комитет анархистской безопасности

поздний вечер. собственная тень вытянулась на стене до исполинских размеров и нещадно нагнетала тревогу, а в коридоре стояла жуткая, невероятно пугающая тишина и давила на олега собой похлеще самого громкого рок-концерта. он угнетал лейтенанта свой кричущей пустотой и почему-то напоминал ему огромную засасывающую в никуда чёрную дыру, а пока он шёл по нему, содрогался от каждого эха собственных шагов. целый день он, к счастью, не виделся с майором и с пор ужасно пикантного инцидента на собрании прошли ровно сутки, но мешков не звонил, не появлялся в его кабинете и пугал этим ещё больше, как тёмная тень, которая выскочит и задушит тебя собственным страхом в нужное ей время. тревожность олега напророчила ему вылет с работы и сценарии намного похуже этого, потому что увольнение на фоне образов в судаковской голове казалось песчинкой... к ужасу олега, совесть заставила его зайти к негласному наставнику, что, казалось, совсем недавно был его озорным товарищем и соседом по комнате. сколько лет назад это было? олег чуть не врезался в дубовую дверь кабинета, но вовремя остановился и нехотя постучал, как обычно, три раза. стук снова стал единственным источником шума в этом месте с кладбищенской тишиной, и олегу в этот миг стало ещё тревожнее. услышав абсолютное равнодушное "войдите", он выдохнул и поступил так, как было сказано. майор облокотился на стол копчиком, что не очень подобало его званию, но, видимо, ему на этот счёт не было особо переживательно. его взгляд изменился, как только олег вошёл в кабинет и заставил его съёжиться, как синичку, что пыталась спастись от холодов: — а, ты... интересно, и по каким же очень важным причинам ты так и не зашёл ко мне? может, не осмелился? а, может, летов помешал? у нас же с каких-то пор подобного рода... активности на работе стали нормой, правильно я понимаю? — его ноздри гневно раздулись. — судаков, я всё понимаю, но этого я не пойму. почему ты, будучи при исполнении, позволил себе... олег не смог выдержать такого морального давления и устало зажмурился: — господи, давай не сейчас про это всё разговаривать! у меня совершенно другое в голове... это, к его удивлению, сработало и растопило что-то в майоре, потому что тот мгновенно затих и неловко оглядел его с явным сочувствием: — опять за лезвие взялся?.. — да нет же! — судаков виновато, будто вспоминая прошлое, одёрнул рукава на запястьях, — хотя желание появляется... — а что у тебя за беда-то? — ...если честно, то с егором. я понимаю, что тебе ни холодно, ни жарко о моей личной жизни, но мы чересчур много ссоримся, и по достаточно весомым поводам, просто, может, я в чём-то не прав? я уже ни в чём не уверен... — олег тяжело вздохнул и грустно улыбнулся, вспоминая, как егор умеет заливисто смеяться, — думаю, может, пойти с ним куд... — ты извини, что я перебиваю, но я не думаю, что тебе стоит серчать, — ладонь майора потянулась по старой привычке к плечу олега, но он себя почему-то остановил. — он моложе тебя на пять лет, понятно, почему он такой легкомысленный: он ещё ребячится. что ты планировал, когда начинал... роман с неформалом и антисов... — лучше остановись. — ладно, я понял... в общем, я уверен, что он тебя... любит, вот. и непременно ждёт дома, поэтому не задерживайся-ка ты тут, а шуруй домой. но на счёт вчерашнего я с тобой ещё поговорю. румянец проступил на обычно бледных щеках, и олег снова непроизвольно заулыбался: — да, наверное... ты точно прав. пойду! мешков бесшумно кивнул его головой и погас, как только за судаковым, скрипя, закрылась дверь. что-то грядёт. *** слегка воодушевлённый мешковым олег чуть ли не летел по лестничной клетке домой, и ноги предательски загудели, как только он дошёл и уверенно обхватил дверную ручку. входная дверь по какой-то непонятной причине поддавалась очень тяжело: неужели олег настолько устал? та самая причина выяснилась, когда лейтенант зашёл домой и увидел за дверью несколько стеклянных бутылок из-под алкоголя. всё воодушевление мгновенное упало, и в сердцах олег пнул одну из них — она перекатилась к стене, но не разбилась. который раз за вечер пришлось тяжело вздохнуть... начинающий закипать судаков направился в комнату, ожидая увидеть там любимого пьянчужку в отключке, но он спокойненько сидел и что-то читал в огромной кипе разбросанных бумажек с заметками. разглядывать красоты сего вида явно было бы не кстати — олег сердито спросил: — неужели ты за целый день не мог убрать все эти бутылки? егор флегматично оторвался от прочтения и лениво вздёрнул брови: — и тебе приветик. — значит так, отец родной, никаких "приветиков". ещё раз тебя спрашиваю: почему ты за собой не убрал?! — мне нужно по твоему хотению всё убирать, что ли? не убрал и не убрал, дом-то общий. "общий, но доволен почему-то один ты..." — олег подумал, что доказывать, что наводить марафеты в квартире полезно не только для кого-то, а и для себя, бесполезно, махнул на него рукой и удалился на кухню, дабы не наделать беды и приготовить что-нибудь съестное — не оставлять же этого подлеца голодным. он безэмоционально открыл холодильник и увидел там — ничего себе! — целёхонькую пустоту. это и стало последней каплей, чтобы втихую начать печально шмыгать носом и думать про то, что твой горячо любимый сожитель будто бы и не учитывает тебя в своём сожительстве и жизни. судаков машинально достал из выдвижного ящика картошку, бросил пару штук в кастрюлю и поставил под напор воды, наблюдая, как вода стекает в ёмкость, набирает в себя мутный земляной цвет и потихоньку начинает выливаться с её пределов... прямо, как его терпение. нос шмыгнул сам, и даже делать такие приятности, как пожарить картошку невероятных вкусов уже совсем не хотелось, потому что а зачем? это же совсем не ценится, раз вместо возлюбленного дома тебя встречают опустошённые бутылки. он бы и дальше закапывал себя такими мыслями, если бы не почувствовал спиной неожиданно прильнувшее тепло человеческого тела и кольцо рук вокруг своей талии. это самое "тело" положило подбородок на его плечо и шепнул: — чего делаешь? — бабочек ловлю. не видишь, что ли?.. — разговаривать олег желанием не горел, потому что его до одури бесило, когда человек делает вид, что всё в полном порядке и секунду назад абсолютно ничего не произошло и будто бы никто никому в душу не плевал. игорь про это прекрасно знал, но всё равно пытался его разговорить, потому что иначе извиняться не умел: — как-то много у нас стычек в последнее время. до нуля нужно сокращать. может, нам нужно перестать вс... кастрюля с вымытой картошкой со звоном упала обратно в раковину и рассыпала по ней содержимое, а в голове всплыло страшное слово... олег, кажется, даже не дышал от этого недоговоренного предложения. он потерянно переспросил: — не понял?.. — что такое? что-то не то? — а что должно быть "то", если ты только что предложил нам перестать встречаться? егор от такого страшно растерялся, так, что даже случайно разжал собственные объятия. — да ты же даже не дослушал! я хотел сказать "всё время ссориться"... — да как же перестать, если я каждый день наблюдаю одну и ту же картину? — олег упёрся руками в стол, собираясь с духом для того, чтобы высказать всё, что думает на счёт мало чем приятных ситуаций. интересно получается: людей допрашивать, всячески воздействуя, ему вовсе не тяжело, а высказаться труднее всего... может, потому, что тех людей он видит в первый и последний раз, а вот егора... — вот ответь мне на вопрос: почему я каждый день хожу на работу, по какой-такой причине? у меня один-единственный выходной и еле как нашкрябанный отпуск раз в год, и даже, сидя ежедневно за столом и пропёрдывая стул за отчётами, от которых у меня уже просто в глазах рябит, я думаю: "да, тут опасно, да, тут мизерные зарплаты, да, тут добровольная экзекуционная, но зато!.. зато я приду домой, в место, которое я могу назвать домом, потому что там игорь, наверняка навёл порядки, обрадует уставшего меня чем-то тёплым и вкусным, мы посидим вместе и послушаем радио, рассмотрим фотографии..." но нет! каждый раз одно и то же — холодильник голый, на полу – куча хлама, и игорь, разбросавший весь существующий мусор и считающий, что это очень хорошо, вишенкой на торте на кровати лежит и, мало того, оказывается, покуривает траву! почему, скажи, почему я не заслуживаю даже элементарного — уважения? маломальского проявления любви, а если её нет, так скажи и не мучай меня! почему я должен кормить себя ложными надеждами о том, что ты будешь заглаживать вину, а не просто извиняться? почему я должен приходить с работы уставшим и ссориться с тобой, разве я не человек?.. мне тоже хочется придти домой, послать всех и упасть эдаким валуном, упасть к тебе, чтобы ты меня додумался обнять или, о, поцеловать, представляешь? мне тоже это нужно!.. я не злой милиционер или кагэбист, не способный любить, а живой, не железный человек! почему каждое твоё проявление связанно обязательно со всякими непотребствами? если ты всё ещё не способен к такой жизни, пожалуйста, прошу! иди, куда хочешь, учись любить, гуляй, с кем попало, только не трави мне душу... на середине голос олега изрядно дрожал, а все остальные слова он говорил на одном придыхании и всё пытался высмотреть в лице егора хоть малейшую надежду на извинения. было видно, что он замер от слов лейтенанта и будто бы прогонял в голове всё сделанное, но он со всей серьёзностью взглянул ему в глаза и заставил всё внутри олега замерзнуть почти насмерть: — ну, если я такой хуёвый и под травой гниющий по твоему мнению, то я уйду. как скажешь. слов на ответ олегу не хватило, в горле встал огромнейший пекучий ком, и единственное, чего ему хотелось теперь, было или повешение, или позорная пропажа в никуда, лишь бы не думать о том, что с ним сейчас случилось. боясь, что пелена слёз сейчас разольётся ему на щёки, олег злостно поджал губы и стремительно развернулся, чтобы уйти к себе. в голове роились ужаснейшие мысли, кошки раздирали душу, а олег, как и говорил, упал на кровать тяжелейшим валуном, но совсем в не нужном смысле — нужный смысл для него был разрушен. застекленелые глаза бездушно, по-мертвому смотрели в потолок; в этот миг лицо олега до ужаса было похоже на бледную посмертную маску, как последнее напоминание о прежнем хозяине, что носил на себе каждую морщинку и изгиб, канувший теперь на два метра под землю... вот и олег вместе со словами игоря умер для себя самого, а это, кажется, самое страшное. ещё страшнее оказалось то, что зашедший в комнату игорь с абсолютно каменным, но побледневшим лицом взял в руки первый попавшийся портфель и принялся хаотично бросать в него свои вещи. судаков старался этого не замечать, чтобы не разбивать и так разбитую душу и глупо ввинчивался в потолок, понимая, что ему от этого совсем не лучше. звуки шуршащих на дне рюкзака вещей ударяли по его сердцу каждый раз, как только они возникали, и гордость игоря вместе со скрипом закрывающейся входной двери окончательно его добила. он молниеносно подлетел к окну, и действительно — игорь выплыл через парадную дверь и в разуме олега казался фантомом, потому что он всё ещё не хотел в это верить. он понимал его натуру, но разобраться до конца в ней не мог, а потому... значит ли это, что это было зря? значит ли, что всё, что длилось добротный и сладостный год, было влечением всего лишь к его телу и в глобальном смысле всё, что говорил и делал его игорь — не по-настоящему?.. лицо лейтенанта застыло замороженной глыбой: он беззвучно плакал, стоя у окна, но... ноги сами понесли его в коридор, и что-то заставляло позвонить. его рука добела сжимала трубку телефона, цифры плыли перед глазами, но гудки и последовавший голос майора слегонца привели его в чувство: — у аппарата. — володя... — а, так это ты, олег! хотел поговорить на счёт?.. ну, впрочем, зря ты так. не телефонный это разгов... — мы расстались. — то, что вы в разных комнатах, ещё ничего не означает... — многозначительное молчание олега тут же дало мешкову осознание. — ох... правда, что ли?.. — да. я с таким не шучу. — да я слышу... я понял. дай мне полчаса. телефонный звонок, пропитанный тревожностью, дошёл и до милицейского участка. дима сидел и смиренно решал сканворды, слушая вечерних сверчков и мечтая, чтобы ему наконец дали работу, а когда он застопорился на одном-единственном слове, раздался звонок. дима всегда брал трубку с пониманием, что могло случиться что-то серьёзное и подгадал и сейчас: — да, здравствуй, золотой, что случилось? — лицо димы неожиданно приобрело серьёзный вид, и он с разочарованием посмотрел на лежащую перед ним газету. — а ведь я ещё на службе... эх, ладно, константин сегодня меня на ночевую не дождётся... скоро буду! по иронии судьбы, "константину, который не дождётся его на ночевую", почти в этот же миг позвонил игорь и сказал, что хочет напиться до беспамятства — ему было явно не до ночевой. *** спустя два битых часа двух работников правоохранительных органов спустя года соединяло лишь одно — другой работник правоохранительных органов, что сейчас лежал лицом вниз вдребезги пьяный на кровати и ревел не своим голосом в душевной агонии: — я ему.... а он!... я его люблю-ю-ю, пнимаете?! люблю!.... а о-о-н! буты-ы-ылки!... мешков растерянно хлопал глазами и переглядывался с точно таким же потерянным димой время от времени. он искренне хотел помочь другу, но понимал, что в такой ситуации ему вряд ли поможешь. он робко заговорил с димой: — что с ним делать? я сроду столько алкоголя в нём не видал... — да вот не знаю... я тоже впервые с таким сталкиваюсь. ой, игорь, игорь, что же ты наделал... услышав имя любимого, олега как будто шибануло током. он повернулся к мужчинам и, разглядывая каждого из них заплывшими глазами в надежде узнать того самого, он неожиданно выпалил: — м-мне надо к нему. — тебе спирт совсем мозги отшиб, замечательный ты наш? ты чего такое говоришь? ну-ка, давай я тебя попробую спать уложить... — не-е-ет! — он взревел, махая руками из стороны в сторону, будто он так остановит уже приближающегося к нему диму. — мне на-а-а-адо! — правильно, дима, делаешь. укладывай его, пусть поймёт, что лучше поверить, что всё кончено, чем кормить ложные надежды... — цыц! — дима сердито шикнул на него, мол, пусть не нагнетает, и обратился к лейтенанту. — олег, дорогой, давай ты сейчас поспишь, а я завтра с игорьком поговорю... — я те-ебе не верю! — ишь! слышал?.. — он с упрекающей улыбкой глянул на мешкова, — не верит он мне... а когда я тебя подводил? эх, ладно, золотой, всё, финита! баю-бай, засыпай... — стой, — неожиданно серьёзно и слишком вдумчиво для пьяного человека прохрипел олег и сел в постели. он выглядел так потерянно и жалко, что его хотелось только обнять и заплакать. — можн я в ту-уалет схжу? и тут не обошлось без гляделок. майор тихо процедил сквозь зубы так, чтобы не услышал судаков: — я бы ему не верил... — ты бы не верил, а я поверю! может, правда приспичило, — лукич со вздохом подставил ему своё плечо и помог встать. — иди, иди, доверяю... наблюдая за тем, как он, ужасно шатаясь, поплыл по коридору, снова обратился взглядом к владимиру. они сидели с такими многозначительными взорами в полнейшей тишине, думая о том, что же делать дальше — не оставлять же друга в беде, хоть это порой бывает трудно... думали они, пока не услышали странный звук с кухни, будто кто-то открыл окно. зрачки в глазах обоих сразу же опасно расширились: — а я же говорил ему не доверять... — олег! — дима не дослушал его и пулей понёсся на кухню, наблюдая очевидную картину в виде лезущего через окно их больно буйного. — ты совсем дурак: это ж третий этаж, куда ты лезешь?! — мне-е надо к нму!... — я понял, да, очень надо, но всё завтра, и это не обговаривается! — достаточно хилое, но бравое телосложение милиционера благородно тащило на себе спортивляющегося лейтенанта в постель, надумывая, где чаще всего бывал егор и как к нему подойти. — быстро спать, иначе я напичкаю тебя успокоительным! понимая, что его действия абсолютно и полностью бесполезны, олег со слезами на глазах снова упал на подушку и шумно вдохнул, печально-печально заключив: — игорю-юшкой пахнет... — вот, молодец, нюхай своего игорюшку и ложись... — дима сочувственно гладил его по спине, на удивление эффективно успокаивая его нрав. — молодец, олежка, умница... поспишь, утро вечера мудреннее, а завтра прискачет твой принц проспиртованный, никуда не денется... — он тихо начал напевать ему колыбельную про серого волчонка, как маленькому дитю, и это очень даже помогло судакову крепко уснуть с ужасно милым сопением. — ну вот, уснул... — я уже не могу, пошли покурим? — безусловно, володь. спички есть? мешков с грустной улыбкой протянул ему коробок вместо ответа и подтолкнул на проём к балкону. кислород приятным осенним холодком заласкал ноздри, а между светом фонарей контрастно заплясали рискующие погаснуть огоньки спичек. сигареты зажглись сами собой. казалось, можно было покурить в полной тишине после такого шума, но... — и какого тебе на это всё смотреть? на всё то, что произошло... мешков не совсем хотел отвечать и лишь затягивался раз за разом, но, струсив пепел легким движением, таки ответил: — сам знаешь. — знаю, и не понимаю, почему ты до сих пор во всём не сознался ему... — а толку? — это прозвучало с уст майора как-то обречённо, и толкало диму на дикую двоякость, — посмотри на них: у них невинная... ну, почти, любовь, чувства, хоть что-то живое, а что было у нас с ним? вспомни. у нас была односторонняя любовь. ну, точнее, у меня... — н-да-а-а... сложно всё это, володь... — не понимаю, что сложного, искренне не понимаю. всё же чудно, правда? у него юный алкоголик, у тебя... не знаю, кто, надеюсь, не тот вечно хихикающий и молчаливый упырь, — тут дима нервно отвёл взгляд, — ну а я сам по себе, как гордый одинокий волк. я женат на работе, понимаешь? это моя жизнь, а вздыхать надо было тогда, когда олег разводился и когда мы всё ещё учились вместе. не о чем переживать: они снова сойдутся, я уверен, потому что я вижу, как горят глаза у него и у летова, когда они даже просто сидят вместе на работе... олег сделал свой выбор, и я его принимаю, как бы больно ни было. главное, чтобы счастлив был человек, а требовать обратного с моей стороны было бы эгоизмом, — он провел рукой по щеке и нервно затушил сигарету о дно банки. — присмотри за ним и обними за меня. пожалуйста. после этих слов он беззвучно и как-то трагично исчез в темноте, как призрак, а диме ещё долго казалось, что минуту назад он смахивал слезу... *** майору на душе ещё с прошлой ночи было крайне тяжело. было тяжело и тогда, когда он сновал туда-сюда по кабинету, ожидая олега, что опаздывал уже на час; было тяжело, когда олег не явился и через полтора; а совсем невыносимо стало, когда он решил выйти покурить на улицу и увидел на ступенях олега с недельной щетиной, которая при тусклом свете не заметилась сама собой вчера, и продолжал наливаться водкой. — здравствуй, старлей судаков, — он медленно присел рядом с ним, не боясь пропахнуть перегаром и с сожалением отметил, что его рубашка была абсолютно не глажена, а на кителе имелось пару жирных пятен: значит, всё правда плохо. — а я вижу, ты с самого утра по-чёрному бухаешь, да?... — только так я могу забыть, что он существует, — ворчливо откликнулся тот и сделал ещё пару жгучих глотков. майор поразило то, что мужчина даже не кривился, — получается не очень. — тоже вижу... и что делать будешь? долго ты так тут не досидишься. — да мне начхать, если честно, — он ненавистно кивнул, и его фуражка слетела прямо в руки мешкову. — я так устал, ты не поверишь, так устал... я хочу его вернуть... мы столько ссорились в последнее время, из-за водки, бардака, да всего, чего придётся, а теперь у меня ни его, ни дома... не могу я то место теперь домом называть, понимаешь?.. мешков ни капли не удивился, завидев под окнами выросшую худую фигурку, которая стеснительно заглядывала в окна и совсем нескрытно держала в руках авоську с самыми сочными мандаринами. игорь виновато чесал голову и выглядел точно так же вымученно, как и лейтенант, а о его мешках под глазами и говорить было страшно. майор радостно хмыкнул, но говорить ничего не стал: продолжал слушать трагичные дифирамбы из уст его товарища, не пропуская ни капли: — я лежу, он собирает вещи, а у меня вс сжимается внутри, и неужели ему меня не ж... майор, ты вообще слушаешь? — да-да, очень грустная ситуация, — поддакнул ему владимир и заговорщически улыбнулся. — но ты так слеп, олежка... не видишь то, что у тебя под носом? — чего это я не вижу? — тебе и не нужно никого возвращать, глупый. он уже сам вернулся, — он с огромной радостью в сердце кивнул на место, где всё ещё бродил-ходил летов и улыбался. олег растерялся и не понял, чего от него хотят, но... — подожди. что это за человек у моих окон стоит? странно... у него ещё точно такие штаны, как у и... — он на секунду завис, как пластинка, с которой соскользнула игла. он проморгался, чтобы убедиться в том, что он не поймал белую горячку и это ему не видится и шокировано уставился на мешкова, и его взгляд сказал всё за себя сам. мужчина радостно подтолкнул героя-любовника в спину и тот, спотыкаясь через каждый полшага, подскочил под спину игорю. его хотелось схватить за плечи и прижать к себе, сказать: "здравствуй, любимый! я скучал...", но олег остановился прямо перед ним и перестал дышать. он наконец отважился, насмотревшись на него вдоволь: — игорь. юноша вздрогнул и задышал чаще, как только заметил в отражении окон сзади себя человека, которого искал. его даже не волновало, что он сдал с поличным подарок в виде любимых мандаринов судакова и набросился ему на шею, ощущая собой бешеный стук сердца олега и тихо плача: — блять, извини меня, извини, я такой долбоеб, ну такущий... я больше не буду курить травку, честное слово! и убираться буду, и готовить, хоть полянами... — да не утруждайся ты так, — олег прижал его к себе и почесал его стриженный затылок, вдыхая его аромат, на этот раз не с подушки. — приду с работы – нажарю нам целую сковородину картошки. а ты... просто бутылки убери, но я тебя чуть-чуть разочарую, — он виновато улыбнулся, — убрать придётся за мной. набедокурил я вчера... игорь улыбнулся во весь рот, совершенно забыв, что хотел подарить мандарины...