Граф и бродяга

Спустя десять дней после бала и случая с Арсением.

      Яркий солнечный свет гулял по поместью, где вовсю кипела подготовка к небольшому празднику. Антоше сегодня исполнилось тринадцать лет. Ранее его семьёй было решено, что сам праздник они отметят в узком семейном кругу с небольшим количеством друзей, в числе которых было и семейство Поповых, и Антон просто надеялся, что Арсений придумает, как протащить с собой Сержа. Он бегал по всему поместью, помогая прислуге, в предвкушении приезда друзей, и от этого предвкушения внутри что-то сладко покалывало, совсем как перед Рождеством.       И вот наступил долгожданный час празднества, стали прибывать гости. Сначала на пороге появились Макаровы и их сын — гости родителей и Димы, поэтому Антон учтиво их встретил, но ждал он совершенно иных людей, что почему-то не появлялись на горизонте вот уже пятнадцать минут, а потом и все двадцать, и с каждой минутой внутри Антона что-то сжималось всё туже, будто кто-то невидимый затягивал узел прямо у него в груди.       Он улыбался гостям, кивал, благодарил за поздравления, а ладони у него взмокли так, что пришлось незаметно вытереть их о праздничный костюм, да и то не помогло. Взгляд то и дело соскальзывал к воротам сам, без его на то разрешения, а мысли одна страшнее другой лезли в голову без спроса.       А что если что-то случилось. А что если Сергей Иванович наказал Арсения — за что, правда, Антошка и представить себе не мог — и просто-напросто запретил ему появляться где бы то ни было, кроме дома.       Он тут же отгонял эту мысль прочь, но та возвращалась снова, чуть изменившись, будто заново пробуя, с какой стороны просочиться.       Мысль о том, что они не приедут вовсе, он мгновенно отметал, не позволяя грустным мыслям застилать разум, но гости уже успели рассесться за столом, ожидая лишь именинника, и тянуть дальше было попросту нельзя.       Подходя к столу, что был расположен в центре сада под вишнёвым деревом, Антон старательно натягивает улыбку, пряча в глубине своей души то, что внутри уже почти оформилось в уверенность — не приедут. Тоша кинул взгляд на Димку, тот смотрел на брата сочувственно и с некой грустью, но губы его были растянуты в такую же ненастоящую улыбку — и это как-то немного успокаивало, раз даже Дима переживал так же сильно. — Итак, дорогие друзья, — протянул Антон, обводя взглядом стол в последней, призрачной надежде вдруг всё-таки встретить среди гостей знакомые голубые глаза, но, увы, надежда снова разбилась о суровую реальность, — мы можем начинать праздник, — закончил он свою мысль, продолжая улыбаться, пока внутри него всё трещало по швам. Он был на самой грани того, чтобы разрыдаться прямо тут, перед всеми, но должен был выдержать.

Арсений выдержал бы на его месте.

— Антон Андреевич, прошу прощения за прерванную речь, — раздался голос Евгения за спиной, — к вам прибыли ещё гости.       Антон развернулся с такой скоростью, что напугал Даниэлу, сидящую подле него, а на лице его тут же расцвела улыбка, настоящая, тёплая, будто солнечный лучик, освещающий всё вокруг разом. Он встретил наконец эти долгожданные глаза, что смотрели на него с улыбкой, но внутри у них всё же плескалась какая-то тёмная боль, которую от взгляда младшего Шастуна-Позовича было не спрятать. — Спасибо, Евгений, можешь идти, — всё так же улыбаясь, произнёс Тоша слуге.       Арсений с Сережей остались одни перед столом, полным людей, и на секунду показались Антону такими маленькими на фоне всех этих нарядных гостей. — Извините нас за опоздание, — уверенно двинулся Арс к любимому другу, широко улыбаясь, — поздравляем вас с днём рождения, Антон Андреевич! — он глубоко поклонился, но Антон так и не заметил, как тот закусил щёку изнутри от боли, что прострелила его позвоночник; Сережа же, так же ярко улыбаясь, преподнёс подарок в красивой упаковке. Антон уже потянул коробку к себе на колени, готовясь её распаковать, как Арс снова подал голос: — Прошу прощения за возможную наглость, но я настаиваю, чтобы вы открыли его позже.       Весь остаток дня Антон то и дело поглядывал на эту коробку, гадая, что же там такое спрятано, что не стоит открывать прилюдно.       За едой и чаем над столом стоял лёгкий гул детских голосов, и большую часть праздника Антон общался именно с Арсением, который отвечал ему тем же — они то и дело обменивались мелкими касаниями, вроде того как Антон убирал Арсу чёлку, вечно падавшую тому на глаза, а тот безуспешно её сдувал, вроде того как обхватывали друг друга за плечи от очередного смешного случая. Они как будто сидели одни за этим огромным столом, ничего вокруг не замечая, — а между тем на них смотрела ещё одна пара глаз, а точнее две, и ничего доброго в этих взглядах не было.       Ближе к вечеру, когда на сад начали медленно опускаться сумерки, принесли торт с тринадцатью свечами, и все взрослые собрались вокруг стола, чтобы запечатлеть этот момент. Родители и Димка встали позади Антона, положив руки ему на плечи, а под столом, там, где никто не видел, тёплая рука Арсения нашла его руку и легонько сжала.       Антон судорожно вздохнул, вот ему и тринадцать, а он всё смотрит на стол и не знает, чего можно пожелать, ведь у него и так уже есть всё — любящая семья, крыша над головой, друзья, что дарили тепло и заботу, каких он прежде не знал.

Сейчас он был по-настоящему счастлив, как никогда прежде.

— Дорогие мои, — начал он, стараясь удержать голос от дрожи, — я очень рад был провести с вами этот день, благодаря вам он стал таким прекрасным. И вам, матушка, батюшка, я выражаю особую благодарность — без вас меня бы попросту не было здесь и сейчас. — Он заметил, как позади мать смахнула слезинку, крепче прижавшись к отцу. — Спасибо вам всем, — на выдохе сказал Тоша и ещё раз обвёл взглядом стол, но задержался всё-таки на голубых глазах напротив, до сих пор ощущая тёплую руку под скатертью.

Они все здесь. Он рядом.

А потом Антон развернулся к торту — и уже точно знал, чего хочет.

Я хочу, чтобы Арсений всегда был рядом со мной.

      Вслух он этого, конечно, не сказал, но одна эта мысль подарила ему столько сил, что он одним вздохом задул все свечи разом. Значит, желание сбудется. — Что загадали, Антон Андреевич? — спросил Димка, склонившись к брату над ухом, чтобы никто больше не услышал. — Секрет, — еле слышно прошептал Антон, сильнее сжимая руку Арсения под столом, и не заметил, как взгляд брата отчего-то погрустнел — обычно ведь младший делился с ним всем, что творилось на душе. Но вот и настал тот самый первый день, когда у Тоши появился секрет от старшего.       Позже детей отправили гулять, пока слуги готовили сад к танцам. Компании разбились сами собой: Оксана, Даниэла и Илья со своими слугами решили прогуляться по саду отдельно, а Антон с Димой и Арсений с Сергеем побрели к озеру. Ну, точнее, Арсений с Антоном ушли вперёд, весело о чём-то щебеча, а недовольные Дима с Сережей плелись позади, и, как говорится, если бы взглядом можно было убивать, у нас было бы два трупа прямо там, у кромки воды. — Ты сегодня грустный, — заметил наконец Сережа, заглядывая другу в глаза. — Ты и в прошлый раз, конечно, не выглядел весельчаком, но сегодня прям особенно понурый — что-то случилось? — Арсений — вот что случилось, — вырвалось у Димы прежде, чем он успел прикусить язык, и он тут же пожалел, что вообще открыл рот. — Понимаю, — Сережа спрятал улыбку и посмотрел вперёд с какой-то непривычной тяжестью. — Воркуют целый вечер, как голубки чёртовы, никого вокруг не замечая. — А у меня от этого всё внутри сжимается, — признался Дима, сам не понимая толком, зачем говорит это вслух, — как будто у меня украли брата. — Это пройдёт, — тихо сказал Серёжа, — у Арсения, кроме меня, никогда никого не было, а тут вдруг Тоха — простой, свой, из ваших же кругов. Я его понимаю, если честно. — Да и я понимаю, почему меня так тянет злиться, — хмыкнул Дима, и они замолчали оба, глядя, как впереди смеются голубки, ничего вокруг не замечая, беззаботные, будто весь мир для них сейчас состоял из них двоих.       Игру в салки, которую затеяли на обратном пути, Антон потом ещё долго вспоминал — все вымотанные, охрипшие от смеха, повалились наконец у старой вишни в середине сада, пока на импровизированном танцполе доигрывали последний танец те, кто ещё держался на ногах.       Арсений с Антоном туда не пошли, устроились в траве за деревом, где никто их не видел, и молча смотрели, как сквозь ветки пробиваются первые звёзды, пока не послышались чьи-то тихие шаги. — Сережины, — узнал Арсений раньше, чем обернулся. — Опять голубки вместе, — простонал подошедший Дима, усаживаясь рядом с Антоном, что закрыл глаза, притворяясь спящим. — Сами вы голубки, — не открывая глаз, буркнул тот.       Их всё же вытащили танцевать, почти силой, и всё было бы как обычно, если бы Арсений не остался в стороне, сославшись на дурноту, а Дима, всё ещё немного раздражённый и сам не понимающий отчего, просто списал это на вечную странность младшего Попова.       В доме уже было тихо и сонно — большая часть гостей давно разъехалась, а оставшиеся дети умывались перед сном, переговариваясь о пустяках, зевая через слово. Ничто не предвещало, что вечер, начавшийся так тепло, ещё не закончился.       Ночью, когда мальчиков наконец загнали в дом и они устроили небольшое заседание в гостевой комнате, Антон уже готовился выйти за Димой, направляясь в спальню, когда Арсений молча стянул с себя рубаху, а любопытный взгляд младшего Шастуна-Позовича зацепился за его спину.

И вот тогда всё вдруг встало на свои места.

      Время застыло вместе с Антоном на пороге комнаты — он мог пройти мимо, мог сделать вид, что ничего не видел. Он сделал широкий шаг вперёд. Кого он обманывает? Он схватил Димку за запястье и втащил обратно в комнату, чуть прихлопнув дверь от чужих глаз. Димка недовольно что-то пробурчал, пока не посмотрел на Арсения.       Спина его была в ужасном состоянии: длинные, неровно заштопанные, подгнившие полосы, которым явно не хватало ухода, рассекали светлую кожу, покрытую родинками, местами накладываясь друг на друга, образуя глубокие раны, что от каждого движения чуть надрывались, пуская капли крови и сукровицы.       Тяжёлая тишина повисла в комнате. Арсения била мелкая дрожь — его позор был представлен всеобщему обозрению, — он нервно сжимал рубашку, прижимая её к груди. Сережа сидел на краю кровати, ссутулившись, сжимая руки в замок; он не первый раз наблюдал эту картину, но не мог выдавить из себя ничего, чтобы хоть как-то пояснить происходящее или выпроводить братьев. Уже смысла не было.       Первым не выдержал Дима. — Что это, — голос его дрожал, хоть он изо всех сил старался, чтобы этого не было слышно. — Методы воспитания моего отца, — Арсений отвернулся к окну, с трудом накидывая рубаху и застёгивая пуговицы, наблюдал в отражении стекла, как лица друзей одно за другим искажаются ужасом и непониманием.       А Дима, в свою очередь, глядя на эти полосы, вдруг с какой-то тошнотворной ясностью вспомнил, как всего пару часов назад, у озера, злился на этого же мальчика за украденное внимание брата — будто внимание было единственным, чего вообще можно было лишиться, — и ему стало так гадко и стыдно за собственную мелочность, что к горлу подступил ком, куда горше любой ревности. — Я за Ляйсан Альбертовной, — пролепетал Антон выбегая из комнаты. — За кем он побежал, — тихо спросил Арсений, опуская руки. — За врачом, — коротко ответил Дима, подходя ближе и не отводя взгляда. — За что тебя так. Тёплая рука Сержа легла Диме на плечо, мягко, но настойчиво уводя его в сторону, но Арсений остановил обоих: — Оставь, Серёж. Они всё-таки наши друзья. Думаю, им можно рассказать.       И он рассказал — всё, в подробностях, каких ни один тринадцатилетний мальчик не должен был бы знать, а тем более рассказывать так спокойно, — и о правилах, и о жёсткости отца, который не мог простить неидеальность сына, что стоил ему так дорого. — А что за правила? — поинтересовался Дима.       Арсений чуть отвёл голову в сторону, как будто сама мысль об этих правилах его отвращала. Сережа же приподнял руку, переключая внимание на свою персону. — Отчасти дело во мне, — коротко пояснил Серёжа, не вдаваясь в подробности. — Правило первое — никакой дружбы с крепостными, оно с семи лет. Правило второе — никаких намёков на отношения с парнями, оно появилось позже буквально пару лет назад.       Больше он ничего не сказал, а Арсений лишь поджал губы, всем своим видом давая понять: не сейчас, не сегодня. — А что значит «очень дорого обошёлся»? — спросил Дима.       Но ответ на этот вопрос ему так и не суждено было узнать.       Распахнулась дверь, в которую влетел Тошик, чуть не спотыкаясь, а за ним обеспокоенно семенила Ляйсан.       Всех выставили за дверь, кроме Димки — тот считал врачевание полезным навыком и очень любил подсматривать за работой Ляйсан, пока она обрабатывала раны. Арсений так и не ответил ни на один её вопрос, лишь стискивал зубы, пока она накладывала новые аккуратные швы, оставляла обезболивающее и договаривалась о визитах на ближайшие два месяца.       Когда она наконец вышла, то нашла ребят задремавшими прямо у двери, разбудила и отпустила обратно.       В комнате Арсений встретил их слабой, но настоящей улыбкой. Дима стоял чуть дальше, убирая вату и спирт. Мальчики бросились к Арсению, стараясь не задеть спину; Дима тоже оставил свои дела, присоединился аккуратно приобнимал всех разом. Прошло с полминуты, как Арсения начала бить крупная дрожь — боли он не чувствовал, но его жгла обида: обида от того, что он не может остаться навсегда в тепле этих рук, в безопасности, в любви и заботе; обида от того, что этот день закончится и ему придётся вернуться туда, где безопасность была лишь мечтой, а свобода действия и слова — немыслимой роскошью.       Боль нашла выход в слезах. Страх всё ещё клокотал в груди — а вдруг кто-то заметит эти слёзы, и снова станет больно, — но головой он понимал, что сейчас ему ничего не угрожает.       Он опустился на колени и заплакал — по-настоящему, впервые за все эти десять дней, будто наконец-то позволил себе перестать быть сильным хоть на минуту. Мальчики опустились рядом, гладя его по волосам, ничего лишнего не говоря, просто оставаясь рядом, пока тот не уснул от усталости и слёз.       Они переложили его на кровать и легли все вместе, тесно, обнимая друг друга, но стараясь оставить достаточно места для друга, чьи раны ещё саднили.       Впервые за десять дней Арсений спал спокойно, не просыпаясь среди ночи от кошмаров, где его снова и снова били. Он чувствовал, что теперь он под защитой. Нет, не друзей.

Семьи. Не той, в которой он родился, а той, что приняла его таким, какой он есть.