Vessel

Вэнь Кэсин и раньше был подобен колючке репейника, что настырно цеплялась за подол ханьфу, а после событий в оружейной его прилипчивость, казалось, достигла вершины айсберга. Он ластился до невозможного часто, тянулся за ответными прикосновениями и при каждом удобном случае целовал. Да и при неудобном, впрочем, тоже. Читал Цзышу в библиотеке, или же обучал Чэнлина на холодном воздухе — Лао Вэнь обязательно быстро чмокал его в висок или макушку. Бывали поцелуи и долгие, жаркие, немного грубые, когда они под покровом ночи оставались наедине. Кэсин накрывал тело Цзышу своим, вдавливая в кровать, и целовал так жадно, что у обоих кружилась голова от возбуждения. Кусал губы едва ли не до крови, зная, что завтра снова будет готовить целебную мазь с виноватой и жалобной физиономией. Больше всего Цзышу любил, когда Вэнь Кэсин скользил поцелуями-укусами по его телу, оставляя засосы и метки. Когда язык тянулся от шеи к чувствительным соскам и ниже, к животу и твёрдому члену. Лао Вэнь одними только губами мог довести Цзышу до разъезжающихся коленей, безмятежности и дрожи наслаждения, опаляющей кожу. А после дразнящей ласки заглатывал так резко, глубоко, что в голове не оставалось ни одной мысли. Самые нежные поцелуи были по утрам. Цзышу ежедневно просыпался от мягких касаний, словно лицо осыпало лепестками сливы. Кэсин целовал лоб, переносицу и брови, веки и щёки, пока не добирался до покрасневшей мочки уха, выдыхая: «Доброе утро, любовь моя». В эти мгновения Чжоу Цзышу задыхался от переполняемых чувств, переворачивал Лао Вэня на спину и возвращал всё вдвойне, пока не онемеют губы. Каждый их поцелуй был значимым и особенным, лучшим способом сказать «я люблю тебя» без слов, но Чжоу Цзышу понимал, что никогда не забудет именно их первый. Тогда он сжимал потерявшего сознание и черноту волос Вэнь Кэсина в своих объятиях, судорожно молился всем возможным богам, потому что бессмертие без его родственной души — хуже смерти. И он был уверен, что найдёт способ последовать за Вэнь Кэсином, если тот не откроет глаза. Поцелуй после пробуждения был пропитан болезненным отчаянием, тоской и страхом — он был не похож ни на один из будущих. Ни на один из тех, что Цзышу когда-либо ощущал в своей жизни. И он надеялся, нет, был уверен, что именно такие поцелуи — с привкусом горечи и сожалений — не допустит между ними никогда.