Новые надежды

Когда Глеб пришел в себя, на его глазах уже была маска или что-то вроде того. Он ничего не видел, руки у него были связаны, волосы мокрые от крови, а во рту ощущался противный металлический привкус. Не имея возможности использовать зрение, он обратился к остальным органам чувств. Прислушался — совсем рядом равномерно, с легким всплеском разбивалась волна. Тело ощутило покачивания. Глеб попытался нащупать пальцами что-то, что было прямо перед ним, и почувствовал, как в ответ что-то или кто-то дернулось вперед. — Тихо, — прошипел Глеб, пытаясь предупредить этого кого-то, кто, похоже, прямо сейчас резко пришел в себя. — Ничего не говори. Сам он замолчал тоже и прислушался с удвоенной силой. Равномерные покачивания продолжались. Ощущался свежий, прохладный воздух, как будто бы насыщенный водой. До его уха долетели обрывки фраз, сказанные на непонятном языке. — Кто это? — послышался шепот совсем рядом. — Гриша, ты? — Глеб так обрадовался знакомому голосу, что едва не вскрикнул. — Тшшш, — зашипел Гриша. — Я не вижу нихуя. Где мы? — В лодке, — высказал свою догадку Глеб. — Есть тут кто-то еще? — Не знаю. Вроде больше никого. Но я сам не вижу нихуя. Между ними снова воцарилась тишина, во время которой каждый пытался как-то обследовать место вокруг себя. — Ну да, мы в лодке, — констатировал Гриша уже известный факт — ничего нового он так и не понял. — Отсюда надо выбираться, — прошептал Глеб, которого накрыло волной головокружения — все-таки бутылкой об голову ему приложили неслабо. — Это очевидно, — сердито буркнул Гриша. — Но как? Глеб промолчал — ни к чему им привлекать внимание разговорами. Те, кто посадил их на эту лодку и кто гребет сейчас, уводя все дальше от лагеря, явно не рад был бы узнать, что они оба пришли в себя. Он начал растягивать веревки, которыми были связаны его руки. Глеб почти сразу понял, что узел не особо крепок. Тот, кто его связывал, не сильно старался, решив, видимо, что удара бутылкой по голове вполне достаточно. И это действительно было так, Глеб пришел в себя каким-то чудом. На самом деле он не должен был очнуться, что-то извне помогло ему. Сейчас он уже начал вспоминать, что именно предшествовало его выходу из бессознанки. Ему приснилось кое-что. Приснился тот день, когда лагерные лодки перевернулись, и кровавые ошметки заполнили реку, в которые оказались Слава и Глеб. Тогда Слава вытащил его из воды, которая собиралась запереть Глеба в своих недрах. И он сделал это во второй раз — теперь уже во сне. Глеб снова застыл в зеленоватой мутной воде озера, не в силах сдвинуться с места, словно на руках и ногах его висели пудовые гири. Но свет солнца пробился с высоты и спустился к нему — вместе со Славой. Тот протянул ему руку, подтолкнул к себе, и они вместе легко преодолели несколько метров. В тот момент, когда Глеб оказался на поверхности воды, когда сделал первый долгожданный вдох, он и очнулся. Веревки грубо впивались в кожу, причиняя неописуемую боль, но Глеб продолжал их растягивать и тормошить. Сейчас, когда он, сжав зубы, пытался высвободиться из пут, сковавших его руки, он тоже думал о Славе. О том, как они расстались, о том, что Глеб сказал ему и как оттолкнул. Он не мог позволить, чтобы эти грубые слова были последним, что Глеб сказал ему. Не мог позволить, чтобы с ним что-то случилось. Это желание было таким чистым и искренним, таким мощным и концентрированным, что Глеб тут же почувствовал, словно какая-то огромная сила извне сделала это за него — освободила руки. Он почувствовал, что теперь легко может выбраться из веревок, но продолжал держать их на себе, чтобы не привлекать внимания. — Давай я помогу тебе, — шепнул он Грише, который тихо копошился поблизости. — Ты что, руки развязал? — удивился тот. — Как? У меня намертво… — Повернись. Придвинься немного, — Глеб начал вслепую шарить рядом. Повязку он пока не решился с себя снять — решил, что должен подстраховаться и сначала освободить Гришу, чтобы тот, в случае чего, смог ему помочь. Когда руки и у Гриши оказались свободны, Глеб сдвинул краешек повязки с глаз и увидел, что они действительно плывут на лодке к противоположному от лагеря берегу. Он заметил и другие лодки, которые плыли рядом — в темноте особо не видно кто там и что, но внутреннее чутье подсказало Глебу, что где-то там, в одной из них, находится Слава. Вдруг на берегу одновременно вспыхнули сразу несколько костров. Яркое пламя взметнулось так высоко и с такой силой, что Глебу на миг показалось, что он может почувствовать жар, который они источают. Костры осветили почти всю поверхность озера, и Глеб убедился в правильности своих догадок — в одной из лодок действительно лежал Слава. Повязка на глазах, связанные руки — в такой беззащитной позе, что у Глеба сердце сжалось. — Блять, нам надо валить, — Гриша, как оказалось, тоже задрал повязку и увидел, что рядом покачивается целая вереница лодок, управляемых странными фигурами в черных капюшонах. Он не стал говорить Глебу о том, что он все это уже видел — и вспыхнувшие одновременно костры, и эти пугающие фигуры. Единственное, о чем он мог говорить сейчас — что надо свалить нахуй как можно быстрее. — Мы не можем, — прошептал Глеб. — Мы не одни. Там наши в других лодках. Гришу как током шибануло. Он вспомнил, как именно он попал сюда, и тут же начал испуганно озираться, пытаясь разглядеть в одной из проплывающих рядом лодок Артема. — Что нам делать? — прошептал Глеб. В его голове роились мысли — в ситуации со множеством неизвестных всегда трудно принять решение. В этот момент он увидел, что Слава, похоже, тоже начал приходить в себя. Он задвигался, задергался, пытаясь освободить руки, начал ерзать, пытаться встать. «Не двигайся! Сиди тихо!» — хотелось закричать Глебу. Ему стало страшно, что те, кто находятся в лодке и управляют ею, заметят, что их жертва пришла в себя. Неизвестно, как они могут среагировать, но ясно одно — Слава находится в огромной опасности. Они все в опасности. Они слишком заигрались с чем-то, чего не понимали, и сейчас для них должно было наступить возмездие. Как бы они ни проебались, Глеб не собирался покорно принимать уготованную им участь. Сам для себя решил, что будет бороться до конца. Вот только бы предупредить Славу! И Слава, будто бы и правда услышал его призыв, идущий из самого сердца, и затих. Перестал трепыхаться на дне лодки, а сосредоточился на том, чтобы руки развязать. Несколько секунд Глеб наблюдал его попытки, пытаясь угадать по движениям и выражению лица, получается у него или нет. Не получилось. Выдохнув, Слава в последний раз с силой дернул руки, и ослабил хватку, застыв. «Я обязательно тебя спасу, — произнес Глеб мысленно. — Ты только меня дождись. Не делай глупостей». То, как именно Глеб собрался его спасать, он пока не знал, но всем сердцем рвался к нему и был настроен решительно. На кону стояло нечто большее, чем его собственная жизнь — жизнь любимого. В этот судьбоносный момент все их ссоры и обиды казались смехотворными. Глеб пообещал себе — если они отсюда выберутся… Нет, не так! Когда они отсюда выберутся, они больше не расстанутся никогда. — Мы уже у берега, — сообщил Гриша упавшим голосом. — И там нас остальные поджидают… За своими наблюдениями и размышлениями Глеб не заметил того, что они уже почти достигли суши. Возле костров стояли люди и очевидно, что ждали их. Несколько десятков глаз наблюдали за лодками, скользящими по водной глади, посеребренной Луной. Счет пошел на секунды. Интуиция подсказывала — когда они сойдут на берег, станет слишком поздно что-либо предпринимать. Они окажутся в руках темных фигур, чьи лица скрыты за капюшонами, и им останется только принять свою судьбу, которая явно будет не лучезарной. Глеб почувствовал, как у него от напряжения взмокли ладони, которыми он удерживал веревки вокруг запястий. Они уже не сковывали ему руки, он был почти свободен и мог бежать. Прямо сейчас, пока еще не слишком поздно. «Я не могу убежать, — с тоской подумал Глеб. — Не могу его здесь бросить…» Слава опять зашевелился, но уже совсем слабо, обреченно. Словно уже понимал бессмысленность своих попыток. «Не могу», — повторил про себя Глеб, и губы у него дрогнули. «Но должен» — другая, более рациональная часть его сознания подала голос. Если смотреть в лицо реальности, то это единственный шанс помочь. Ни он один, ни они вдвоем с Гришей, ничего не смогут сделать с целой толпой поехавших, которая ждет их на берегу. Если они доберутся до лагеря и вернутся с подмогой, шансы будут велики. Но что, если они не успеют? Что за это время смогут сотворить эти ужасные люди, которые их похитили? Где они потом будут их искать? Тысяча вопросов взрывались в голове, и все меньше времени на раздумья. Они передвигались удивительно быстро — еще пара минут, и лодки причалят к берегу. — Нам надо отсюда бежать, — процедил Глеб, сам не веря в то, что он это говорит. — Что? Нет! — возмутился Гриша. Он уже все глаза проглядел, пытаясь отыскать в соседних лодках Артема. Ему это так и не удалось, но он был совершенно уверен, что Артем здесь. Ни секунды у Гриши не было сомнений. И это не позволяло ему собраться и спокойно думать, он только волновался и паниковал. Ему хотелось прыгать с лодки на лодку и трясти всех подряд за грудки, отыскивая любимого. — Нет, надо валить, — повторил Глеб твердо. — Надо вернуться в лагерь и привести сюда наших, понимаешь? Как можно скорей! Гриша отрицательно помотал головой. Ни за что на свете он отсюда не уйдет. Будет здесь, потому что Артем где-то рядом. Но что он сможет сделать для него, как помочь? Если даже себе Гриша помочь не в состоянии? — Прыгай быстрее в воду, пока никто не видит, — прошептал Глеб. Сам он в этот момент придвинулся к борту, готовясь прыгать тоже. Один только взгляд в эту темную, пугающую бездну — именно бездной показалось Глебу в ночи гладь лесного озера — и его словно окатило холодом с головы до ног. Он не мог представить себе, что ему придется туда прыгать, а потом еще долго плыть. Глеб обернулся, бросил взгляд на Славу — возможно, прощальный — пронеслось у него в голове. Наклонился над водой, собираясь с силами. — Куда собрались нахуй? Ребята, держите их! — раздалось у него за спиной. Тут же послышался всплеск — Гриша, осознав, что дольше тянуть нельзя, оказался за бортом. Глеб посмотрел туда, где исчез его товарищ по несчастью — вода темная-темная, густая как кровь, как мазут. — Ну-ка иди сюда! — тот, кто сидел на носу лодки в черном капюшоне и плаще, вскочил со своего места и шагнул к Глебу. И, несмотря на то, что он явно маскировался, Глебу его голос показался смутно знакомым. Он сделал шаг назад, лодка накренилась, взгляд Глеба метался от соседней лодки, где лежал с завязанными руками Слава, к тому, кто наступал на него, замахиваясь веслом. Глеб понял, что в любом случае окажется в воде — или сам, или его сейчас по голове веслом огреют, и этот удар, вдобавок к удару бутылкой, может уже стать роковым. Он отшатнутся, попятился назад. Ему нужно было узнать того, кто перед ним. Жизненно необходимо. Без этой информации он отсюда не уйдет. Он практически завис над бездной, вскарабкавшись на самый краешек лодки. Сама лодка уже раскачивалась, грозила перевернуться. — Я вас всех уничтожу, черти! — прошипел некто из-под капюшона. — Всех перережу как собак! Он замахнулся, пытаясь достать до Глеба. Остальные лодки сменили курс и плыли к ним, но Глебу уже все стало понятно, он выяснил все, что хотел. В гудящей от удара голове отпечатался знакомый голос. Он развернулся и выпрыгнул из лодки, зажмурив глаза, прямиком в черную бездну. Сначала боль от удара завладела всем его существом, потом холод — ледяная вода добралась до самых костей. Он уже и забыл, какая вода тут — вязкая, тягучая, она тянет на дно с силой, которой очень трудно сопротивляться. Миллион мелких иголок впились ему в легкие, выжигая из них кислород. Глеб вынырнул на поверхность, теряя последние силы, и чудом не получил удар. Склонившись над озером, фигура в балахоне колотила веслом по воде. «Надо уходить вниз» — догадался Глеб. Сделал глоток воздуха, уклоняясь от столба брызг, взметнувшегося совсем рядом, ушел под воду и поплыл. Пульс стучал в висках, ноги почти сводило судорогой, кислорода не хватало. Где-то впереди поначалу вроде мелькал Гриша, но очень скоро Глеб перестал видеть что-либо. Он плыл наугад, даже не догадываясь, приближает его каждый гребок к берегу или наоборот. Возможно, он бессмысленно барахтается на одном месте или даже опускается на дно, теряя воздух. Он запутался, не знал, куда плыть, кроссовки отяжелели и тянули вниз, руки отчаянно хватали пустоту. И он мог бы сдаться, как сдавался уже много раз — и на игровом поле, и в отношениях с псевдодрузьями, и с родителями, и в целом по жизни. Ему всегда было проще слиться, уйти к несознанку, к наркотикам, чем бороться и, стиснув зубы, идти вперед. Но не сейчас. Эту битву ему было необходимо выиграть, потому что это была битва не только за него. Как минимум жизнь одного, очень дорогого ему человека, прямо сейчас зависела от того, сможет ли он перебороть себя и совершить невозможное. Однако он не мог сделать это в одиночку. Ему определенно нужна была помощь. В ту секунду, когда Глеб об этом подумал, он распахнул глаза и увидел впереди свет, небольшой дрожащий, словно от ветра, огонек. И ему привиделось, что он не один, что впереди Слава, что он сейчас подплывет к нему, подхватит и вытащит из этого холода, сковывающего руки, из этого страха, тянущего вниз. Надо только совсем немного потерпеть, еще только пару гребков, держись, осталось меньше минуты, правда. Главное, смотреть только вперед, смотреть вверх, не сводить глаз с этого солнца, которое просвечивается через мутную, зеленоватую толщу воды, не думать о том, что кислород в легких заканчивается, а озеро глубокое, страшное и длинное, и ему еще очень долго предстоит плыть. Когда он оказался метрах в десяти от берега, Гриша его подстраховал, но он уже и сам смог бы преодолеть оставшееся. Они оба выползли на берег, Глеб судорожно выдохнул и схватился за Гришу. — Это был он, — прохрипел он, отплевываясь. — Тот самый дед, которого мы грабанули. Помнишь? Это он. В лодке. Гриша кивнул. Он сам выглядел жутковато — мертвенно бледный, трясущийся, насквозь мокрый и очень холодный. Глеб встал, опираясь на его дрожащую руку. — Они их туда повели, наверное, — с трудом продолжил Глеб, чувствуя, как у него от холода все конечности сводит. — У него дома… И Гриша, у которого тряслись даже губы, снова кивнул. Этот марш-бросок через озеро, очевидно, и ему дался нелегко. Но Глеб не стал спрашивать, какие Грише чудились страхи, какие чудища поджидали его на дне озера и что помогло выплыть. Он только напомнил, что они планировали собрать пацанов и возвращаться обратно, на выручку оставшимся. — Конечно, — Гриша, который до этого бездумно хлопал глазами, пытаясь прийти в себя, сразу же собрался. — Мы сейчас им устроим такой пиздец, что они наш лагерь надолго запомнят. Сам Глеб все происходящее дальше помнил смутно. Никаких деталей, только смазанные кадры и отрывочные моменты воспроизводились ему потом в кошмарах. Картину дополнили сведения из сухой полицейской сводки и из статей, которые стали появляться в интернете сразу после того, как лагерь закрыли. На самом деле, в лагере постоянно происходили всякие ЧС, но случившееся стало последней каплей, после которого его оставалось только закрыть. Не последнюю очередь на это повлияли родители Глеба, которые пришли в ужас от происшествия. Приехали и забрали его сразу же, как только директор лагеря им позвонил — до этого момента Глеб находился в лазарете, в комнате медсестры, откуда его сразу же проводили к машине, даже не дав ни с кем попрощаться. По дороге домой родители много ругались между собой, ругали Глеба, ругали лагерь и всех его сотрудников. А Глеб тупо смотрел в окно, на проносящиеся мимо раскрашенный подступающей осенью и уже совершенно не страшный лес, и думал о том, что за Славой никто не приехал. Он увидел его последний раз мельком, когда садился в машину. Тогда много за кем приехали, все более-менее адекватные родители стремились убедиться, что с их отпрысками все хорошо, но большинство лагерных так никого и не дождались. Эти несчастные наблюдали за отъезжающими, облепив стену лагеря возле ворот — никто их уже оттуда не сгонял, так как у охраны и у вожатых были дела поважнее. Там был и Слава — увидев Глеба, он дернулся в его сторону, но не решился подойти. Да он и не успел бы — времени было всего несколько секунд. Родители торопились, поскольку хотели увезти Глеба раньше, чем полиция потащит его на допрос. Позднее, когда Глеб все-таки встретился с представителем власти, он честно поведал ему, как все было. Но никто, разумеется, не поверил в сказки о том, что их похитили и вывезли на лодках для расправы или для проведения таинственного ритуала. Со стороны это выглядело так — напившись краденного из кабинета директора спиртного, половина лагеря вдруг решила совершить бессмысленный набег на деревню, для чего они переплыли озеро: кто-то на лодках, а кто-то, кому не хватило, и вплавь. Совершив разбой, они подожгли один из домов, а на обратном пути через озеро несколько человек чуть не утонули. Подстрекателями, из-за которых и произошел, собственно, весь сыр-бор, были объявлены Глеб и Гриша. Именно это и стало официальной версией, и никто не собирался дальше копать. По свидетельству местных жителей, лагерные кошмарили деревню с момента основания лагеря, поэтому менты поверили, разумеется, жильцам. Глеб вернулся домой, в привычную жизнь и привычное окружение, но покоя там не нашел.

***

Он терпеть не мог это ощущение. Онемение в переносице, гудящая голова и бешеный пульс — это все привычные чувства, но теперь к ним прибавилось нечто отвратительное и до жути пугающее — ему кажется, что он лежит на дне ледяного озера. Его холод пронзает каждую клеточку организма, а вода давит многотысячной тонной на грудь. Да, раньше у него не случалось таких неприятных приходов. Он заставляет себя открыть глаза и убедиться, что он в порядке, если это можно назвать порядком. Глеб почти лежит на мягком диванчике в вип-зоне клуба за блестящей шторкой из миллиона прозрачных бусин. Смотрит, как в одной из них отражается его фигура и фигуры его друзей, которые сидят на противоположном крае дивана со своими девушками. Еще пару минут назад Глеб радовался тому, что ничего не чувствует. Ни о чем не думает, ничего не хочет, ничто его не беспокоит. Он вернулся к тому, с чего начал — к наркотикам. В его жизни полный кавардак, но ему абсолютно похуй. По крайней мере, первые несколько минут после приема очередной дозы. А потом наступает второй раунд, и вещества в его крови заставляют чувствовать себя максимально погано, перемещая его в последнюю ночь в лагере. Завтра у него тренировка, на которую он, разумеется, не пойдет, очередной день в университете на специальности, которую заботливо выбрал ему папа и также заботливо ее оплатил. Он снова чувствует себя пустым местом, дурацким придатком. Снова чувствует бесконечное одиночество. Словно и не было этого месяца в лагере. Когда той ночью им все-таки удалось спастись — те черные фигуры в капюшонах ничего не смогли сделать против обезумевшей толпы пьяных подростков и обратились в бегство — Глеб подумал, что после такого они со Славой точно ни за что не расстанутся. Не для того они выжили в чудовищной передряге, чтобы как ни в чем не бывало разойтись. Но потом все вокруг стали твердить, что все, что они видели, им просто показалось, потому что они были пьяны, и вообще они неблагонадежные элементы и поэтому им нельзя верить. Они воображали себя героями, которые чудом вырвались из ведьминской деревни, а им говорили, что они преступники, которые не дают спокойной жизни деревенским. Что они подбили остальных на массовый набег на несчастных жителей и что им очень повезло, что они легко отделались. Не последнюю роль в том, что им все фактически сошло с рук, сыграл отец Глеба, который взамен запретил ему и на пушечный выстрел приближаться к своим новым лагерным знакомым. Он повторял, что Глеб должен быть благодарен ему за то, что он не позволил дать хода делу, из-за которого могли посадить его дружков. Сказал, что сделал это при условии, что Глеб никогда не будет иметь с ними что-то общее, в противном случае дело всегда можно снова открыть. Сначала Глебу казалось, что если они со Славой не будут видеться, то все, что между ними было, очень быстро забудется, и весь этот морок в виде его нежных чувств к парню пройдет. Однако, шло время, а чувства и не думали остывать. Глеб полагал, что его затянет трясина повседневных обязанностей и привычных развлечений, и на этом фоне все пережитое потускнеет и утрясется. Но дни шли за днями, и Глеб каждое утро убеждался, что это не так. Кажется, его снова начинает отпускать. Анестезия подействовала ненадолго, заморозка отпускает, разбитое сердце снова начинает болеть. Глеб потянулся рукой к столику, оперся на него, попытался встать. — Эй, ты куда? — обратил внимание на его странные движения один из друзей. Глеб молча ткнул пальцем в сторону туалета. Ему срочно надо было добавить. — Не слишком много после такого перерыва? — удивился тот. — Не стоит за меня беспокоиться, — пробормотал Глеб. Он все-таки встал и теперь, пошатываясь, направился к туалету. Его друг только пожал плечами — он вообще-то не собирался беспокоиться — и переключил свое внимание на сидящую на его коленях девушку. Глеба шатало так сильно, что он с трудом зашел в туалетную кабинку, отпихнув кого-то по пути. Сам он при этом чуть не влепился в стену, но все-таки смог собрать себя по частям. Спортивная выдержка, хуй ли. В кабинке он присел на пол, опустил крышку. Достал из кармана зип, попытался открыть и не меньше половины просыпал. — Блять! — он со всей силы ударил по стене. — Какого хуя! Шум за дверью на мгновение притих, но тут же снова раздался смех, обсуждения, разговоры. В этом клубе никого не удивишь наркотической истерикой. Никому на целом свете нет до него никакого дела. Глеб сел на пол, не боясь за свои новенькие джинсы. Обхватил лицо ладонями и потер. Он снова чувствовал себя потерянным и одиноким. Это чувство составляет большую часть его жизни. Красной нитью оно вплетено в каждый его день и ночь, каждое действие. В лагере оно отступило. Там каждый день был насыщен предвкушением встречи, а каждая ночь мечтами о будущем. Об их совместном будущем. Сейчас Глеб думал о том, какой глупостью было все это планировать, но тогда планы казались абсолютной реальностью, казалось, что все в его руках. Стоит только захотеть, и ему больше никогда не будет одиноко. Когда Глеб вернулся домой и романтический флер рассеялся, он смог посмотреть на ситуацию более трезво. Хотя трезвым он теперь почти не бывал. В его жизни действительно нет места для Славы. Особенно после всего того, что Глеб о нем узнал. Будет максимально странно, если такой человек появится в его окружении. Вопросы будут задавать все — и друзья, и родители. А Глебу лишние вопросы вообще ни к чему. Он не собирался раскрывать свою личную жизнь. Да и сам Слава — очевидно, что его тянуло к Глебу исключительно из-за интереса, любопытства, желания попробовать. Что их отношения в лагере для него был некий эксперимент. Подростки же постоянно экспериментируют в лагерях, для этого летние каникулы и существуют. Но они закончились. Жизнь — это тебе не летний лагерь для трудных подростков. Если ты хочешь слить свою жизнь, никто тебе не может запретить, никакой психолог или вожатый. Глеб немного пришел в себя, но так и не встал с пола. Ему не хотелось возвращаться к друзьям. По правде сказать, он не был уверен, что может назвать кого-то из этих людей настоящим другом. Зная о том, что у него есть проблемы с наркотиками и что он только что вернулся из рехаба с полной завязкой, они сразу же потащили его праздновать это дело и отсыпали дряни, которой Глеб, разумеется, с готовностью закинулся. Сейчас он уже об этом жалеет. Его снова затянуло в порочный круг, где день за днем он объебывался и тусовался в клубе или у знакомых на хате. Он снова потерял себя. Глебу очень хотелось ему позвонить. Даже сейчас, нет, особенно сейчас, сидя в тесной кабинке туалета на полу. Его отпускало, и на отходах становилось совсем хреново. Чувство покинутости и одиночества только усиливалось, казалось еще немного и его грудную клетку разорвет от тоски. Чтобы успокоиться, он снова начинает перечислять причины, по которой они не могут быть вместе. Во-первых, его друзья не поймут. Во-вторых, Слава не из его круга. В-третьих, ему пиздец как стремно начинать настоящие отношения с парнем. В-четвертых, его отец, родители. То обещание, которое Глеб дал отцу. Кто знает, что отец сделает, если Глеб его нарушит? Вдруг Слава действительно может пострадать? Ну а в-пятых, у них просто напросто ничего не выйдет. Слава легкомысленный, неглубокий, у него ветер в голове и семь пятниц на неделе. Он ненадежный. Для него это всего лишь игра, эксперимент. Глебу придется радикально изменить свою жизнь, он потеряет так многое и ради чего? Все равно в итоге у них ничего не получится. Чтобы убедить самого себя, Глеб даже записывает все эти пункты в заметках в телефоне, несмотря на то, что буквы разъезжаются, а перед глазами все плывет. Легко забыть причины, по которым ты не должен быть с человеком, быть с которым хочешь больше всего на свете, поэтому Глеб записывает. Ему нужно, чтобы эти причины обязательно были под рукой, перед глазами, особенно когда он угашенный или пьяный, когда слабеет контроль. Потому что каждый раз в такие моменты, подгоняемый чувством одиночества, Глебу нестерпимо хочется ему позвонить. Он не сразу обнаружил смятую бумажку с цифрами мобильного на дне своей лагерной сумки, поэтому какое-то время всерьез думал, что им со Славой не суждено больше увидеться, ведь они так и не обменялись телефонами. Да, конечно, можно было напрячься, подключить соцсети и разыскать, но так было проще убедить себя, что не судьба. Но, как оказалось, Слава все-таки смог ему эту записку подбросить. А когда ты держишь в руках бумажку с его номером, когда от того, чтобы услышать его голос, тебя отделяет пару минут и протянутая до телефона рука, удержаться почти невозможно. У Глеба голова пошла кругом, когда он представил, что сейчас услышит его голос, поэтому он немедленно смял бумажку и засунул ее обратно, туда, где ей самое место — на самое дно рюкзака. В тот вечер Глеб и направился в клуб прямиком после тренировки, которая не помогла ему отвлечься. Он тормозил, тупил, в итоге психанул и ушел, поругавшись с тренером. И, если до этого он как-то еще держался, то после этого спустил все тормоза и вернулся к прежнему образу жизни, чем несказанно порадовал своих «старых» друзей. Но память — странное дело. Он увидел цифры один только раз, но они оказались словно выжжены у него на внутренней стороне века. Они появлялись каждый раз, когда Глеб закрывал глаза, они снились ему, постоянно попадались на глаза, в каком бы убитом состоянии он ни находился. Пару раз Глеб уже предпринимал попытки позвонить, после особенно забористой дозы. Каждый раз он говорил себе, что не готов кардинально менять свою жизнь, что не хочет, чтобы отношения с таким парнем утягивали его на дно, но не замечал, что уже и безо всяких отношений стремительно на дно опускается. В этот раз Глеб был нанюханный настолько, что ему почудился его голос — он правда услышал его, но, когда разлепил глаза, увидел, что на самом деле никакого чуда не произошло — просто он все-таки набрал тот самый номер и позвонил. И Слава ответил. Испугавшись и мигом как-то потрезвев, Глеб нажал на отбой. Он соскреб себя с пола, усилием заставил встать, хотел было выйти из кабинки, чтобы умыться и прийти в себя, но тут телефон в его руке завибрировал. — Блять, — бросил Глеб, хватаясь за голову. Он чувствовал, что загнал сам себя. Ему плохо. Нужно разорвать нахуй этот порочный круг, где он мечется в каком-то безумии. — Да, — повинуясь внутреннему импульсу неопреодолимой силы, он взял трубку, решив про себя — будь что будет, плевать. И почувствовал себя точно также, как когда прыгнул в ледяные объятия озера. — Что ты хотел? — Эээ, — на другом конце провода возникло замешательство. — Но ты же сам мне только что позвонил. Повисла неловкая пауза, которую прервал Слава. — Стоп, только не клади трубку, я просто не могу придумать, я не знаю. что сказать, чтобы ты не положил трубку. Я просто не ожидал. — Я тоже от себя не ожидал, — выдохнул Глеб, чувствуя в этот момент только бесконечную радость от того, что они говорят. — Сейчас просто три часа ночи, — продолжил растерянно Слава. — Ты не спал? — спросил Глеб, который давно уже не следил за временем. — Ты один сейчас? — Да, я один, — сразу же подтвердил Слава. — Нуууу… Если не считать соседей по общаге. И я не спал совсем. Я вообще после лагеря мало сплю. — Кошмары? — предположил Глеб. Он стоял, его сильно шатало, поэтому он оперся лбом о стенку. — Ага. Если считать кошмаром жизнь без тебя. Это пиздец какой кошмар вообще-то. Глеб усмехнулся. В груди разлилось теплое и приятное чувство от понимания того, что ему рады, его ждали, его хотели услышать. — Когда мы увидимся с тобой? Сейчас можно? Я могу! — снова оживился Слава. — Нет, только не сейчас, — Глеб представил, как он выглядит сейчас со стороны и ужаснулся. До этого ему было в общем-то поебать, что он такой до ужаса обнюханный, пусть смотрят, а тут стало не по себе. А еще ему вдруг стало смешно с того, как он Славу тогда в лесу отчитывал за то, что он в каких-то своих грехах ему не признался. Но смех этот был нехорошим. «Ну и чем я лучше?» — усмехнулся Глеб про себя. — Давай завтра, — предложил он. — Я позвоню. Но завтра Глеба было настолько хуево, что он еле доплелся до универа. Отсидел одну пару и уехал домой — весь день он прострадал от наркотического похмелья, потом еще день ходил как зомби в коматозе, потом его закрутило ебучее студенчество, где вечно случается то одна, то другая хуйня. Все это время мысли о Славе и их грядущей встрече не оставляли, но он сдерживал себя от того, чтобы каждые пять минут ему писать. Пару раз сообщил только, что непредвиденные обстоятельства снова отодвигают их встречу и на этом все. Когда настал тот самый момент, сердце у Глеба колотилось так, словно он снова принял, хотя вот уже почти неделю он не пил и ничего не принимал. Он нервно поправлял волосы и, щурясь поверх черных очков, вглядывался в выходящий из метро народ. И каждый раз, когда появлялся похожий на Славу парень, у него перехватывало дыхание. Но все-таки его невозможно было перепутать ни с кем. Глеб сразу же узнал — растрепанные светлые волосы, мешковатая куртка, потрепанные джинсы, светлое худи. И этот взгляд, эта улыбка, и это тепло руки. Да, первое что Слава сделал, когда подошел, это взял его за руку. И не так, как друзья обычно здороваются при встрече, а просто схватил и долго держал в руке его окоченевшие от холода пальцы. Сразу же стало тепло внутри, и вокруг не промозглая московская осень, а обжигающе горячее лето. Не переполненный смогами город, а дышащий цветами и травами лес. Глеб немного потянул его за руку на себя и заключил в объятия. Они стояли в обнимку, и Глебу было наплевать на то, что они на улице, что мимо проходят люди, иногда заинтересованно на них поглядывая. Он простоял бы так и дольше, но почувствовал, что Слава начинает замерзать — они стояли на месте, открытом всем ветрам, и их сильно продувало. Легким жестом он провел ладонью по волосам, по затылку, заставив Славу, который уткнулся ему в куртку, приподнять голову. — Зайдем куда-нибудь? Или так и будем стоять? — Похуй вообще, — Слава пожал плечами, глядя на него снизу вверх своими блестящими карими глазами. — Как скажешь. — Тогда я скажу, что мы пойдем в теплое место, чтобы нам не заболеть. В кафе, которое Глеб выбрал потому что оно было ближе всего, они сели в самом углу. Им принесли кофе, которое так и остыло нетронутым, потому что они сначала долго молчали и не могли даже пошевелиться, а потом говорили так, что забыли обо всем. — Что смотришь? — не выдержав, бросил Глеб, улыбаясь. — Соскучился? — Ты даже не представляешь как, — очень серьезно произнес Слава. — Я ведь думал, что больше никогда тебя не увижу. А у меня даже фотки твоей нет! Представляешь в каком я был отчаянии? — Мне нужно было многое обдумать, — загадочно произнес Глеб, прикидывая про себя стоит ли извиняться. — Ерунда. Главное, что позвонил. Теперь все неважно, — Слава легкомысленно отмахнулся от объяснений и потянулся к нему рукой. — У тебя все-таки шрам останется. Будешь как Гарри Поттер. Глеб тоже потянулся к месту сбоку лба, где у него теперь находился шрам на память о последней лагерной ночи, и его пальцы столкнулись с рукой Славы. Ему в очередной раз захотелось ее сжать, но вместо этого Глеб поднес его руку к губам и поцеловал. — Ну вот, — смутившись, Слава сразу руку отобрал, но весь просиял при этом. Покраснел немного и обвел глазами кафе, чтобы убедиться, что свидетелей у этого полного нежности интимного жеста не было. — Вот что ты делаешь… — Слишком долго хотел это сделать, — улыбнулся Глеб. — Не мог удержаться. А Слава как-то подсобрался весь, нахмурился, немного помолчал. — Спасибо, что вернулся тогда, — произнес он. — Я не мог иначе. — Все равно. — Как я мог не прийти? — Потому что мы тогда так расстались, — напомнил с грустью Слава. — Я думал, ты никогда больше со мной не заговоришь. Ты так разозлился. — Ну да, я вспылил. — Нет, я реально думал, что это все, конец. Что я потерял тебя. Что ты не захочешь иметь со мной ничего общего, после того, как все про меня узнал… — Славик, ты тоже не все про меня узнал, — перебил его Глеб. — Я разозлился на тебя, хотя сам был не до конца с тобой искренен. Да я и с собою не был искренен. Не мог признаться даже себе в том, что мои проблемы намного серьезнее, чем кажутся. Я понял этого только, когда снова начал употреблять. Сразу после лагеря. Первый раз, когда вышел из дома. Так что не мне тебя судить. У меня самого проблем выше крыши. — Мдааа, — протянул Слава. Явно растерявшись, он не знал, чем ответить на исповедь. Он смотрел перед собой, на свои руки, которые лежали на столе и были вытянуты вперед, ближе к Глебу. — Тебя это пугает? — спросил Глеб, глядя на него пристально. — Ты скажи сразу, если пугает. Это нормально. Я не обижусь. — Неа, — Слава покачал головой. — Не пугает. Меня мало что в жизни может напугать. Тем более то, про что ты говоришь. Глеб кивнул, кусая губы. Немного помолчал, собрался с мыслями и добавил: — Пока я могу только пообещать, что обязательно займусь этим. Я буду бороться, и я обещаю что… — Я только одного очень сильно боюсь, — перебил вдруг его Слава. Он придвинул руки к нему ближе, придвинулся сам и поднял голову. — Боюсь тебя потерять. Все это время я думал, что больше никогда тебя не увижу, и знаешь что? Это было худшее время. Не пожелаешь и врагу. — Прости, — Глеб все-таки решил извиниться. — Мне нужно было во многом разобраться. О многом подумать. Многое решить. Все не так просто… — Ну теперь-то ты точно подумал хорошо? — Слава попытался заглянуть Глебу в глаза, чтобы убедиться в его серьезности. — Ты просто скажи сразу, потому что еще один раз… Еще раз я такого просто не вынесу, я тебе сразу говорю. — Нет, — Глеб попытался спрятать улыбку, но внутренне был рад такое услышать. — Я подумал очень хорошо. Ты мне нужен. Эти отношения мне нужны. Я не хочу тебя потерять. Теперь уже, надеюсь, нам ничто не помешает. Глеб осознанно предпочел умолчать обо всех тех проблемах, которые грозили им, если об их встрече узнает его отец. Всего лишь о встрече, даже не об отношениях. Но решил, что на сегодня хватит откровений, а проблемы надо решать по одной. Он положил руки на стол и соединил их с руками Славы. Тот в свою очередь, просияв, вцепился в них и заулыбался радостно. И в этот момент Глеб почувствовал в себе столько сил, что у него не осталось ни малейших сомнений, что все эти проблемы он как-нибудь обязательно решит, хотя пока что у него не было ни одной идеи.

***

— Гриша, сбегай, отнеси заказ в пятьсот девятнадцатый номер! От окрика за спиной Гриша вздрагивает. Его дергают за день минимум тысячу раз, и у него уже триггер на любую просьбу. Вернее, это все даже не просьбы — приказы, а приказы Гриша ненавидит сильнее всего на свете. — Да я уже заебался, — психанул Гриша и что есть сил пихнул ногой дверь. — Я только что пришел! — А мне похую! Меня не волнует! Взял и попиздовал отсюдова! — скомандовала администраторша — миниатюрная блондинка с тугим высоким хвостом, тяжелым макияжем и в строгом мужском костюме. Она была чуть постарше Гриши, но уже успела дослужиться до руководящей должности, благодаря своему умению раздавать пиздюли направо и налево и с утра до ночи орать на персонал трехэтажным матом. С гостями отеля она при этом была подчеркнуто приветлива и мила при любых обстоятельствах и претензиях с их стороны. Этого-то умения Грише как раз и не доставало. Когда он устраивался на эту работу, он думал, что пойдет вверх по карьерной лестнице быстро и легко, не задержится на уровне подай-принеси, но вот прошло уже почти два месяцев, как он батрачит, а он не продвинулся ни на шаг. — Докурить дай, — прошипел Гриша и добавил себе под нос: — Стерва драная. — Я тебе сейчас покажу, кто тут драная! — администраторша рассвирепела. — Взял бутылку и пошел! Живо! — девушка в мгновение ока оказалась рядом, выхватила у него сигарету, выбросила ее во двор и с грохотом закрыла перед его носом дверь. — Клиент ждать не будет! Неимоверным усилием удержав вспышку гнева внутри себя Гриша взял бутылку дорогого шампанского, которое администраторша впихнула ему, и позволил ей вытолкать себя за дверь. Он весь покраснел от злости. Ему чудовищно хотелось кому-нибудь втащить, и он вцепился в бутылку, царапая ее ногтями. Последние два месяца были, пожалуй, самыми тяжелыми в его жизни. После лагеря он твердо решил взяться за ум, привести в порядок свою жизнь, но сорвался при первой же стрессовой ситуации. Он устроился официантом в неплохой ресторан, навешав с три короба на собеседовании, как он умел, но продержался всего несколько часов. Один из гостей обратился к нему, как Грише показалось, неуважительно и грубо, после чего Гриша не мог смолчать. Завязался конфликт, вылившийся в драку, и Грише пришлось уйти. Расстроенный этими обстоятельствами и крахом всех надежд, он решил подбодрить себя, то есть выпить. Спьяну решил скататься к друзьям в Питер, пил всю дорогу и еще несколько дней. Пропил последние деньги и встрял в очень неприятную историю. Когда Гриша заливал глаза в питерском клубе, Артем набрал ему. Но разговора не получилось — музыка грохотала так, что Гриша не слышал даже самого себя. Он прижал трубку к уху, практически вдавил в него, присел вниз и попытался залезть под столик, полагая, что там ему будет слышно лучше. — Погоди, я сейчас выйду, — проорал Гриша в трубку и бросился к выходу. Но так он был в жопу пьяный, а клуб доверху наполнен людьми, с ходу ему это сделать не удалось. Он пытался прорваться, распихивал и раскидывал людей, которые засасывали его в какой-то сумасшедший водоворот — вокруг кричали, танцевали, смеялись, а Гриша, зажав в ладонях телефон, с гулко колотящимся сердцем, стремился к сияющему за спинами людей выходу. Дальше все завертелось как в дурном сне — Гриша толкнул кого-то, этот кто-то толкнул Гришу, телефон выскочил у него из рук и исчез среди толпы. Гриша в ужасе нырнул в водоворот тел, расталкивая людей совсем уж бесцеремонно, в следствии чего и завязалась драка. Очнулся он уже в участке — там он сжимал в руке разбитый телефон и отказывался отдавать его правоохранительным органам. Когда, спустя пятнадцать суток, ему отдали телефон назад, он сразу же набрал Артему. Гриша только вышел из вонючей каморки, где провел последние две недели, и, щурясь от неожиданно яркого питерского солнца, побрел куда глаза глядят. Артем долго не поднимал трубку. — Слушай, ты извини, что так вышло. Что я так пропал, — сразу же выпалил Гриша, как только Артем все-таки взял трубку. — Я просто в «обезьянник» загремел, понимаешь, пришлось вот отсидеть пятнадцать суток. Да ничего особенного, — тут же добавил он, хотя Артем даже ничего не спросил. — Просто пьяная драка. Я так-то не виноват, это получилось случайно. Он запнулся, потому что ему самому показалась невозможно глупой такая отмазка. Сколько можно сваливать вину на других, если везде и кругом виноват только он сам? Ничего бы с ним не случилось бы, если бы он не шатался пьяный и угашенный по притонам в поисках неприятностей. — Я сейчас вспомнил, как она, — Гриша попытался улыбнуться, чувствуя, как от этой улыбки потрескалась разбитая в драке губа, — ну эта ведьма предсказала мне. Ты помнишь? Про казенный дом. Сбылось, получается. Интересно, а у остальных как? Тема? Ты меня слышишь? — Слышу, — сухо ответил Артем. — Ты пропал на две недели. И я тебя не извиняю. Просто пиздец. Я уже не знал, что и думать. — Ты прости, — огорченно произнес Гриша. — Ты хотел что-то? Я тогда просто очень плохо слышал все, что ты мне говорил. — Да какая уже разница, — сказал Артем с явной обидой. Но, помолчав, признался: — Встретиться с тобой хотел. — Так может сейчас встретимся? — обрадовался Гриша, который сразу же начал прикидывать в голове варианты, как максимально быстро переместиться из Питера в Москву. — Сейчас уже не хочу, — отрезал Артем. — Отдыхай дальше, как ты любишь. Мне можешь даже не пытаться звонить. Дальше отдыхать Гриша не хотел. Он смотрел на разбитый телефон, и впервые четко осознал, что так больше не может продолжаться. Нужно все поменять. Все исправить. Вернуть Артема себе. Вернее, он сам вернется. Надежда горела маленьким фитилем в сердце Гриши. Каждое утро и каждый вечер он думал об этом и повторял себе — наверное, завтра. Завтра Артем должен ему позвонить или написать. Иначе и быть не может. Если позвонил один раз, значит позвонит и второй. Они прочно связаны, как бы Артем ни пытался это отрицать. А пока Гриша ждет, он может подготовить почву к их встрече. Он уже сделал первый шаг на пути исправления, постарался хотя бы на сотую долю приблизиться к той скучной и размеренной жизни, которой всегда боялся, но которую всегда втайне хотел. Поставил себе целью найти работу. Доказать всему миру, Артему и самому себе, что он может, если захочет. Если ему есть ради кого. Правда на исходе второго месяца энтузиазма у него не то, чтобы поубавилось — он исчез нахуй вообще. Гриша продолжал влачить это жалкое, на его взгляд, существование, уже без особой надежды, из одного только чистого упрямства. Он ходил на работу, набирал себе смен, максимально забивал свое время, потому что хотел теперь только одного — засыпать от усталости в то же мгновение, как только его голова оказывалась на подушке, чтобы не думать об Артеме. В итоге Гриша начал набирать себе и ночные смены — он почти не выходил из отеля. Спал тут же: или в подсобке для персонала, или среди гор сменного постельного белья в гладильной комнате. Иногда, очень редко, брал выходной и ехал отсыпаться на хату к друзьям. Он ненавидел эти дни, ему было одиноко, он не знал куда себя деть, раз уж бухать, гулять и веселиться он больше не мог. Мать уже ни раз звала его уехать к ней обратно в Будапешт, но Гриша теперь даже в Питер не мог сорваться — боялся пропустить звонок. Боялся оказаться слишком далеко от Артема. Жизнь превратилась в один сплошной день сурка, без конца и без начала, без планов и без воспоминаний. Гриша ходил по этим бесконечным темным коридорам дорогого отеля, и ему уже начало казаться, что так было и будет всегда. И в тот день, когда он уже потерял всякую надежду, когда шел, расстроенный, рассерженный, полыхающий от злости, пошатываясь от недосыпа и усталости, раздался долгожданный звонок. Гриша выцепил телефон, бросил быстрый взгляд на экран, но, так как он был весь еще в разгаре конфликта, заново переживал его и воображал мысленно, как дает самый горячий отпор зажравшейся администраторше, не сразу все понял. Он бросил трубку обратно в карман брюк, притормозил перед дверью с нужным номером, аккуратно постучал. Пока ждал, когда раздадутся шаги на той стороне, его неожиданно осенило, и он снова достал телефон. Заветные цифры. Гриша сжал трубку в руке, провел по разбитому экрану большим пальцем. Он так долго этого ждал, что сейчас все еще не вполне верил. — Алло, — он ответил, вспомнив, что промедление может грозить потерей еще одного шанса. — Слушаю. На другом проводе — шум, крики, веселье, музыка, вечеринка. И чуть хрипловатый, сдавленный голос. — Приедешь? — Артем задал только один вопрос. — Да, — выпалил Гриша. Сначала ответил, и только потом уже прикинул — сейчас только начало его смены, раньше семи утра его никто с рабочего места не отпустит. Он уже косячил ни раз и ни два, поэтому самовольная отлучка может стать последней. Все эти мысли промелькнули в голове, но не заронили и капли сомнений. — Да, я приеду, — повторил Гриша. — Говори адрес быстрей. — Я, блять, так хочу тебя увидеть, — протянул в трубку совершеннейше пьяный Тема. — Так соскучился по тебе, это полный пиздец. Если бы ты был сейчас здесь, я просто… Я так хочу тебя, понимаешь? — Понимаю, сладкий, скажи мне свой адрес быстро, и я прибегу, — процедил Гриша сквозь зубы. Теперь он понял, что Артем решился ему позвонить только потому, что напился в нулину, но все равно собирался воспользоваться этой возможностью в любом случае. Он повторил: — Говори, где ты. Я тебя заберу. Тут же Гриша услышал за дверью шарканье. — Тем, говори быстрей. Я тоже очень хочу поскорее к тебе прийти! — поторопил его Гриша. — Ладно, — смилостивился Артем. — Записывай! Дверь открылась, и постоялец отеля, завернутый в махровый белый халат потянул руку к бутылке шампанского, которую держал Гриша. Однако тот быстро сообразил, что дорогой алкоголь в сложившейся ситуации намного нужнее ему, поэтому сделал шаг назад и спрятал бутылку за спину. Пока Артем, сбиваясь и растягивая слова, надиктовывал ему адрес, Гриша уже почти бежал по коридору обратно. — Эй! Куда? Это мое шампанское! Я за него заплатил! — неслось ему в спину, но Гриша не обращал внимания. Он понимал, что это дорога в один конец, что никто не простит ему очередную выходку. Он также понимал, что место, где находится Артем, очень далеко от отеля, что дорога займет два часа, не меньше, поэтому пытался сэкономить каждую минуту, лихорадочно прикидывая про себя варианты того, как добраться — такси по пробкам или проще метро? Он сорвал давно душащий его галстук, расстегнул тесный воротник. Пальцы его дрожали, а внутри все ликовало от предвкушения. При мысли, что Гриша его сейчас увидит, обнимет, сердце трепетало и замирало в груди. Он пронесся по вестибюлю мимо удивленной его побегом администраторши, даже не думая на прощании обругать ее, и выбежал на улицу. При всем желании пересечь много километров в мгновение ока невозможно. Дорога заняла даже больше, чем предполагал Гриша. Подъезжая, он был уже весь на нервах, что Артем кинет его и не выйдет, поэтому набрал ему, внутреннее уже готовясь услышать отказ. Но голос уже гораздо более трезвый и намного более грустный и усталый ответил ему, что да, он все еще его ждет. — Так долго, — первое, что сказал ему Артем. Он сидел на перилах детских качелей, обхватив себя за плечи. Одет в один только свитер, несмотря на то, что было уже довольно холодно. Грише в костюме тоже было прохладно, но он даже не замечал. Он подошел к Артему медленно, пытаясь отдышаться, не сводя с него взгляд. Словно ему не верилось, что это и правда он, словно ему казалось, что это призрак, который сейчас рассеится в воздухе. Артем действительно был немного похож на призрака — бледный, похудевший, осунувшийся. — С тобой… Все в порядке? — выдавил Гриша из себя, прогнав первое волнение. — Да. Вполне. Наверное, — Артем поежился. — Замерз? — Гриша скинул с себя пиджак и остался в тоненькой белой рубашке. — Давай согрею. Он накинул его Артему на плечи и попытался обнять, но тот отстранился. — Не надо, — Артем кивнул на горящие окна соседней девятиэтажки. — Это мой дом. Могут увидеть. Гриша достал пачку, прикурил и покосился на светящиеся в окнах огоньки. — Твоя квартира? — Родительская, — уточнил Артем. — Так в чем проблема? Давай отойдем? — Гриша углядел в просвете между домами укромное место, вдали от света фонарей. — Могу я тебя хотя бы обнять? Артем пожал плечами, но на лице его возникла слабая улыбка. — Ну чего ты? — как только они оказались за углом, Гриша все-таки прижал Артема к себе. Тот смотрел куда-то в пол отстраненно, поэтому Гриша слегка встряхнул его, чтобы заставить посмотреть себе в глаза. — Значит, протрезвел и уже не так сильно хочешь меня видеть? — Нет, все еще хочу. Просто настроение хуевое, — сказал Артем и сразу же добавил: — Не спрашивай! — Хорошо. Не буду, — Гриша привлек его к себе, стараясь охватить максимум площади тела, чтобы согреть парня. Сам он уткнулся носом ему в шею и мягко провел по теперь уже коротко стриженным волосам. — Курить хочешь? Ну? Чем тебе помочь? — Уведи меня просто отсюда, пожалуйста, — тихо произнес Артем, который тоже уткнулся ему в плечо и прильнул всем телом. — Просто хочу отсюда уйти. — Давай сперва перекурим, — Гриша немного отстранился, чтобы достать сигареты. Пока был занят этим незатейливым ритуалом — прикурить, передать Артему, сделать первые пару сильных тяжек — перебирал в голове, куда бы он мог Артема отвести. Туда, где он ночует сам, вести нельзя. Невозможно даже представить Артема в этой переполненной людьми засраной хате на окраине, где Гриша иногда ночевал. Проситься к кому-нибудь из друзей ночевать как-то стремно, да и Артема это будет напрягать. Хорошо было бы снять что-нибудь приличное, да только денег почти нет. Завтра утром Гриша должен был получить зарплату, но получит ли он ее теперь когда-нибудь? Вряд ли. — У тебя шампанское что ли? — покурив, Артем немного отошел от своего загадочного ступора и обратил внимание и на то, как Гриша одет, и на то, что в руках у него бутылка. — И… Ты в костюме? — Не спрашивай, — в тон ему ответил Гриша. — Ну да, есть хороший шампунь. Давай выпьем? Он не стал дожидаться согласия Артема и ловко откупорил шампанское, облив облезлую кирпичную стену брызнувшей пеной. — Ну вот, — Гриша отряхнул залитый пеной костюм и попытался выпить из горла. — За встречу! — Я, наверное, тебя сдернул откуда-то резко, — произнес Артем задумчиво, разглядывая костюм. — Дорогой, наверное? Красиво. Тебе идет. Неожиданно тебя увидеть вот так… — Да, у меня новая работа, — гордо объявил Гриша, забыв упомянуть о том, что после сегодняшнего побега у него больше не будет работы, а казенный костюм, разумеется, придется вернуть. — И ты меня ниоткуда совершенно не сдернул, я вообще отдыхал. — Это хорошо, потому что мне не хотелось бы тебе мешать или отвлекать от чего-то. — Ты никогда меня не отвлекаешь! Звони, пиши, в любое время дня и ночи, я обязательно приду! — с горячностью заявил Гриша. — Даже не думай никогда, зови меня сразу как захочется. — Тебя сегодня долго не было, — с грустью констатировал Артем. — Так долго, что я не знал куда себя деть, потому что не мог там больше находиться. Сегодня вроде как праздник, день рождения у отца, но у нас дома… Нет, там не плохо, я не это хотел сказать. Мне просто как будто бы душно там, словно воздуха не хватает. Там тяжело. И дело не в них, наверное, дело целиком и полностью во мне… Ну а то, что иногда ссоры случаются, так это же нормальное явление. Все в семьях ругаются. Разве нет? Гриш? Ты меня вообще слушаешь? — М? Да, да, конечно, слушаю! — Гриша параллельно спамил всем своим знакомым, тупо подряд всей телефонной книжке рассылал просьбы срочно выслать хоть сколько-нибудь денег. Было ясно, что они не смогут тут всю ночь гулять — осенняя сырость пронизывала даже легкие. — Нет, ты не слушаешь, — обиделся Артем. — Я тебе кое-что важное вообще-то хотел сказать! — Да понял я, что ты с отцом поругался. — Нет! — Нет? А с кем тогда? Со своей девушкой? — у Гриши вырвался невольный сарказм. Это было первое его предположение — что Артем посрался со своей дамой сердца и решил найти в его, Гришаниных, объятиях понимания и утешения. Ну или быстрого секса. Артем посмотрел на него как-то странно. Очень внимательный, настороженный, но какой-то одновременно с этим пустой и потерянный взгляд. Он молчал, и Гриша не решался эту тишину нарушить, понимая, что, наверное, снова ляпнул что-то не то. Они так и стояли, уставившись друг на друга, сверлили друга друга взглядами. Пока Артем первый не отвел глаза. — Нету никакой девушки, Гриш, — произнес он вымученно и как-то устало. — Нет и не было никогда. — Не было? — переспросил тот, не поверив сказанному в первую минуту. — Ну как сказать… — замялся Артем. — Была. Но это… Все не то было. Все не так. Как будто бы и не было. Понимаешь меня, да? Гриша покачал головой. Нихрена он не понял, но в ту же секунду с него схлынула волна, которая душила его все это время, с тех пор, как он узнал о том, что Артем не может принадлежать ему целиком и полностью. Он едва не закашлялся дымом и с огромным облегчением выдохнул. В эту минуту, темной промозглой ночью, ему вдруг стало необычной светло и тепло. Захотелось кричать и прыгать. Танцевать и радоваться. Как камень с души. Реальность и будущее мгновенно заиграли яркими цветами и красками. Наверное, Артем понял, что именно с Гришей происходит, по его лицу. Тот молчал и только улыбался мечтательно, представляя себе, как он сейчас Артема схватит, прижмет к себе и зацелует. — Только это, конечно же, не значит, что мы будем вместе, — оборвал его мечтания Артем. — Ты же понимаешь это? Или нет? Гриша не перестал улыбаться, но потом, очень медленно, его улыбка все же погасла. Ему не хотелось ее отпускать — свою иллюзию, которая только распустила перед ним свой разноцветный хвост и сразу же упорхнула. Теперь он уже совершенно нихуя не понимал. Если у Артема никого нет, что может им помешать? Какие препятствия? Зачем тогда надо было его так долго мучить? Ни на один из этих вопросов ответов Гриша не знал. Но ему все равно было так хорошо и радостно — не в последнюю очередь от того, что ему все-таки капнули деньги на карточку — что он только кивнул. — Понимаю, — сказал он. — А теперь пойдем уже, а? Здесь холодно, а я знаю одно отличное место. Он даже не думал спрашивать о том, будет у них сегодня секс или нет. Конечно же будет! Вот только Грише очень не хотелось верить в то, что секс — это единственное, что их связывает. Но этот разговор он точно решил отложить на потом.