Граф и бродяга

Громкая музыка.

Удар.

Тёплые улыбки.

Удар.

Счастливые друзья.

УДАР.

      Счастливые моменты, обычно помогающие легче переживать наказания от отца, сегодня не спасали.       Адская боль растекалась по оголённой спине Арсения от каждого удара плетью. Сегодня отец бил особенно остервенело, вкладывая всю силу, всю ненависть, что кипела внутри.             Кожа на спине, рассечённая, расходилась по ровным линиям, выпуская струйками кровь, что разлеталась стрелами в разные стороны при каждом новом ударе. Колени уже тряслись, но нужно было стоять, иначе получит только больше. Не плакать. Не кричать. Будет хуже.       Тёмное каменное подземелье, освещённое лишь одной свечкой, отражало звук плети по всему пространству. В ушах Арсения уже звенело, перед глазами плыло, а тело отказывалось стоять ровно, всё кренилось в сторону, почти теряя сознание от боли. Младший Попов падает на колени, заваливаясь в сторону, тогда удары плетью прекращаются, а по комнате раздаются мерные, тяжёлые шаги ОТЦА.       Шум одежды, когда тот присаживался рядом, дабы посмотреть, живое ли его чадо, — оглушал.       Страх сковал всё тело, не давая пошевелиться, — возможно, оно и к лучшему. Сквозь шум крови в ушах послышался голос отца. — жив̅ой ̚ещ͠ё, гадён̕ы̆ш.       Пускай боль от физического наказания была сильна, но слова всегда ранили сильнее. Вот и сейчас от слов отца покатилась сиротливая слеза, очерчивая мокрую дорожку. — ̏н́е̑ ͝с̆мей ͛п͝ла͂ка̏ть͝, выблядо̄к       Мальчику в живот прилетает тяжёлый армейский ботинок.       За первой слезинкой градом покатились остальные, мальчик всё пытался их сдерживать, переворачиваясь на спину, которая мгновенно отдалась болью: с ранок была сорвана корочка, и спина закровоточила с новой силой. Младший Попов всё ещё пытался остановить слёзы, запрокидывая голову, но тщетно. Арсений больше не мог терпеть.       Его разум затуманило.             Он начал рыдать.       Тело било крупной дрожью, но как бы Арсений ни старался успокоить себя, у него это не получилось. Грудь отказывалась подниматься на вдохе; мальчик чувствовал, как ему не хватает воздуха, и судорожно пытался вздохнуть ещё раз.       Тщетно. Столь желанного и нужного воздуха не поступало.       А до мальчика не доходило почему: он не чувствовал своего тела, на шее которого сейчас сжимались пальцы человека, которого раньше Арсений мог нежно называть папочкой. Как внезапно все чувства Арсения обострились до предела! Боль, которую он раньше ощущал лишь каким-то шумом, будто она и вовсе была не его, вернулась к нему, сопровождая мальчика в агонию. Младший Попов начал истошно кричать, чуть переходя в писк, и вырываться, потому что чувствовал: если он сейчас ничего не сделает, то больше не увидит своих друзей, не увидит солнца, не прогуляется по саду.       Он кричал обо всей боли, что испытывал, чувствуя, как саднило горло и постепенно садился голос.       Бил в разные стороны, оцарапывая и пачкая костяшки пальцев о каменный пол, на котором растекалась собственная кровь Арсения.       Руки исчезли с его шеи, наконец давая вдохнуть, — к сожалению, полной грудью он дышать не смог. Но Арсений в данный момент радовался даже коротким клочкам воздуха, что попадали в его лёгкие. В ушах всё ещё стояла кровь, из-за чего не было ничего слышно, а глаза он просто не открывал. Боялся. Страх окутывал мальчика новой волной, цепляясь своими липкими пальцами за сердце, что и так слишком быстро отбивало ритм.       Он ведь нарушил оба правила, что установил отец.       «Что будет дальше?» — только и успевает пронестись первой мыслью в постепенно возвращающемся сознании мальчика, как его окатывают ледяной водой и, схватив за волосы, тащат в неизвестном направлении. Его подняли на первый этаж — об этом говорила его грудная клетка, которой он пересчитал каждую ступень.       Голую кожу обжёг ледяной ночной воздух, а судя по траве и то и дело попадавшимся корням, по которым его волокли, его тащили в сад. Спустя время его голову резко отпускают, та мгновенно падает, ударяясь о мягкую траву. Арсений протяжно стонет, за что вновь получает в живот. —͌ ̚оста̚нешь̄ся с͐ег̚оͅдͅн͝я̓ ͘з̄д͜ёс͛ь,͝ мӧ͌жет̃ тогд̆а начн̎ёшь ц͛ѐн̔ить то͆, ч͜т͝о͘ ̄и̓м̃ее͘шь̒.̍       После этих слов Арсений «награждается» неумелым плевком в лицо; видимо, насмотревшись на избитого, совершенно нагого сына, который не может сделать и полного вздоха, отец наконец уходит — раздаются удаляющиеся тяжёлые шаги, и в конце концов они стихают.       Его бросили одного недалеко от поместья, в вишнёвом саду, где никто не пройдёт ночью. Мальчик некоторое время не двигался, пока окончательно не замёрз. И тогда он предпринимает первую попытку движения в сторону помощи, но его тело тут же прошибает болью, и тому ничего не остаётся, как протяжно, но тихо, из-за сорванного голоса, простонать. Арсений вновь замирает, понимая, что так больнее всего не будет, как вдруг слышит неподалёку от себя мягкую поступь, что вскоре срывается на бесшумный бег, пока перед ним не падают на колени. —͗ ́Ѓо̄с͜п̀о͑д͘и͠,͆ ̏чͅт̌о̚ ̇э̾т̑о͊т̑ ̌у̖б̄л̓ю͝д̈о̀к͗ ͘с͐ ͂т̚о̂б͜ӧ́й ͘с͜дͅе͂л̀аͅл̾, — голос Серёжи, какое облегчение, а его он слышит лучше, видимо, приходит в себя. — Дорогой мой, ты можешь хоть пошевелиться? Арсений собирал все оставшиеся силы, чтобы начать говорить. — Не, — только и успел прохрипеть младший Попов, прежде чем его лёгкие начал разрывать кашель. —͜ Тиш̒ё, ро̑д͑н͜о͑й, н̿е̋ ̇г͗ов̑ӧ͖р́ӣ ни͝ч̇е͝г̕о, — прошептал Серёжа, накидывая на него свою рубаху, что обжигала своим теплом и пропитывалась кровью. Шум в ушах снова начал усиливаться. Арсений потерял сознание.