Hope under the Black Sun

После финального экзамена прошло три дня. Новобранцы прошли крещение и сегодня должны были присягнуть на верность Орденштату. Как солдаты, а не как юнгманы. Именно поэтому каждый был одет в парадный мундир чёрного, как ночь, цвета. У каждого был яркий знак отличия: чёрная повязка на рукаве с пурпурной свастикой. Офицеры ходили в фуражках, а солдаты надели чёрные штальхельмы с двумя пурпурными зиг-рунами. Этот день ждали все, и, в некотором смысле, Гюнтер тоже. Пускай экзамен и оставил в нём негативный след, но он не перестал быть верен Орденштату. И тем не менее, с Гансом он стал общаться реже. Тем временем, его трупп активно готовился. Через 40 минут им необходимо выйти на плац и присягнуть на верность. Вычищая до блеска ботинки и каски, подразделение готовилось к получению церемониальных винтовок Маузер-98. А для этого нужен был Шульц, который был старшим в их труппе. Гельмут подозвал Гюнтера к себе. —Гюнтер, друг. Сегодня, сегодня мы станем теми, кем стремились стать всю жизнь ! — с улыбкой сказал он. Его улыбка была жизнерадостной, будто он на седьмом небе от счастья. —Да, друг, боги нас благословили. Только где наш обершарфюрер ? Должен же был прийти... — ответил Гюнтер. —Ага, может позовешь его ? Иначе так и останемся тут до конца дня сидеть. — с усмешкой сказал Гельмут. Гюнтер кивнул и пошёл в кабинет обершарфюрера Шульца. Это был старый мужик - далеко за сорок. Порой Гюнтер задавался вопросом: "Почему такой волевой человек, как Шульц, сидит в низшем офицерском звании ? Он бы мог легко выйти как минимум в бригаденфюреры. Видимо, его характер прямого человека этому и мешает". Гюнтер подошёл к крайне простой двери кабинета обершарфюрера, которая, видать, помнит не одно поколение солдат. Он постучался. В ответ же услышал, как в кабинете быстро убрали что-то увесистое. У Гюнтера стали появляться разные догадки. Одно было очевидным: Шульц точно не хочет никому это показывать. Из кабинета послышался голос: —Кто ? —Гер обершарф... — начал Гюнтер. —Гюнтер, ты что ли ? Ладно, входи. Гюнтер вошёл в кабинет, он отдал зигу офицеру и окинул взглядом кабинет изнутри, взглянул на полки с книгами, среди которых были в основном арийские философы. —Гер обершарфюрер. Пришло время получать церемониальное оружие... — продолжил Гюнтер. —Шайзе, извините, совсем забыл. Ну пошли, это старье у Хааке. — ответил офицер. Шульц встал со своего места и отправился к солдатам, за ним пошёл и Гюнтер. Когда они вошли, то все встали по стойке смирно. Шульц посмотрел на солдат, в глазах обершарфюрера не было ни грамма гордости за них. Словно ему было на всё плевать: даже на то, какой путь они прошли. —Ну, что же ребята. Вот вы и стали солдатами нашего государства. А теперь слушайте старую мудрость. Мы уже который год в состоянии войны с французами. И теперь вы будете их карать за преступления против арийской расы. Но знайте: смерти все равно на то, кто вы. Поэтому лишний раз не геройствуете. Вы живые полезнее, чем дохлые. А теперь по три становись и за мной ! — закончил офицер свою торжественную речь. Трупп зашагал за своим командиром, они вошли в арсенал, старый ССовец Хааке выдавал здесь каждому солдату по старой винтовке. Некоторые, возможно, помнили и старика Вильгельма. Получившие винтовки солдаты готовились к финалу церемонии. И вот каждый трупп стал выходить на плац. На плацу было множество офицеров СС и действующих солдат. В том числе и командир базы Мюллер. Солдат поимённо звал к себе старый бургундский бюрократ. Шульц, смотря на него, испытывал отвращение. Он знал что Мюллер получил свои награды не как гордый солдат СС, а как бюрократ, имевший друзей, где надо. Так он и дослужился до высокого чина, а Шульц всё ещё сидит в звании обершарфюрера. Очередь дошла и до Гюнтера. Он подошёл к Мюллеру, кинул перед ним зигу, обернулся к сотоварищам и, как и другие до него, кинул перед ними зигу. —Клянусь, что я буду вечно послушен наставнику и спасителю арийской расы — Генриху Гимлеру, Рейхсфюреру СС и, что я всегда с радостью свяжу свою жизнь с именем расы, крови и Отечества ! — Гюнтер вернулся в строй, и вышел новый солдатик из чёрной массы фанатиков и карателей СС. Отряд вернулся в казармы после того как громкоговоритель закончил играть "Хорст Вессель", сегодня перед сном они пройдут факельным шествием. Однако, чтобы не испортить мундир до вечера, все вновь надели полевую форму. Возле одного из окон казармы стоял Ганс. Когда Гюнтер подошёл к нему, тот резко начал разговор: —Гюнтер, друг. Подойди ближе, поговорим. —Да, Ганс. Слушаю. — с неохотой произнес Гюнтер. —Я вот думаю: что-то с нашим обершарфюрером не то. Ты это не находишь ? —В смысле ? —Ну смотри, во время экзамена он практически никого не убил. Мои старания разбить череп той твари — не оценил, хотя унтерштурмфюрер даже похвалил за креативность. И вот сегодня. Зачем нам бояться смерти ?! После смерти в бою нас ждёт Вальгалла ! С ним явно что-то не то. —Да брось ты. Ты сильно преувеличил. Он просто старый ветеран, который многое повидал в жизни, всего-то. —Может быть. Но тем не менее, я доберусь до правды. —Ну, удачи. Всё равно твоя идея глупая. —Глупая ? Знаешь, Гюнтер, раньше ты мне казался лучше. А сейчас ты какой-то не тот... — с презрением подметил Ганс. —Я тот, кто я есть. И если тебе что-то не нравится, то скажи это моим матери и отцу. — со злостью ответил Гюнтер и развернулся, уходя по делам. Ганс плюнул на пол, и тоже отвернулся, продолжив смотреть в окно. Тем не менее, слова Ганса привлекли внимание Гюнтера. Действительно, Шульц не похож ни на одного солдата Орденштата. Он не фанатик, он не испытывает ни капли гордости за обучение солдат СС. Будто бы и вовсе ему на всё плевать. Словно его что-то сломало, сломало очень сильно. День подошёл к концу, все спали. Лишь Гюнтер не мог уснуть, интерес к личности Шульца взял вверх. Тихонько он встал и направился в туалет. По пути он заметил, что кабинет Шульца открыт. Оглянувшись, он не заметил ни одной камеры в коридоре. Видимо, бюджета не хватило на всё. Тихонько он зашёл внутрь и начал осматриваться. Всё было как до присяги, но чувство азарта заставило его открыть один из ящиков стола. Там лежал “Майн Кампф”, под ним было несколько листов, полностью чистых, и ничего больше. Он думал было уже положить всё на место и закрыть ящик, но уронил книгу фюрера, которую держал в руках. Упав, она открылась. Гюнтер был сильно испуган: падение книги мог кто-то услышать. Но ему повезло: материал пола заглушил звук падения. Не успел Гюнтер успокоиться, как тут же ужаснулся. Его внимание было направлено на содержание книги. А точнее содержимое. Внутри книги было специальное хранилище для другой книги. Оправившись от шока и испуга, Гюнтер начал класть всё на место. И всё таки взглянул на книгу, которую Шульц прятал. Увидев её, Гюнтер сильно удивился: это была “Святая Библия”. Книга, запрещённая на территории Орденштатта, книга, за владение которой могут сослать в концлагерь, откуда человек уже не вернётся. Гюнтер должен был срочно сообщить об этом в гестапо. Но он решил просто промолчать об этом. Он сложил всё так, как и было, и ушёл обратно на койку. На койке он думал о случившемся ещё несколько часов. Их обершарфюрер - христианин, он почитает за бога еврея. Он верит в религию, созданную евреями. А может он и сам еврей ?! Но раз он тайный христианин и еврей, то зачем ему служить Орденштату ? Гюнтер думал и прокручивал в голове мысли, он решил то, что за Шульцем надо следить, но нельзя об этом никому говорить. В этом деле явно что-то нечисто, откуда у Шульца Библия ? Может ли он состоять в организациях террористов, и состоит ли он в заговоре против СС ? А если да, то в чём его роль ? Всё это было крайне запутано и непонятно. Спустя время Гюнтер всё же задремал *** Утром трупп подняли, а после завтрака выдали оружие, снаряжение, и всех вывели на плац. Ночью поступил приказ о переводе подразделения на помощь коллаборационистам из легиона “Шарлемань” в Руан. В самый жестокий концлагерь в мире, где трудятся и умирают тысячи рабов: французы, бельгийцы и даже немцы. Солдаты погрузились и отправились к вокзалу войск СС. Путь был близким - всего-то пара километров, но Гюнтер успел немного вздремнуть. Доехав до вокзала, солдаты стали ждать поезд: кто-то ходил кругами, некоторые читали газеты, в которых восхваляли арийскую расу и Орденштат, но не было ни одной новости. Внимание солдат вскоре привлёк поезд, чей нос был украшен свастикой Орденштата. Он стремительно приближался к перрону. Через пару минут солдаты уже грузились в вагоны, незаметно и быстро занимая самые лучшие места. Гюнтер не упустил возможности сесть у окна. Вагоны были старыми, но всё ещё в неплохом состоянии. Гюнтер заметил небольшую надпись возле оконной рамы. "Данциг, 1955 год" — прочитал бесшумно Гюнтер. Эти вагоны были созданы руками рабов-остарбайтеров в Данциге и оказались старше всех рядовых Эсэсовцев. В вагонах соблюдалась строгая дисциплина: никаких лишних разговоров. Разрешены лишь просьбы подвинуться, пропустить. Однако, унтерштурмфюрер смотрел сквозь пальцы на дисциплину в очереди в туалет. Гюнтер смотрел в окно. Пейзажи менялись. Чем ближе к Руану, тем сильнее. А Гюнтер всё больше погружался в свои мысли. Когда-то это был процветающий и красивый французский городок. Когда-то давно здесь любили общаться и пить вино благородные дамы и мужи французского общества. В Орденштате же их объявили вырожденцами. Не завидна судьба тех, кто не поспешил его покинуть. Руан же стал самым настоящим Адом на земле: здесь построили концлагеря, куда местное население угоняли в рабство. Уничтожили и прежнюю культуру французов, виноградники и дворцы были стёрты с лица земли. Дома Руана заняли семьи охранников и солдат СС, возвышались огромные бруталисткие дома. Чем ближе к Руану, тем отчётливее Гюнтер видел столпы дыма. Он ещё не знал, что это такое. Всем говорили, что это издержки работы мусоросжигательных фабрик. А правду знали лишь высшие чины. Тысячи трупов сжигались в крематориях и ещё десятки тысяч ожидала подобная участь. Тучи сгущались, поезд остановился прямо у ворот лагеря номер десять, недавно открывшегося для новых заключённых, так как соседние лагеря уже были переполнены. А тем временем солдаты, только успевшие покинуть вагоны поезда, располагались у бараков для охранников. Их задача была следующей: помочь легионерам из Шарлемани проследить за рабами, и не допустить побегов из лагеря при доставке. А тех, кто попытается сбежать — расстрелять на месте. А вместе с ними — ещё 10 несчастных случайных рабов. Бараки в лагере были сделаны на скорую руку. Здесь были только приличного вида двухъярусные кровати и отопление на печи. Шульц сразу же приказал самому сильному на вид бойцу — Гельмуту — рубить дрова. Ночи в Орденштате бывают прохладными. А потерять от простуды целый штурм было бы большим позором и глупостью. Такие же приказы отдали остальным двум труппам. Шульц и остальные обершарфюреры получили отдельные домики, а самый большой из них достался унтерштурмфюреру. Он был с водопроводом и небольшой кухней. К дому так же приставили кухарку, привезённую из другого лагеря заранее. Разумеется, официально Орденштат не одобрял подобную роскошь. Но разве кому-то не всё равно ? Многие офицеры и высшие чины считали (конечно же, никому об этом не говоря), что идеалы спартанства пусть соблюдает Гиммлер, им же хочется комфорта, который положен их чинам. В этом и была вся лживость Бургундии. Народ рабов и их правитель — психопат. Тогда как наместники психа — лицемеры, погрязшие в коррупции и роскоши... Осмотрев лагерь, обершарфюреры и унтерштурмфюрер поставили караульных. Гюнтер, стоявший на посту у шлагбаума, заметил, что сюда едет Мерседес чёрного цвета с флагами Бургундии. Машина остановилась у шлагбаума, Гюнтер по уставу взял миноискатель и начал осмотр машины. Открылось водительское окно. И водитель со страшным акцентом начал возмущаться: —Сольдатик, ти знаешь, какой человек со мной едьет ? — по акценту было понятно, что водитель француз. На нём была форма СС и шевроны легиона Шарлемань. Судя по знакам отличия он был шарфюрером. —Не могу знать, шарфюрер. Но тем не менее: устав есть устав. — произнёс Гюнтер. Гюнтер продолжил было осмотр, но открылось окно сзади. Там сидел старикан тоже в форме Шарлемани, но в звании штандартенфюрера. Гюнтер кинул зигу и поприветствовал верховный армейский чин. — Сольдат ! Что ти себе позволяешь ?! Ти знаешь, кто я такой ?! Бистро пропусти мою машину !!! — неразборчиво гаркнул старикан со своим акцентом, который лишь усугубил восприятие информации Гюнтером. —Что ?! Говорите на нормальном немецком, а не на своей тарабарщине ! Глаза старикана залились кровью. Он весь просто горел от злости. Он слишком привык к привилегированной жизни. Привык не соблюдать формальности. Весь гнев старикана с особой жестокостью в голосе стал изливаться на Гюнтера: —Ах ты, мелкий сукин сын ! — горе-старик уже вылезал из машины, как вдруг подошёл унтерштурмфюрер, прервав только что начавшийся монолог француза. Неизвестно, что бы случилось, не появись он. Унтерштурмфюрер посмотрел на француза со злостью и презрением. —Значит ты, мерзкий унтерменш, кричишь на арийца ?! Быстро извинись, паскуда ! — крикнул унтерштурмфюрер. —А ти кто ?! — яростно проворчал старик. Унтерштурмфюрер отвесил ему пощечину. И, схватив старика за голову, крикнул, чтобы слышали все: —Ещё раз ты, французкая собака, повысишь голос на арийца, и я доложу об этом в гестапо ! Они-то из тебя выбьют всё дерьмо ! Старик не мог подобрать слов, и унтерштурмфюрер его отпустил. Он перешёл на повседневный тон и начал диалог. —Итак штандартенфюрер. Зачем вы прибыли ? —Обсудить общие планы, унтерштурмфюрер. — ответил старик с отдышкой и испугом. —Для вас гер унтерштурмфюрер. Запомните раз и навсегда. А теперь пройдёмте в наш уютный штаб, где мы всё обсудим, как мужчина с французом. Гюнтер, будь добр. Пропусти машину. —Яволь, гер унтерштурмфюрер. — ответил Гюнтер. Шлагбаум открылся, и машина заехала на стоянку. А пост Гюнтера продолжался. Все остальные караульные на других КПП обсуждали произошедшее. Унтерштурмфюрер составлял планы с оскорблённым коллаборантом. Они обсуждали план работы, методы исполнения планов. Причём исполнять планы должны были два не относящихся друг к другу как к товарищам подразделения, что было видно по общению старика и унтерштурмфюрера. Несмотря на статус французов, как низших по положению людей, легионеры Шарлемани считали себя хозяевами Бургундии. Пусть вблизи крупных городов и была власть германских СС, но мелкие городки и области, фактически, контролировали Шарлеманьцы, а всю Бельгию держал в руках легион “Валония”. Гюнтеру, разумеется, это было знать не положено. Он свято верил, что вся Бургундия в руках хозяев-арийцев, а в французах их арийские чувства надо "пробудить". Бельгийцев же он за отдельный народ никогда не считал, для него это были очередные французы, заигравшиеся в свою государственность. Когда Гюнтер уже обедал в столовой, то через КПП проехали грузовики Шарлемани, старые “Опели” выгружали французских солдат Орденштата. Гюнтер мог спокойно услышать их диалоги, но старая добрая армейская каша была важнее французов. Темнело, французы, заняв свои казармы, по приказу своих офицеров не выходили из них. Никто не хотел возможной перестрелки в такой момент. Гюнтер зашивал форму. А он никогда не любил зашивать форму. Но Гюнтер был обязан это сделать. В противном случае его ждёт дисциплинарное наказание. Поэтому приходилось выкручиваться. Зашив всё нужное, Гюнтер встал, надел кепи, поправил ремень и пошёл немного подышать свежим воздухом: французов всё равно на улице нет, а немцам гулять никто не запрещал. На улице он встретил Шульца, который курил трубку у двери. Сразу перед глазами нарисовалась вчерашняя картина, но самое главное, Шульц курит, что для немцев является запрещённым занятием в Орденштате. Шульц обернулся и увидел Гюнтера. —Привет, Гюнтер. — сухо бросил он. —Хаиль Гимм... —Да-да, Хаиль Гиммлер. Гюнтер, не говори никому, что меня видел. —Хорошо, гер обершарфюрер. Но вы ведь знаете правила, зачем вам вообще нужно курить ? —Это, мой мальчик, вопрос, на который у меня нет ответа. Я на службе с 1940, 32 года я служу в СС. Хотя многие дают мне не больше 40. Я многое помню: и попытку нашего переворота в том числе. Изгнание Гиммлера в эту дыру. Войну с Францией. Тут не курить не получится. — говорил он с сожалением. —Гер, аккуратнее со словами, нас могут услышать. —“Могут услышать”... Мальчик мой, в Орденштатте с 1964 не могут ввести везде прослушку. У нас бюджета уходит на поганые лагеря больше, чем на нас. Вот посмотри на себя. На тебе штальхельм 42 года ! Бретаньцы говорят, что это старьё, которому место в музее. А сколько денег ушло на то, про что мы вообще не узнаем ? — сказал Шульц, иронизируя. Гюнтер вспотел: если это услышат, то Шульца и его самого как минимум упрячут на гауптвахту. А как максимум — вообще казнят за измену. —Боишься, Гюнтер, весь вспотел. Ладно, пошли в мою конуру. Там поболтаем. —Гер я… —Это приказ, солдат. А приказы солдат СС должен исполнять. — с явной иронией сказал Шульц. Шульц и Гюнтер вошли в небольшой домик, Шульц закрыл дверь, он достал эрзац кофе и заварил чайник на спиртовой горелки. Шульц начал: —Ну что же, мой мальчик. Хочешь услышать одну историю ? —Да, наверное... — неуверенно сказал Гюнтер. —Давным давно, ещё когда император Барбаросса ходил пешком под стол, жил, был мальчик. Мальчик был послушным и хорошим. Но отец всегда ему говорил: "Не заходи в погреб". Мальчик не послушался его, и зашёл туда, чем очень сильно расстроил отца, тот захотел его проучить. И конец этой истории зависит от тебя. Шульц достал свой Люгер и направил на Гюнтера. Гюнтер понял о чём идёт разговор: видимо он забыл что-то сделать, когда уходил из комнаты обершарфюрера. —Итак, мальчик мой. Вчера ты допустил ошибку. На кой чёрт ты вообще полез ко мне ?! — с заглушённой злостью спросил Шульц. —Гер, я... я... я... Мы, я и Ганс, обсуждали всякое. И тема коснулась вас... — Гюнтер не стал скрывать правды — Он говорил о том, что вы якобы опасный элемент Орденштата. Я ему не поверил. Но ночью чувство любопытства безумно сильно овладело мной, когда я проходил мимо вашего открытого кабинета. Я и решил заглянуть. — с дрожью в голосе окончил Гюнтер. —Вот. Тут то ты и находишь мою Библию, которую я забыл забрать. Все встало на свои места. —А как вы узнали ? В казарме же почти нет камер из-за нехватки де... — испуганно спросил подчинённый, заметно понизив голос в конце. —У Орденштата никогда нет денег. А у меня есть авторитет и друзья на складах, где хранятся разные камеры. Ну, разумеется, они могут позволить себе подарить мне пару камер за небольшую плату. Но теперь давай поговорим без всякой служебной хрени. Гюнтер, говорил ли ты кому-нибудь ? —Клянусь, нет ! Об этом знаю исключительно я. —Хорошо, поверю. Всё таки и я знаю твой секрет. —Какой ещё секрет ? - испугался ещё сильнее Гюнтер. —Финальный экзамен. Ты бежал за французом. А если быть правдивым, то за француженкой. Я побежал за тобой, чтобы помочь. Но, так как я уже старый, то отстал. Остановившись, я видел картину: беспомощная француженка упала и неподвижно смотрит на тебя, а на неё нацелена твоя винтовка. И ты всё никак не мог выстрелить. Я не хотел тебя пугать и встал позади. Ты так и не смог решиться убить француженку, ты выстрелил в воздух. Я спрятался: не хотел, чтобы ты паниковал. В итоге один из тех несчастных французов выжил. Гюнтер испугался, ему казалось, что теперь обершарфюрер будет его шантажировать и использовать в своих целях. То, что он совершил, было равносильно предательству. И если об этом узнают, то его ждёт, в лучшем случае, каторга в таком же лагере. —Эй ? Чего раскис ? Ты не забывай, что я не фанатик нашего прекрасного строя. Да, может быть, я и поддерживаю нашего настоящего фюрера в Германии. Но уж точно не шизофрению Гиммлера. —Гер обершарфюрер. Простите, Шульц. Как так получилось, что вы всё ещё служите в СС, с вашими-то взглядами ? —Так же, как и ты, мой мальчик. Мой отец был не последним чиновником в Саксонии. Но я хотел испытать себя, хотел приключений на задницу и в 1940 записался в СС. Служил исправно и доблестно, в 1941 я воевал в России, воевал как с русской армией, так и с партизанами. Участвовал в карательных рейдах. Помню, как на Украине мы перебили всю деревню за подозрения в связях с партизанами. Потом, после Гиммлерпутча, нас изгнали во Францию. В то время я захотел выйти из СС. Но это стало невозможным в условиях диктатуры Гиммлера, я стал потихоньку жить и привыкать. —Но, если вы тут живёте, почему вы против строя Орденштата? Не легче было бы принять его ? —Нет, не лучше, так вышло, что мне понравилась одна девчонка. Француженка. Это были первые годы Орденштата, когда мы ещё не скатились бездну. Так вот, я ухаживал за ней, дарил цветы, изымал у местного населения вино и продукты и тоже дарил ей. Да что там, со временем хорошо ко мне начал относиться даже её отец. Её звали Авелин, у нас была взаимная любовь. Я помогал её семье во время голода... — Шульц стал заметно печальнее. На несколько секунд он было задумался. И всё таки продолжил: —Помню наш последний день вместе. Я вновь подарил ей вино. Шли слухи, якобы все французы должны собрать еду и одежду на три дня вперёд. Ими поделился со мной мой друг, что заведовал чистками в Бабьем Яру. Я знал, что подобные действия означают смертный приговор всем французам. Но я был уверен, что это слухи, слишком безумным мне это казалось. Я верил, что мы запросто интегрируем французов в наше общество, а, в лучшем случае, фюрер вернёт нас в Германию. Авелин тоже знала о слухах, но считала, что, если это правда, их просто отправят на очередные работы. Война кончилась, а всё остальное не касается Франции. Так вот, я и Авелин поднялись на чердак, она хотела почитать со мной пару любимых книг, которые спасла от изъятия. Её любимой книгой была Библия и только после неё — “Шерлок Холмс”. Мы читали и пили алкоголь: она вино, которое я принёс, а я — шнапс из фляги. Вино я не переносил. Мы даже сумели сделать коктейль, из-за которого я почти не запомнил продолжение того дня. Хотя сложно было не запомнить некоторые фрагменты того прекрасного вечера: прекрасную Авелин, её раздетое тело, страстную улыбку и крики удовольствия. — Шульц, лицо которого ненадолго стало более живым, вновь выглядел печальнее. —Я до сих помню тот миг, когда всё только началось. Горе пришло на следующий день. Ночью я вернулся в гарнизон. А утром нас подняли, отдали приказ собираться по машинам, мы были в полной экипировке. Мы въехали в город. Мой унтерштурмфюрер Сигизмунд, тот ещё мудак, зачитал приказ собирать вещи и еду на 3 дня. Люди выходили порой в пижамах, кого-то мы выводили силой и заталкивали в машины, по городу слышалась стрельба. Стреляли как мы, так и французы. Я, во чтобы то ни стало, решил зайти в дом Авелин. Как только мы выполнили данный нам приказ, я смог отлучиться и заглянуть к ней. Я забежал в их дом, дверь была уже выбитой. Отца я нашел убитым прямо у двери, а мать Авелин лежала рядом. Саму же Авелин насиловал мой унтерштурмфюрер: видимо он знал, что в этом доме живёт молодая девушка. Я был в панике. Авелин кричала и молила о помощи. Унтерштурмфюрер крикнул мне проваливать, я оцепенел и встал, не двигаясь. Я хотел ей помочь, но не успел. Авелин решила спасти себя сама и попыталась выцарапать Сигизмунду глаз. Тот схватил её за шею и задушил, он вышел из дома, словно ничего не случилось. А я... Я стоял над телом Авелин, и плакал. Я привёл тело в приемлемый вид, поменял её одежду, ибо то, что она носила было изодрано. После чего просто накрыл тело одеялом, словно она уснула и не проснулась. А ночью вывез её тело за город на мотоцикле, и похоронил рядом с церковью вместе с родителями в братской могиле. Вот моё откровение для тебя Гюнтер. — закончил Шульц, вытирая слезы. —Гер, мне очень жаль вас. —Мне жаль не меня, а бедняжку Авелин. Чем она заслужила себе такую смерть ?! Какого хрена сотни тысяч русских заслужили себе такие смерти ?! Ладно жиды, я это мог понять, их никто не любит. Но что нам сделали французы, что для СС плохого сделала Авелин ?! С того дня я прозрел, я углубился в католичество. И нашёл в нём новый смысл своей жизни. А в Орденштате я остался потому что не вижу выхода из этого ада, в который я попал. Просто подумай, я мог бы сейчас жить спокойно в Саксонии, но вместо этого я сижу тут в ёбанном концлагере ! — шёпотом кричал Шульц — Гюнтер, спасибо. — добавил он уже ясным и спокойным голосом. —За что, Шульц ? —За то, что ты тот, кому я могу открыться и высказать всё, что я накопил. Ты не доложишь на меня: я хорошо тебя знаю. Ты другой нежели все здесь. Твой знакомый Ганс — ушлёпок, унтерштурмфюрер Мюллер ещё больший ушлёпок. А ты не такой, как они, парень. Будь таким и попытайся выжить в аду, который в том числе построил и я. —Попытаюсь, Шульц. Засвистел чайник, Шульц встал и сделал два стакана эрзац кофе, одну чашку он подал Гюнтеру, а вторую — себе. Они пили кофе молча, не говоря ни о чём. Пока тишину не нарушил Гюнтер. —Шульц, а что вы видите в христианстве ? — поинтересовался Гюнтер. —Покой. Покой, после всего, что я сделал. Только благодаря христианству я не сошёл с ума. Знаешь, религия в Орденштате — это глупая калька с язычников, которых наши предки из тевтонского ордена били в землях восточной Пруссии. —Но в юнгманской школе говорили… —В юнгманской школе учебники сделаны по заказу правительства СС. У нас не исторические учебники, а цирк. Эх, дать бы тебе, парень, мои учебники. Вот там была более менее правда. Ладно, допьём кофе, и да, Гюнтер. Надеюсь я могу тебе верить ? — спросил Шульц, зная ответ Гюнтера. Гюнтер задумался: он предаст Орденштат или останется верен Шульцу? Орденштат вскормил его и дал ему всё, а Шульц просто опасный для общества элемент, пудрящий ему мозги. Но, не выгоднее ли было Шульцу сейчас же его задушить, и зачем было открывать себя Гюнтеру ? Да и Шульц мыслит так же, как и Гюнтер. И разве сам Гюнтер не думал так же о расовой политике Орденштата ? Гюнтер решился: —Да, Шульц, вы можете мне верить. Гюнтер вышел из домика и отправился обратно, Гюнтер чувствовал что-то на своей душе. Будто бы он был на месте Шульца. Может Шульц прав, и Орденштат действительно не то, чем ему кажется, может всё то, во что верит Гюнтер — это действительно не то, чем оно кажется ?