти до самой земли, прикрывая их таким образом от всех. Со стороны лагеря их было точно не видно, только со стороны озёра. Но там, конечно, никого — только стеклянная гладь, за которым темнеет ещё более густой, чем на этой стороне, страшный лес. — Никого, — сказал Гриша, подходя почти вплотную. Он снова перешёл на шёпот, хотя тут их было некому услышать. Шагнул ещё ближе, провел ладонями по обнаженным рукам, потом обнял за талию, к себе придвинул. Хотел ещё что-то сказать, но во рту пересохло — тогда решил молча действовать. Положил руку Артёму на щеку, наклонился и поцеловал коротко. Отстранился, посмотрел на него и поцеловал ещё и ещё раз. — Все нормально? — спросил он, когда убедился, что Артем немного расслабился от такой неожиданный нежности. — Ага. Нормально. Вроде бы, — Артем успел подумать о том, что нет ничего нормального в том, что они сейчас здесь и в том, чем они собирались заняться. Но потом Гриша дотронулся до его шеи губами, опалив своим дыханием, и больше он уже не думал ни о чем. Застонал негромко и подался чуть вперёд. Чужие губы, скользнув вверх по шее, коснулись щеки и, наконец, утянули его в поцелуй. Артем приоткрыл губы и этот поцелуй с готовностью принял. Гриша придерживал его за затылок, время от времени пропуская волосы между пальцами, и Артем чувствовал, что руки у него немного дрожат. Потом они уже целовались торопливо, даже как-то судорожно. Прижимались ближе, потому что от озера веяло не холодом, а каким-то уже льдом. Даже в объятиях друг друга они не могли согреться, хотя пожар нетерпеливой страсти изнутри их просто сжирал. Рука Артема оказалась сначала сверху на штанах, на чужом стояке, потом пошла вверх медленно. Он задрал майку и наклонился, чтобы поцеловать. Покрыв быстрыми поцелуями грудь и живот, он опустился ниже. Чтобы было удобнее, встал на колени, прямо на влажную росы траву и землю. Напоследок бросил взгляд на Гришу, но не увидел его лица в темноте. Почувствовал только, как Гриша взял его одной рукой за подбородок, а вторую положил на голову и аккуратно убрал ниспадающую на глаза чёлку. Артем очень старался. Дышал громко и тяжело, менял ритм послушно, когда Гриша его рукой слегка направлял, время от времени останавливался, чтобы передохнуть, сделать глоток воздуха или дать волю своему негромкому стону. Гриша сначала смотрел вниз, наблюдал за тем, как медленно покачивается внизу белокурая голова — вверх-вниз, чуть притормозил, облизал и взял очень глубоко снова — но почти сразу понял, что лучше бы ему на что-нибудь отвлечься, если он не хочет кончить меньше, чем через минуту. Откинув голову, он прикрыл глаза, стараясь думать о чем-нибудь неприятном, но это совсем не помогало. На ум совершенно ничего не лезло, от эмоций горло перехватывало. Тогда Гриша открыл глаза. Ровно на середине озёра была лодка. Минуту назад ее там не было, Гриша готов был поклясться, а сейчас вот она — так близко, что Гриша может разглядеть ее потертую обшивку и подгнившее дерево. Рассмотреть тех, кто внутри, уже не так легко. Некто в чёрных одеждах и возможно в чёрных капюшонах копошатся в лодке, что-то делают, но что именно — непонятно. Вдруг нечто темное отделилось от основной массы, с трудом перевалилось за борт и совершенно беззвучно кануло в воду. Нечто продолговатое и длинное, явно тяжёлое. Подозрительно напоминающее человеческое тело, упакованное в чёрную пленку, в которую обычно в фильмах заворачивают труп. — Ай, — Гриша немного оттянул Артема за волосы назад. — Поосторожнее там с зубами. — Ладно, — Артем провёл несколько раз губами по стволу нарочито аккуратно, потом отстранился сам. — Вот так? Или… — скользнул снова уже чуть быстрее, поднял голову. — Вот так вот? — Да как угодно тебе, — прошипел Гриша. — Только продолжай. Артем продолжил, а Гриша снова поднял глаза. Лодки там уже не было. Гриша пошарил глазами, поискал и вздрогнул — теперь она была гораздо ближе. Расстояние, которое она не смогла бы преодолеть за такой короткий срок. Ну только если бы у неё был мотор. А его у неё явно не было. Те, кто только что выбросили предположительно тело за борт, сейчас приближались к берегу. Прямо к ним. Тревожность, которая до этого беспокоила Гришу, развеялась, как туман над озером. На ее место пришёл самый настоящий страх — первобытный, животный. Такой Гриша чувствовал только в самых опасных заварушках, самых жестоких драках. Страх, который говорит тебе — бей или беги, скрывайся. И сейчас, когда им предстояло столкнуться с чем-то неизведанным, мозг подсказывал, что лучше склониться ко второму варианту. Снова перед Гришей возникла дилемма, едва ли не сложнее первой. Он мог бы закрыть глаза на приближающуюся к лагерю неведомую хуйню хотя бы на минуту — ему бы хватило, чтоб кончить. Или… Он остановил Артема. Именно это ему подсказал сделать инстинкт. — Что, тебе не нравится? Я могу попробовать по-другому как-то… — он задрал голову вверх, в недоумении глядя на Гришу. — Нам лучше уйти сейчас, — прошептал он, торопливо натягивая штаны. — Поверь мне. Ему уже казалось, что он слышит, как волокут по песчаному дну берега эту лодку, как что-то приближается к ним неуклонно, неотвратимо. — Пошли, — Гриша одним сильным рывком поставил Артема на ноги. — Валим скорее отсюда. — Что-то случилось? — спросил в недоумении Артем. Он смотрел на то, как горят в темноте глаза Гриши, и не мог понять, что же он сделал такого, что тот так переменился. — Случилось! — бросил он, скривившись. Ему не хотелось признаваться, что он испугался, но в то же время понимал, что сьебывать надо максимально быстро, пока нечто до них не добралось. Кроме того, надо предупредить лагерь. Но сразу же осекся. Куда идти, к кому обращаться? К вожатым, которые ненавидят его и, разумеется, посчитают это очередной его хуевой шуткой? — Здесь кто-то есть, — прошептал он растерявшемуся Артёму. — Мне ужасно не хотелось тебя прерывать, но… В этот момент стало светло. Настолько, что они смогли увидеть лица друг друга, и Артёму тоже передалась паника, которая у Гриши отчётливо отпечаталась. На противоположном берегу, там, где находилась деревня, загорелись костры. Вдруг сразу и много. Они выстроились вдоль берега как по линейке. — Пошли, — Гриша схватил Артема за руку и потащил за собой. Продираясь через ветки низко растущих деревьев и бьющую по голым рукам траву, они ни разу не обернулись до самого лагеря. Если в начале у Гриши мелькнула мысль о том, чтобы рассказать всё вожатым, то, когда он оказался у домиков, её как ветром сдуло. Они — последние люди в лагере, у которых можно попросить помощи. Он знал это и раньше, но убедился в этом сейчас, когда увидел во что вылился ночной налёт младшего отряда. Вожатые, не разбираясь кто прав, кто виноват, вывели оба отряда на улицу, и заставили отжиматься прямо на мокрой траве. Людьми была усыпана вся лужайка между домиками, а вожатые неспешно прогуливались между нестройными рядами и со злостью отсчитывали. Счёт перевалил за сотню, но вожатые не угоманивались. Они как будто задались целью обесточить подопечных, чтоб у них на всякие глупости просто не осталось сил. Вряд ли вожатые решатся ещё раз запереть их по комнатам на целый день — они поняли свою ошибку и поменяли тактику. — А теперь — приседания, — объявили они мстительно. Многие из подопечных уже лежали лицом в траве без сил, но, подгоняемые охраной, которых тут же набежало человек пять, нехотя поднялись. У некоторых на лице были видны следы борьбы, зубной пасты, а кое у кого даже кровь. И абсолютно каждый был по уши измазан в пыли и грязи. Простыни, в которых завернулся второй отряд, валялись тут же при них на земле. Гриша с Артемом подобрались ближе и смогли незаметно присоединиться ко всем. Встали в самую дальнюю линию и стали отжиматься со всеми. Скорее всего, их отсутствия никто не заметил — на этот раз им повезло, если так можно сказать, учитывая что несчастный Гриша в итоге так и не кончил. Но его сейчас занимали совершенно другие мысли. Он думал над тем, что же произошло в той лодке на озере, почему вдруг одновременно по всему берегу загорелись костры, а самое главное — могут ли они здесь, в лагере, теперь чувствовать себя в безопасности или им следует опасаться? То и дело Гриша оглядывался, ожидая в любую минуту увидеть как из темноты леса, который окружал лагерь, выйдут те страшные тени в капюшонах, или, может быть, вдруг совсем рядом загорятся костры. — Чего ты? — спросил запыхавшийся Тёма между отжиманиями. — Что с тобой случилось? Гриша только головой помогал. Он не собирался делиться своими страхами ни с кем, но особенно с Артемом. — Ну как хочешь, — обиделся тот. Не подозревая истинную причину странного поведения Гриши, Артем, конечно, приписал всё себе. Решил, что это он сделал что-то не так, что он послушал причиной, и очень сильно расстроился. Виду не подал, но буквально до слез. Очень к месту как раз ливанул дождь. Можно было бы и поплакать, но Артем только разозлился. Он чувствовал себя не то, что использованным — может, только в какой-то степени, а скорее кинутым. Было похоже, что Гриша опять втянул его в сомнительные игры, иначе никак нельзя было объяснить его поведение. То, что на противоположном берегу загорелись костры — так и хуй с ними. Как это могло Грише, который все уши прожужжал ему о том, как сильно ему хочется остаться с ним наедине, помешать? Здесь точно что-то нечисто, но Артем, глядя на то, какое непроницаемое стало у Гриши лицо, решил, что не будет в этом разбираться. Достаточно унижений. Через несколько секунд стало ясно, что это не просто дождь, а целый нахуй ливень, который может устроить настоящий потоп. Пацаны приседали, а потом снова до потери пульса отжимались уже по щиколотку в воде — почва будто отказывалась принимать влагу. Площадка между домиками превратилась в одну большую лужу, в которой барахтались несчастные. — Может хватит? — взмолился кто-то из толпы. — Хватит будет, когда я скажу! — зло ухмыльнулся вожатый старших. Какое-то время они ещё поиздевались, но скоро им самим надоело мокнуть, и они скомандовали разойтись по домам. — А душ? — раздались возмущённые возгласы. — Зачем? Под дождём и помылись, — поржали вожатые между собой. Им совсем не хотелось тащить всю эту слабоуправляемую толпу и ждать, пока они приведут себя в нормальный вид. Ничего, подождут до утра, не переломятся. Глеб зашёл в общую комнату, сел, вернее, сполз куда-то на пол возле своей кровати, обхватил колени руками. Одежда намокла и облепила тело, кроссовки были насквозь и в грязи, с волос стекала вода. Его потрясывало от того, что в этой комнате недавно случилось, и он пытался прийти в себя так, чтобы не словить паничку. Все произошло слишком быстро и совершенно внезапно — когда все в комнате, кроме Глеба, уже видели десятый сон, три окна с грохотом одновременно распахнулись, и через них с диким воем запрыгнуло десяток фигур, замотанные в простыни. Глеб не успел даже испугаться как следует, больше ахуел. Он лежал, оцепенев, вжавшись в подушку, наблюдая за тем, как пришельцы с воплями и улюлюканьем прыгают с кровати на кровать прямо по спящим. Тут двое из них объединились и повалили одну из кроватей, а пацана, свалившегося с неё на пол, начали пиздить ногами. Они начали с кроватей, стоявших вдоль окон, но очень скоро должны были перекинуться на остальных. Эффект неожиданности сделал своё дело — заспанные хозяева комнаты были деморализованы слаженными действиями и не могли собраться и дать отпор. Один за одним они оказывались на полу, беспомощно отбивались, прикрывая голову и лицо. Глеб понимал, что сейчас придут и за ним, но сделать ничего не мог — из комнаты точно не убежишь, дверь заперта надежно, ее не выбить. Он чувствовал себя загнанным в угол, как мышь. Вдруг один из чужаков отделился от остальных и направился прямо к Глебу. Тот инстинктивно поджал ноги, вцепился в одеяло и подался назад, вжавшись в стену. Он приготовился отбиваться, четко решив про себя, что даст максимальный отпор. — Тихо, — из темноты, из накрученных простыней, послышался знакомый голос. Глеб, который занес руку, тут же ее опустил. — Давай под кровать, — прошептал Слава. — Прячься. Только быстро. Он начал спихивать Глеба, подталкивать к краю. Глеб в первую секунду дернулся, но почти сразу же притормозил. — Не, — прошептал он. — Это как-то в крысу. — Хочешь по ебалу получить? — хмыкнул Слава. — Ну смотри. По ебалу получать не хотелось, но хотелось сыграть в благородство перед Славой. И стало уже совершенно не страшно. Глеб хотел ему еще что-то сказать, отдать, в конце концов, кофту, но Слава уже свалил, растворился среди мельтешащих по комнате белых фигур, которые раскидывали туалетку. Трое держали одного на полу и размазывали ему по древней лагерной традиции по лицу зубную пасту. Крики, вопли и трехэтажный мат раздавались, кажется, на весь лагерь. Скоро все должно было закончиться. Такой шум и мертвого разбудит, не то что спящих вожатых. Увидев, что теперь направились к нему, Глеб спокойно принял то, что настала его очередь и приготовился драться. У него и так было значительное преимущество — в отличии от остальных он не спал, а думал о Славе. А то, что Слава сейчас беспокоился о нем (иначе он не попытался бы облегчить его участь), определенно придало ему дополнительных сил. Он покажет на что он способен — он не собирается бежать или прятаться. Вступив в драку с одним, Глеб очень скоро все-таки оказался на полу вместе с остальными, потому что к первому на выручку подбежали друзья, увидев, что Глеб одерживает верх. В итоге Глебу тоже пришлось прикрываться и уворачиваться, надеясь на то, что хотя бы его ребра и лицо останутся относительно целыми.

***

Суббота — это родительский день, и в честь этого события их выпустили из комнаты. Вожатые, может, и хотели бы продержать их взаперти до конца смены, особенно, после очередной выходки с массовой дракой, но это было, увы, невозможно. С утра, после душа, их начали группками водить в специальное помещение на первом этаже администрации, где каждому выдавался его мобильный телефон строго максимум на час. Комната была маленькая, розетки располагались низко, поэтому Глеб сел прямо на пол. Увидев, как экран загорелся, он не чувствовал ни острого желания узнать последние новости всех своих друганов, ни потребности поскорее позвонить родителям. Он был совершенно разбит после жуткой ночи, ноги болели от бесконечных приседаний, руки от отжиманий, дышать все еще было тяжело из-за отбитых ребер, но душу грела чужая олимпийка, которую он надел, несмотря на жару. Довольно долго он так и сидел, глядя как на экране загораются сообщения в мессенджерах от его многочисленных приятелей, и думал о том, что ему обязательно нужно спросить, какой у Славы инст. Здесь ему впервые пришла в голову мысль о том, что он не хотел бы потерять его, когда настанет это «после», когда их выпустят из тюрьмы. И эта мысль показалась ему совершенно органичной и правильно. Тут же он подумал о том, что Слава тоже увидит его инсту, а значит надо срочно почистить страничку, привести ее в нормальный вид, убрать все лишнее, фальшивое, наносное. Пока он занимался этим, ему позвонила мать. Голос у нее был крайне встревоженный. — Что ты там ешь? Как спишь? Как себя чувствуешь? — закидала она его вопросами. — Почему не звонишь? Глеб задумался. — Тебе ответить правду или …? — Говори как есть, — ответила женщина сердито. — Ем тюремную баланду. Сплю как придется. Ни рук, ни ног не чувствую, — ответил Глеб честно. — Хочу сейчас до обеда сходить к медсестре, чтоб она проверила не сломаны ли у меня рёбра. Ах, да, подожди… Сегодня же суббота, поэтому нет никакой гребаной медсестры! Ничего, подожду до понедельника. Если доживу, конечно. Ответом ему было крайне напряжённое молчание. Глебу было слышно как мать тяжело дышит и вздыхает нервно. Он был уверен, что где-то там на заднем плане маячит отец, и что они с матерью переглядываются между собой, решая как им лучше поступить. — Ну вот, — нарушил молчание Глеб. — Я вроде все сказал. Как у вас дела там? — Ты не хочешь, чтобы мы приехали? Не будешь просить забрать тебя оттуда? — не выдержала женщина. Хочет ли он, чтобы его забрали? Спросили бы они это в первые пару дней. А потом… Он уже свыкся что ли. Но было не только смирение. Были вещи, которые ему тут нравились, хоть ему и не хотелось в этом признаваться. Каждый день спорт — он начал приходить в форму, дыхалка кое-как восстановилась. Нравилось, что здесь не было наркотиков — ему самому его тяга в последнее время стала напрягать. Он чувствовал, что меняется. Что возвращается к себе прежнему. И страшно было вновь оказаться в тех условиях, где употребление считалось нормой. Он даже не ответил ни на одно сообщение от «друзей», которые были обеспокоены его пропажей. Впрочем, они писали только первые дни, а потом забили, решив, что его отправили в рехаб. Но все это не было главной причиной. Через тусклое окно комнатки, служившей переговорной, Глеб увидел, как Слава вместе со своим отрядом проходит мимо, и почувствовал непреодолимую потребность с ним поговорить. Сейчас — кто знает, когда ещё выпадет шанс? — Не, просить я не буду, — произнёс Глеб в трубку. — Ещё вопросы есть? В трубке молчали. — Ну ладно, пока тогда, — попрощавшись, Глеб нажал отбой вызова и без сожаления сдал свой телефон обратно надзирателю. — Привет, — запыхавшийся Глеб догнал второй отряд уже у самой реки, куда их погнали стирать их вываленные ночью в грязи простыни. Слава поднял голову и уставился на Глеба удивленно. Остальные тоже повернулись и оглядели Глеба с подозрением и неприязнью — они теперь каждую минуту ожидали, когда им прилетит ответка от старшего отряда. — Мы можем отойти? Я хотел отдать тебе кое-что, — произнёс Глеб с вызовом. — Кофту мою отдать хочешь? Так отдавай, — Слава встал и протянул руку. Его товарищи, убедившись, что Глеб не подготовил подставы и не несёт никакой угрозы, вернулись к стирке. — Хотелось бы в другом месте это сделать, — ответил Глеб. — А чем тебя это место не устраивает? — Слава продолжал стоять с вытянутой рукой, задрав голову. Глеб стоял, возвышаясь над ним, на пригорке — в этом месте к реке был довольно крутой спуск. — Когда я просил тебя подойти, ты меня игнорил, — добавил Слава с обидой. — Теперь я уже никуда не пойду. — Да хорош тебе выебываться, я поговорить с тобой хочу, — произнёс Глеб совсем тихо, одними губами. — Я знаю, что не прав, что поступил хуево. Просто дай мне объяснить. Тяжело вздохнув, Слава оглядел своих, потом окинул взглядом лес за спиной Глеба, и запрыгнул к нему на холм. — Ладно, — также тихо произнёс он. Они молча, плечом к плечу, побрели в сторону леса, оставляя позади шум реки, болтовню и смехуечки лагерных. Слава притормозил первым, повернулся. — Ну что, отдашь или что в итоге? — нахмурился Слава. Он смотрел куда-то сквозь, на Глебе взгляд не останавливал. Выглядел немного расстроенным и совершенно закрытым. У Глеба от взгляда его грустных глаз все внутри будто переворачивалось. Олимпийка была на нем, но Глебу не хотелось ее снимать. В ней было почему-то по-особенному уютно, хоть она и была на пару размеров меньше. От неё шло тепло. Словно рядом был сам Слава. — Спасибо за то, что сделал ночью, — начал Глеб. — За то, что хотел помочь. — Да какая разница, тебя же все равно побили, — Слава нарочито равнодушно пожал плечами. — Но тебе всё равно спасибо! И… Я слышал, что в наказание наши отряды будут соединять на всяких мероприятиях, — сообщил Глеб. Он подслушал разговор между вожатыми, пока ждал своей очереди за телефоном. — Хотят, чтобы мы вместе пошли на костёр или что-то типа этого. Чтобы мы подружились, а не враждовали после всего. — Подружились, — хмыкнул Слава. — Ну-ну. Будет очередная драка, я отвечаю. Глебу больше не нашлось, что сказать, а потянуть время хотелось. Он был бы рад даже просто помолчать вместе — ему и молчать со Славой было приятно и хорошо. Но пауза затягивалась, и Слава уже начал вертеть головой по сторонам. Ему наоборот явно было некомфортно с Глебом наедине. — Я знал, что так будет, — тихо сказал он. — Я сразу так и сказал. Что ты будешь меня игнорить и делать вид, что ничего не произошло. Я не должен был тебе верить. Опять вышла какая-то хуйня. Глеб и сам всё знал, поэтому молчал тупо. — Когда выпьешь на мероприятии очередном, опять подвалишь, потом снова игнор, — добавил Слава и бросил на него быстрый взгляд. Ждал, ответит Глеб что-нибудь, будет ли оправдываться или отрицать. Ни то, ни другое. Он замер, стоя напротив, и мысли у него были совершенно о другом. Он думал, что даже сейчас, будучи трезвым, его неудержимо тянет к Славе. И неважно, что Слава говорит — пусть ругается. Ему нравится слушать его голос, просто быть рядом, просто смотреть. — Ты определись уже сам, наверное, а потом говори. Ну и отдай мне кофту, — Слава потерял терпение. Было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке и хочет побыстрее свалить. Глеб расстегнул олимпийку, снял ее медленно. Прощаться не хотелось ни с ней, ни со Славой. Он понимал, что Слава сейчас возьмёт свое и уйдёт, и не собирался его отпускать. Слава протянул руку и схватился за кофту, но Глеб не отдал. — Да че ты… — Слава не успел ничего сказать или сделать, потому что Глеб резко дёрнул на себя. Слава невольно сделал шаг вперёд и оказался в его объятиях. Почувствовав теплоту его тела под своей ладонью, Глеб осмелел настолько, что попытался его поцеловать. Но в последнюю секунду Слава успел увернуться. — Ты, блять, чего, — возмутился он. — Опять за своё что ли? Слава попятился назад, остановился, замер, глядя на Глеба во все глаза. До него дошло, что на этот раз он лезет целоваться к нему абсолютно трезвый. На миг в них мелькнуло сожаление, что он оттолкнул. — Нет, это хуйня какая-то, — неуверенно бросил Слава. — Это неправильно. Мы не будем снова… Вдруг он, секунду поколебавшись, в противовес собственным словам, решительно шагнул ближе, снова оказался совсем рядом и, приподнявшись на цыпочки, поцеловал сам. Поцеловал и тут же отскочил как ужаленный. — Нет, мы не будем… Мы не должны. Неправильно всё это, — выпалил он. — Не будем, точно, — согласился в конец обескураженный и сбитый с толку Глеб. — Ты прав. Сам он в свои слова совершенно не верил, поэтому сразу же предпринял ещё одну попытку сблизиться, посчитав, что железо надо ковать сейчас, не отходя от кассы. — Что ты, блять, делаешь, — Слава отскочил от него ещё дальше, чем в первый, и на этот раз, испуганно прикрыв губы ладонью, попятился назад, развернулся и пошёл прочь быстрым шагом. Кофту из рук Глеба он все-таки вырвал. Гриша был из тех, кому особо некому звонить. Набрал матери — она не взяла. Потом сразу перезвонила, и только один вопрос — что ты опять натворил? Да ничего, мам, я в лагере. Это понятно. И что ты натворил в лагере? Да ничего! К сожалению… Пока что. И нечего им больше сказать друг другу. Как ты, как здоровье, как дела и все на этом. Потом попрощались скомкано, и Гриша отдал свой раздолбанный телефон надзирателю и пошёл гулять — у них было ещё полчаса свободного времени, пока все наговорятся. Бесцельно болтаясь по территории лагеря, Гриша сам не понял, как так получилось, что ноги принесли его на то самое место возле озера. Ночью у них тут было свидание, но сегодня ничто не выдавало их секрета. Молчаливые свидетели — озеро, примятая трава и плакучая ива, которая так хорошо скрывала их от случайных глаз. Гриша тщательно осмотрел всё в радиусе десяти метров, но не обнаружил следов ночных пришельцев. Да даже если они вчера и ступили на берег, ливень, хлынувший сразу после, стёр всё, обнулил. Тщетно Гриша вглядывайся в линию противоположного берега — отсюда все равно не увидеть пепелища от ночных костров. Ему снова стало не по себе. Он всю ночь не спал, думая о том, что будет, если чужаки пожалуют в лагерь, и ему вспомнились сразу все страшилки, которые здесь рассказывали ему с тех пор, как он был малой. Про таинственный лес, про пропавших и утонувших, про жителей деревни, которые проводят странные ритуалы… Всю ночь он провёл, ожидая, что в окно постучатся, всю ночь вздрагивал от любого шороха, слушая как матерятся побитые одноотрядники. С первыми лучами солнца страх отступил, и ему стало стыдно за то, что он трясся, как маленькая девочка. Он старался вести себя как обычно, за завтраком без остановки пиздел и отпускал тупые шутки, но, оставшись один, грузанулся снова. Понял, что ему надо быть поближе к людям, одиночество в его состоянии пагубно, и свернул в сторону лагеря. Заглянув в окно, он увидел, что Артем ещё разговаривает по телефону. Сидит на полу, оперевшись о стену, опустив голову. Лицо его скрыто прядями волос, и Гриша догадался, что тот нервничает по тому, как Артем их на палец накручивает снова и снова. Ясно, что разговор неприятный и тяжёлый, только не ясно почему. Гриша ещё какое-то время потерся возле окна, поймал взгляд Артема и кивнул ему. Хотел дать понять, что он здесь, что он ждёт Артема. Давай, мол, заканчивай, и проведём оставшиеся пятнадцать минут свободного времени вместе. Но Артем сразу же отвёл глаза — весь такой замкнутый и отстранённый, что даже непонятно, увидел он Гришу вообще или нет. Гриша решил пока сходить на футбольное поле — оттуда было хорошо видно выход из здания администрации, из каморки переговоров. Пока ждал Артема, шатался за воротами, потом перелез за низкий заборчик в поле, за территорию лагеря. Там росли очень красивые цветы, и Гриша от скуки начал их собирать, решив почему-то, что Артёму они должны понравиться. Увлёкшись, он упустил тот момент, когда понурый Артем вышел на улицу и, опустив голову, побрел в сторону брёвен, которые были свалены за футбольной площадкой. Игроки на поле соревновались в сложносочинённых, трёхэтажных ругательствах и гоняли потрёпанный мяч, а Артем смотрел впереди себя пустым взглядом и словно не замечал того, что происходит вокруг. Он и Гришу как будто не заметил, который подкатил к нему с букетом полевых ромашек. — Ну как? — Гриша сунул ему их, а когда Артем не взял, положил к его ногам. — Нравится? — Издеваешься? — Артем посмотрел на него, как на сумасшедшего. — Че за очередной тупой прикол? Гриша решил не раздувать очередной конфликт на пустом месте, видя, что Артем на взводе, просто сел рядом и молча протянул сигарету. Тот сразу взял, глубоко и нервно затянулся. Некоторое время они посидели так, но Гриша не выдержал — понял, что Артем не собирается нарушать затянувшееся молчание. — У тебя все нормально? — Ага, — торопливо бросил Артем и сплюнул в сторону. — Все просто отлично. Заебись. — Ты знаешь, — Гриша сильно понизил голос, — мне сегодня ночью было очень хорошо. Если ты понимаешь о чем я. Артем фыркнул и отвернулся, дав понять, что не желает обсуждать это при свете дня. — Так вот, — продолжил Гриша, стараясь не смущаться. — Я хотел сказать, что на днях будет «Зарница». Нас разбудят сиреной, будем бегать полночи по лесам и все такое… Будем в палатках ночевать. Я могу сделать так, что мы будем вдвоём в палатке, и… — Только давай сразу договоримся, — перебил его Артем, — между нами ничего не будет. Да, кое-что уже было, но больше не будет ничего. И завязывай давай с этим балаганом, — он кивнул в сторону цветов. — Я тебе не девочка. Гриша не сразу нашел, что сказать — он опешил. Видел, что Артем переменился — вчера он вёл себя совсем не так. Вчера они оба вели себя как влюблённые. Гришу передернуло. Вчера они оба вели себя глупо. Да и сейчас он цветы какие-то притащил. Совсем уже попутал. Конечно, между ними не может быть ничего. Кроме ни к чему не обязывающего секса, разумеется. Разводить странное подобие отношений с пацаном, ему, Грише, совершенно ни к чему. — Да, ты прав, — выпалил он. — Конечно. Ответил холодно, и сам как-то внутренне собрался. Хватит сопли разводить. — Может быть, мы можем иногда… — осторожно начал Артем после долгой, томительной паузы, искоса поглядывая на Гришу. — Да, можем, конечно, — торопливо подхватил Гриша. — Ни к чему сразу ото всего отказываться. Он усмехнулся привычно — собрал все-таки себя в кулак, отошёл от резкого заявления. — Мы можем доставить друг другу ещё много приятного, — сказал он, оглядывая Артема снизу вверх. — Так почему бы и не заняться этим? Кто нам помешает? — Но на этом всё. Никаких отношений. Никаких обязательств. И мы никогда об этом не говорим, — твердо произнёс Артем, глядя куда-то в сторону. — Замётано, — Гриша протянул ему руку, ударил по его ладони, скрепляя сделку. — Ну вот и отлично, — бросил небрежно Артем и соскочил с брёвен. Вечерело. Футбольное поле было уже почти пустым, а небо алело закатным пожаром. Гриша смотрел Артёму вслед и раздумывал над тем, что же стало истинной причиной того, что тот его оттолкнул. На корню придушил то, что между ними зарождалось. Почему Артем не счёл его достойным отношений и сказал, что между ними возможна только ни к чему не обязывающая ебля? И хоть это и было как раз то, к чему Гриша изначально стремился, сейчас он чувствовал себя бесконечно униженным от такого решения.