Линии жизни

      Петя никогда не верил, что у каждого человека есть предначертанная судьбой вторая половинка. Какая судьба, какая половинка, такое ведь в дешёвых сериалах показывают, что на «России-1» крутят, максимум в книгах о чем-то таком пишут, не более. Реальная жизнь она совсем другая, другими нитками сшита.       Как говорил один его друг, трахай свою вторую половину сколько хочешь, но с кем живешь — не важно. Так в жизни у Хазина и получалось, сначала трахали его, потом наоборот, но вот суть осталась та же не судьба — это всё, а чисто ради выгоды. Кому-то нужно было чисто девственности лишиться, когда-то в академии нужно было домашку выцыганить, когда за зачёт, когда обдолбанные в клубе, когда за пару грамм в зиплоке. Когда-то вроде даже как по каким-то взаимным, светлыми чувствам, тогда это казалось так свято, чисто, правильно, что Пете даже показалось, что вот она, судьба, да?       Об этом же все пишут, говорят, фильмы смотрят, читают, но оказалось, что хуйня это всё на постном масле. От судьбы своей аборт не делают и с чемоданами не уходят, пока Хазин на рейде наркош под белые рученьки паковал. Вот Петька и зарёкся, никакой судьбы, никакой сумы, только хладнокровность, расчёт и всегда парочка пакетов «чистого» на кармане. — Что же вы, майор, четвёртый десяток разменяли, а судьбу свою так и не встретили, — крикнула ему как-то молоденькая цыганочка на допросе, когда он очередное поступление свеженьких из клуба оформлял. Название у него ещё такое, говорящее, «Leningrad». Даже в Москве северная столица его преследует.       Странно, как это они ещё церковь под клубы не используете. Там же акустика хорошая…

Завтра снова мокрый асфальт, серое лицо Над тобой только тучи

— Котик, тебе же двадцати ещё нет, тебя в клуб-то как пустили? — на провокацию не ведётся, знает же, что с такими кадрами разговор в принципе должен быть быстрый, внятный и по факту, а то ведь обдерут до нитки прямо в отделе, ещё и виноватым сделают. Зачем вот только он её котиком назвал, она же кошка натуральная! — Пётр Юрич, у меня муж и ребёнок есть, а вы мне про то, кто меня в клуб пустил. Кама́в те пя́в, де́ ма па́й! — Что? Что ты там бормочешь, не понимаю я! — Я пить хочу, Пётр Юрич, принесите мне водички! — А за щеку тебе не дать? Потерпишь. Что ты тут забыла такая, упоротая что ли? Жена, молодая мать… ты эту хуйню кому-то другому наваливай, — Хазин знал, не похожа она на семейную пай-девочку, такие здесь не шоргают, ребёнка бы не оставила, да ещё и кто, цыганка. Её бы из табора так просто не выпустили. — Так вы тоже не без грешка, Пётр Юрич. Вы лучше послушайте меня, послушайте, а то так своё счастья и пролетите на скорости! Вы своё счастье встретите ещё, совсем скоро встретите, и любить его будете так, насколько вы вообще умеете. Покаяться вам надо, и всё у вас будет, иначе кресты. Есть он, есть вы — и будет вам счастье. — Закончила, Рада Серговна? — чуть бровь изогнув, спрашивает Петя, когда девчонка на стуле откидывается, пристально в его чернющие глаза заглядывается, — Я ещё у цыганки не спрашивал, как и с кем мне жить и кого мне любить вообще! — Мы оба закончили, Пётр Юрич, отпускай меня давай, у меня по анализам всё чисто, сейчас вам бумажки принесут. Май лаши́ э ря́т! *       Стажёр бумажки с заключением экспертизы приносит уже минут через сорок, что чудо, ведь обычно они готовы бывают только к утру, это значит, что пора гнать её отсюда ссаными тряпками. Чистая она, как слеза, а значит и держать её здесь нет смысла.       У Хазина даже мысль проскакивает, что не цыганка она, а ведьма натуральная. Другим задержанным везёт гораздо меньше, ведь в КПЗ они прописываются как минимум до утра до выяснения обстоятельств. Группа его по кабинетам разбредается, кто с оформлениями ебётся, кто с бумагами, Пете бы прикорнуть хоть на часик, чтобы утром на оперативке лицо изо всех сил руками не подпирать, да кофеём не заливаться, но так повезти ему не может, не сегодня. Значит придётся по-старому проблемы решать.       Парочка разноцветных таблеток всегда под рукой, шелестят в зиплоке. И сейчас ему это кажется таким важным, таким необходимым, что Петя, не тушуясь, закидывается прямо в кабинете, а после выходит, решает более в отделении не задерживаться. Смысла куковать здесь нет, хотя и домой ехать тоже, но осточертели ему сегодня эти стены и толпы задержанных, как и дежурный, который со своим вопросом пристаёт у проходной. — Уже уходите, Пётр Юрьевич? — Да, — коротко бросает, добавляя спустя мгновение, — В пизду это всё, в пизду! — Футбол смотреть будете? Сегодня ж ЦСК против Спартака играет, — увлечённо интересуется дежурный, на что Петя только глаза закатывает. — Не моя игра, извиняй, — Петю бесит футбол, по правде говоря. С детства. Потому что отец его обожал, а с отцом у Пети отношения, напряженные, во всех смыслах, полные они противоположности, — Аривидерчи!       Отдел Хазин покидает, не дожидаясь прощальной фразы. Всё равно прощаться и смысла нет, и не друзья они, и увидятся скоро. У Пети же наутро обязательная явка на работу — от этого, увы, никуда не деться.       Машина у Пети классная. Можно сказать, завидная! Все коллеги только и пускают слюни на это чудо, а Хазин довольствуется и принимает завидные комплименты. Жизнь его, как многие думают, тоже безоблачная, хотя в этом окружающие явно заблуждаются, но сегодня Петя предпочитает не думать об этом. Отпихивает мысли, пытаясь и слова цыганки выбросить куда подальше. Иначе так чревато сознаться себе в том, в чём он давно не хотел сознаваться…       Телефон пищит неожиданно, стоит ему на дорогу выехать. Петя матерится, думая, что кому-то слишком вовремя приспичило с ним связаться и не снимая телефон с держателя, трубку снимает, взирая на экран. Неизвестный номер. Странно. — Алло, — трубку поднимает, но едва голос подаёт, как на том конце провода слышатся только короткие гудки. Хазин недоумевающие смотрит на телефон, пальцами тыкает по экрану. По салону снова звучит небезызвестная песня одного из любимых реперов — Что за хуйня…       А в следующую секунду какая-то гнида его подрезает на дороге. Да так, что машину в сторону уносит, и Петя прикладывается виском к стеклу, которое чудом остаётся целым. По тормозам вовремя успевает среагировать и в руль цепляется, выезжая обратно на полосу движения. — Ну, козлина, держись!       Хазин педальку газа в пол вдавливает, с разворота на перекрёстке две сплошные пересекает. Ему сигналят, другие водители его матом кроют, потому что он поступает как мразь последняя. Это уже не просто выебоны, а захлестнувший его азарт. Мдмашки* в голову дали так, что Петя ржёт как псина бешеная, музыку на всю громкость наваливает, из динамиков кадиллака читает рэп Скриптонит, пока Хазин проскакивает на красный.

Мокрый асфальт, серое лицо Ты найдёшь всё, что надо Любовь или клад в глубине лесов Только стёрлась помада Потолок-звездопад, пальцы на висок Глаза собраны в кучу

— Мразота ебаная, ты где права купил вообще? — орёт он, поравнявшись с каким-то борзым хлыщем на мерине, который его подрезал. Руль вправо выкручивает, пытаясь к обочине его прижать, но водитель только фак в окно ему тычет, на газ сильнее жмёт, выжимая уже более сто сорока.       А спустя мгновение у Хазина в голове что-то щёлкает. Так ощутимо, что он не стремится больше догнать нарушителя своего спокойствия, но номер всё-таки запоминает. Надо будет в отделе пробить завтра, чтоб потом встретиться и лично объяснить, как надо ездить.       Впрочем, подумать об этом как следует Петя не успевает. А все потому, что до ушей свист долетает, похожий на то, когда колесо пробивают, вот только на его несчастье, машина останавливается не сразу, а ещё проезжает с десяток метров, и Хазин, у которого круги перед глазами проявляются, с рулём не справляется, слетая с обочины в отбойник.       Несколько резких кряхтящих звуков — кажется, это и ветки, которые царапают стёкла, а затем машина останавливается. Но Петя уже не видит этого, потому что в момент, когда его транспортное средство свернуло не туда, куда следовало бы, опять головой прикладывается — на сей раз об руль. И отключается.       Последняя мысль — о том, что, кажется, у него все лицо в крови, и кровь эта руки пачкает, капает на джинсы.       А дальше темнота.       Машины притормаживают, останавливается и такси, водитель быстро из багажника знак со светоотражающими метками вытаскивает, чтобы их на трассе самих не задавили, аварийку включает, пока клиент, который ехал куда-то по адресу к тачке бежит, пытаясь осмотреть водителя. — Эй, парень, ты как, живой? Парень! — кричит кто-то, в стекло водительской двери стучит, пытаясь её на себя потянуть, но Петя не слышит, ничего и никого.       Из колонок продолжает петь Скриптонит, хотя, казалось бы, при аварии музыка должна была бы остановиться?

Ведь твоя жизнь не тетрадки, а лишь общая тетрадь (Здесь столько всего) всего, чего не слышит твоя мать (да)

— Чего стал, скорую вызывай! — кричит водителю, пытается достучаться через стекло, пока Хазин сам дверь изнутри не открывает, вываливаясь из машины. — Парень! Ты как, нормально, живой? — Лучше бы разъебался, — мычит Петя, руками к лицу лезет, пытаясь кровь оттереть, заливающую глаза. Бровь рассёк об руль, придурок. От удара сработала подушка безопасности, которая со всей силы въебала по грудной клетке, лицу. Больно, но не смертельно. Пока Петя на асфальте лежал, дышать стало сложнее, возможно, подушка ударом снесла ему пару рёбер. — Ну, решил разъебаться, допустим, но других зачем опасности подвергать? — Завали, праведник ебаный! — кряхтит, стонет, встать пытается, но крепкая, тяжелая рука его останавливает, заставляя на полу лежать. А перед глазами крестики, большие, маленькие, яркие, бледные, черные и еле виднеющиеся. Пете на секунду даже страшно становится, глюки ловит что-ли, не было у него раньше такого, не было. Или было? Ну, может разок-другой, но крестики? Какие нахуй крестики вообще? — Скорая уже едет, — крикнув, водитель тут же притащил из багажника аптечку, чтобы хоть как-то обработать бровь и остановить кровь до приезда скорой. — Да ты же объебанный в щи! — шипит крепкий мужик в кожанке, со смешной кепи на голове, за подбородок Хазина ухватив, в глаза ему всматривается. — Тебе показалось, дядь. — Показалось? Как бы не так, парень! Я знаю, о чём говорю, — Петя не успевает спросить, то ли этот парень тоже сидел на наркоте в своё время, то ли что-то иное сыграло в данном верном предположении. В следующую секунду он с асфальта пытается подняться, и едва не падает, хватаясь одновременно за машину и водилу, который придерживает его, матеря, на чем свет стоит. — Куда ты рыпаешься?! Сиди, целее будешь!       А у Пети удостоверение выпадает, причём непростое. Игорь сразу подмечает это, взгляд бросая на красную корочку, которую поднимает и осторожно разворачивает. Майор ГУНК. — Серьёзно? — то ли насмешливо, то ли нет, спрашивает, — Коллега непутёвый… Чё приключилось с тобой? Сказки не рассказывай, не поверю, что чистый! — Дядь…       Но вставить колкостей Петя не успевает, потому что в этот самый момент рядом с ними скорая тормозит. С мигалками, чин-чинарем, всё как надо. И врачи выскакивают мгновенно. — Где пострадавший? — Вот!       А дальше, всё как в тумане: скорая, мигалки, уколы какие-то, катетер, капельница, тошнит, голова раскалывается, дышать трудно, а перед глазами Петиными кровь и глаза мужика светлые, обеспокоенные. В больнице освидетельствование проходит быстро, осмотр врачей приёмного покоя, хирурги, травматологи сбегаются. Потом КТ, рентген, и заключение врача, которое нахуй никому не упало: — Жить будешь, Пётр Юрьевич, сотрясение средней степени тяжести, перелом двух рёбер в районе шестого межреберья справа, ушиб грудной клетки, а дальше так, царапины.       О наркотиках в крови врач молчит, не впервой ведь такая практика, когда перед лицом ксивой трясут, и пару тройку зелёных шуршащих купюр в карман халата опускаются. К утру в истории болезни уже красуются новенькие вклеенные бумажки из лаборатории, к которым не то, что полиция, комар носа не подточит.       А дальше две недели больничного, постельный режим и кресты, кресты, крестики. Они преследовали Петю везде с момента аварии. На руках, на животе, на бёдрах. Как они исчезали и появлялись, для него была загадка, на которую даже Google не знал ответа. Думал, ручкой испачкался или сам черканул и не заметил, но, когда они сами начали исчезать и появляться в другом месте, думал, что с головой уже натуральные проблемы.              Испугался, если честно? и доктор, к которому он обратился с этой проблемой, ведь никаких крестов или крестиков он не видел в упор. Хазин быстро понял, что нужно с этим кончать, выкручиваться как-то, юлить, ведь так и на «дурочку» в смирительной рубахе уехать можно было.       На работу он выходит аккурат в начале ноября, посвежевший, похорошевший, но всё такой же раздраженный. Благо, к тому моменту машину его успели отремонтировать до состояния новой, так что ездить на такси пришлось всего ничего. А вот за руль садиться было страшно. Каждый раз, когда он садился на водительское сидение в груди всё сжималось так же, как тогда, воздуха не хватало, а перед глазами были снова… — Кресты, ебучие кресты…       На курилке холодно, мокро, но Хазин всё равно в пижонском пальто, хотя давно нужно было бы перейти на куртку потеплее. Пальцы подрагивают, но не критично, это не от холода, это от нервов. — Надо же, какие люди. Ну здравствуй, майор! — слышится хриплое где-то за спиной. Петя оборачивается, смачно затягивается дымом, пока перед его глазами не показался мужик. Высокий, смурной, в потрёпанной кожанке и дедовской кепке. — Чё надо, дядь? — Не узнал… Я, между прочим, жизнь тебе спас, а ты вон как. Игорь Гром, — мужчина руку протягивает, но Хазин на этот жест не ведётся, более того, оглядывает его с ног до головы с максимальным презрением. — Ждёшь благодарных речей или что? Их не будет, тебя об этом никто не просил. — М-да, ты оказывается ещё та штучка, Пётр Юрьевич, — Игорь о металлический поручень на крыльце опирается, прикуривает, пристально рассматривая собеседника. — Вижу, как меня зовут, ты уже знаешь, поэтому ебало завалил и сопи в две дырочки, ясно, целее будешь. — Ой, боюсь-боюсь! — ирония и насмешливый скулёж рвутся из уст Грома быстрее, чем мозг успевает сгенерировать более-менее сносный ответ на хазинские выпады. Этим же вечером Петя наводит все справки на Грома, пока тот оббивает пороги московского управления, околачиваясь у кабинета Стрелкова. Внутреннее расследование, по всей видимости вышло из-под контроля, раз питерского майора из убойного вызвали на ковёр к самому (!).       Дома Хазин накидывается элитной алкашкой снова до синих соплей. Хочется упороться в слюни и просто наконец-то уже отъехать, не мучаясь, но он держится, обещал же себе, что больше ни-ни. Хотя, как показывала практика, обещать что-то самому себе — хуёвая затея. — Я так больше не могу! Нахуя это всё, нахуя? — орёт неистово, так, что уши закладывает, руками со всей силы трёт, но это только на психику давит, не более.

Тёлочки не девочки, пацаны не мальчики Пакетики не маечки, ебальники обманчивы Ебальники обманчивы, я не верю никому Пало у тебя во рту, Пало-Пало в твоём рту

      Как Петя отключается в истерике, на утро он даже не помнит, на автомате идёт в душ, собирается, одевается, стараясь в осколки зеркала не наступить, которое он снёс в спальне со всей дури. Хазину казалось, что проще уже больным себя признать, чем вот так вот натурально сходить с ума.       Ещё и майор этот питерский всё время ошивается вокруг него, то в курилке, то в управлении, в коридоре, в толчке, в очереди за кофе. Гром был везде, как и эти ебаные кресты. — Ну нахуя ты ходишь за мной, а? Что тебе надо? Да, я ублюдок хуже многих, мразь последняя, морали мне читать не надо, Гром. — Петь, с тобой всё нормально? Ты вообще какой-то неадекватный, а ещё у тебя крестик на лбу, испачкался где-то, что ли? — Игорь будто не слышит всех этих слов, что потоком из Хазина прут, пальцем по лбу елозит, но тщетно. — Да ну нахуй, — одними губами шепчет, пока глаза на лоб лезут в удивлении. Игорю на секунду кажется, что он снова видит его въебаным, но потом только до него доходит, что это он по жизни просто конченный, будто на спидах сидит. — Хазин, тшш! — шикает ему Гром, когда на них уже хазинские коллеги начинают оборачиваться. А ведь они до сих пор стоят в коридоре управления, вызывая у многих ненужные вопросы, шепотки, оглядки. — Ебать его в рот, ты тоже их видишь, да? Гром! Ты их видишь? — Кого? — Кресты, не тупи, блядь, Громик, пожалуйста! — он почти воет на весь коридор, а потом отчаянно за руку его хватает, в кабинет за собой тащит, — Я если сейчас не выпью, у меня кукуха точно нахрен слетит! — Хазин, угомони таланты, бухать на работе это вообще ту мач! — Да, я уже не ебу, это от счастья или от горя, просто, — в каждом его слове слышалось отчаяние, от которого сердце щемило знатно, но Грому всё ещё казалось, что это всё происходит не с ним, просто Хазин сошел с ума или это последствия посттравматического синдрома. — Ну, тише, тише, нормально же всё, ты чего? — Игорь крепкими руками лицо его ухватил, заставляя на себя взглянуть, отвлечь, от накатившей волны то ли панической атаки, то ли безумия, по голове его гладил, пока Хазин буквально не осел в его руках на край журнального столика. — Нет, Игорь, нихуя это не нормально, это какой-то ебаный порочный круг. — Фу, Петь, ну ты и матершинник, конечно. — Не обессудь, какой есть.       Минут десять они сидели друг напротив друга молча, пока Хазин не достал припрятанный вискарь. Кабинет на ключ, стаканы на стол и бельгийская шоколадка до кучи. Разговор завязался как-то сам собой. О природе, о погоде, о Москве, о Питере, про работу они тоже не забыли, и случай на дороге мимо не обошли. Всё-таки, как бы там не было, Хазин был неоднозначным персонажем. Было в нём, и говна с три короба, но и бочка с мёдом тоже имелась. На третьем бокале Игорь понял, кого-то Хазин ему безумно напоминал, возможно, даже отчасти себя…видит в другом человеке отражение собственных мыслей, порывов, переживаний, способа мышления, пусть весьма нестандартного, но всё же. Они как две стороны одной медали. — Сорян, дядь, я правда не хотел говниться, ну а что поделаешь, жизнь такая. — Ага, ты ещё скажи тяжелая, чтоб я поверил, — Гром смеется захмелело, долькой шоколада закусывает, а потом глаза протирает, внимательно на Хазина таращится. — Да, так, а как ты хотел? — Петь! — Чё? — Крестик у тебя со лба сошел.       Ну точно ведь, не глюки. Иначе, если это так, они видимо были кои, точнее, парными. — Пиздишь! — неверяще бормочет Петя, рукой за лоб хватается. — Смотри, а теперь на тыльной стороне ладони, вот, вот. — Да еб твою налево! — Стой… А давай, ну, это, чисто в порядке бреда.? — Гром стакан на столик пристраивает, а сам поудобнее на диване усаживается, волосы назад зачесывает. — Что? — Исповедайся мне. — Ты чё, Гром, вообще белены объелся? Или вискаря перепил? Какой исповедайся, ахуел? — глаза у Пети ахуевшие, на выкате, а из губ легкий смешок проскакивает, — Ты ещё какие-то ролевые знаешь, или тебя только грешники возбуждают?       Пиздееец, приплыли!       Человек забывает свою вину, когда исповедался в ней другому, так может и Хазину стоило бы последовать этому примеру? — А может это ты ахуел, дядь? Просто попробуй и всё! Или чё, корона с головы упадёт? Может, это, как это… Может я твой соломонт. — Соулмейт, дядь. — Во, во, точно!       И тут Хазина будто током прошило, будто самый сильный приход его разом накрыл. — Нет, нет, нет, нет! Быть такого не может, это вакханалия какая-то, мистика блядская!       Мистика.       Блядская!       Рейд, клуб, задержанные, цыганка, авария, больница, кресты… Что ему сказала цыганка? Как же там было-то?

— Так вы тоже не без грешка, Пётр Юрич. Вы лучше послушайте меня, послушайте, а то так своё счастья и пролетите на скорости!

— А то так своё счастье на скорости и пролетите… — Хазин не видел ничего и не слышал, только за голову схватился, скуля себе что-то под нос нечленораздельное. — Петь?

— Вы своё счастье встретите ещё, совсем скоро встретите, и любить его будете так, насколько вы вообще умеете.

— Насколько я вообще умею? — из глаз выбиваются предательские слезинки, которые он рукавом свитера по лицу размазывает. — Хазин! Ты чего, плачешь? — Игорь натурально в шоке сидит, не понимая, как вообще к нему подступиться. Решение на ум приходит только одно, встать и обнять его, сгрести в охапку и не отпускать, авось, отпустит.

— Покаяться Вам надо, и всё у Вас будет, иначе кресты. Есть он, есть вы — и будет вам счастье.

— Кресты… Сука! Игорь, кресты, блядь, это пиздец…       Он скулит почти задушено, носом шмыгает, в громовские плечи вцепился. Петя никогда не верил в Бога, иначе, если бы он был, как бы он мог такую хуету ему подсунуть? Он никогда не был в церкви, не был верующим, ему было проще откреститься от этого всего и верить в папкины возможности, верить в себя, верить в кокс, расчерченный в белые дороги. Он никогда не верил в любовь, а ведь так хотелось, чтобы, ну, просто взаимно, красиво, страстно, с душой. Ему было тридцать, а за душой кроме пиздеца кромешного ничего хорошего-то и не осталось.       Только сейчас он понял, растекаясь на плече у Игоря, что отпускает грехи не священник, скрывающий лицо в полумраке храма, их отпускает сама исповедь, реализующая твоё раскаяние. Гром был послан чем-то свыше, какой-то силой немыслимой, чтобы он изменился, исправился, груз этот с плеч снял. — Прости меня, святой Гром, я тот ещё грешник, каюсь.

Веришь в чудеса? М-м, хуевая затея (ву) Продавать веса вряд ли для тебя идея Ты продал бы и свой зад, но ведь не нашёл ключей