Линии жизни

      Что нам остаётся? Догорать под солнцем Отрезать шипы, чтобы не уколоться Капли крови льются, льются, льются

      Петя изо всех сил просил не насиловать свою больную психику, а в итоге выебал себя сам. Бинго, Пётр Юрич! Оказывается, тебе есть куда падать ещё ниже, а думал ведь, что ты уже на дне.       На приборной панели новенькой Hyundai Sonata из «Яндекс.Такси» светится короткое 04:17. Почти утро. Самое тёмное время — перед рассветом. Таксист молчит, только музыка еле слышно играет на фоне, хоть немножко перебивая звук тяжёлого дыхания на заднем сидении. Хазин возвращается из клуба ещё пьяный и обдолбанный, в полном осознании собственного одиночества и пустоты.       Гадко, липко, холодно.       Опять он, опять. Сорвался, по дёснам дал, ещё и текилой всё запил. Наркоша грёбанный, ещё и алкаш до кучи.  — Василеостровский, — бурчит под нос Петя, на руки таращится. Потряхивает, отходняк. Во рту становится горько, а в голове всплывает фантомный привкус таблеток, носилки, капельницы.       Нет, нет, нет, не будет так, не будет, не сегодня, никогда больше, нет.       Головой мотает, жмурится до пятен перед глазами, пока снова руки не начали подрагивать.       Он раньше и не задумывался, сколько воспоминаний хранят руки. Сколько на них было ран, которые заживали, затягивались. Сколько раз он вытирал ими слёзы, срывающиеся с глаз. Сколько раз скручивал купюры, чертил дороги, крутил косяк. Сколько раз он нажимал на курок, светил ксивой, заламывал руки. Сколько раз он держал за руку маму, когда он делал это в последний раз? Его руки помнили всё… — Куда? — переспрашивает водитель, приглушая какую-то песню по радио. — Туда! К колодцам, к Игорю, — утомленно хмыкает, откидываясь на сиденье, жмурится. Плывёт, всё плывёт к херам! И он поплыл.       Водитель, поворачиваясь к Хазину: — Конкретнее, молодой человек, адрес назовите, — терпеливо просит серьезный водитель, в зеркало заднего вида поглядывает. — Да что ты пристал ко мне, блядь! Не помню я, не помню! Ебучий Питер, вези меня уже куда-нибудь!       Мужик только головой качает, следуя по каким-то мнимым ориентирам. Машина останавливается минут через двадцать недалеко от станции метро «Василеостровская», Петя суёт ему пятитысячную, ровненькую. С этой он точно не нюхал.       Водитель молча кивает, открывает заднюю дверь и ждёт, когда Хазин выйдет из машины.       Пете лишь на секунду становится стыдно за свою пьяную выходку, пока в глазах снова не поплыло. Он выходит из машины, пытается не запутаться в полах собственного пальто. — Сорри, дядь. — Ничего, бывает! — уголки губ слегка дергаются, имитируя какое-то подобие полуулыбки, — Я тут часто таких, как ты, развожу! «Таких, как ты»… таких мразей, как он, нужно было ещё поискать. Вот только здесь он, туточки, стоит, обдолбанный, пьяный, ржёт. Истерика накатила. Ничё, Петь, терпи, отпустит, отпустит, ща, до нужной парадной доползёшь, к Игорю, к Грому поднимешься и полегчает…       Только зря он это всё, легче не будет, ни у Игоря, ни дома, ни на работе, ни сегодня, ни завтра, никогда.       С Громом они встречаются в его родненьком дворе-колодце аккурат в пять утра. Утро. Уже утро. Хоть на улице и темно, скоро рассвет, скоро!       Игорь сонный, заспанный, в серых трениках, кроссовках на голую ногу и куртке, накинутой наспех. В глазах его полный ахуй, а сердце заходится в бешеном ритме. — Что случилось?       Петя только головой мотает, на лавке сидит, глаза вниз опускает, не смотрит на него, а потом заливается жутким смехом, истерическим. — Петь! — Гром вообще уже ничего не понимает, присаживается прямо перед ним, за подбородок его тянет на себя, лишь бы только в глаза посмотреть, но он сопротивляется из последних сил. Стыдно. Не таким его должен был видеть Гром, не таким! И зачем он вообще к нему припёрся, еблан! — Ты как? Петя! Говори со мной, слышишь! — требовательный, злой, сорит страшно, а потом своей огромной ручищей прописывает ему леща, вроде и не сильно, но Пете больно. Глаза вмиг расширяются, на бледной, точёной скуле проступает красный отпечаток. Видимо, не рассчитал. Из правого глаза ручейком слеза стекает, а дыхание замирает. — Тихо, тихо, родной, прости! — Петя уже во всю на него чернеющими глазами таращится, дышит тяжело, пока Гром его к себе прижимаем, бегло целую следы, что на скуле остались, — Ну зачем, Петь? — Ты знаешь… Ебучая чёрная полоса какая-то. — И ты решил разбавить её белым? — пристально смотрит, язвит, пытаясь зацепиться хоть за что-то, чтобы понять, что Хазин тут не отъедет во дворе на лавке. — Смешно, Горь, — Петя резко смехом заливается, который переходит в истерику, а потом и в слёзы, на колени громовские лицом падает. Игорь такого вообще не ожидал, от этого жеста щемит где-то в груди, так, что дух перехватывает, он по спине его гладит, по затылку треплет.       Что же ты делаешь с собой, Петенька? — Самое тёмное время перед рассветом, Петь.       Негромко так, почти интимно, по голове его гладит, нашептывает. Пора уходить отсюда, пока их никто из соседей не заметил. Не поймут ведь, этой сцены двузначной. — Я вот сорвался сегодня, еблан, думал, быстрее рассветет, а оно что-то нихуя. Зря надеялся, получается.       Игорь молчал, только обнимал его крепче, ноги свои длинные совсем уже отсидел, так, что судороги начали мышцы простреливать. — Спасибо, что спустился, Горь! — Петя слёзы утирает рукавом пальто, влажность по лицу размазывает, шмыгает. Пятна на скуле всё ещё цепко бросаются в глаза. — Пошли, нечего тут сидеть. — Сейчас, я покурю, пока такси приедет и поеду, — Хазин понимающе кивает, быстро прикуривая новую сигарету из помятой пачки трясущимися руками. — Какое такси, Петь? Наверх пошли! — К тебе? — Ко мне… — Игорю тяжело даётся эта фраза, на языке крутится старое-доброе, привычное «к нам», но он осекается. Не было «нас» уже давно, не стоило наступать на одни и те же грабли второй раз, ведь, по голове обычно больно бьет.       Они оба далеки от идеалов. И оба никогда не будут такими. Но если он рассмешил его хотя бы однажды, заставил задуматься дважды, позволит быть человечным и ошибаться, нужно держаться за Грома и сделать всё, что можешь для этих отношений.        Игорь не будет цитировать стихи, он вряд ли думает о Пете каждую минуту, но он дарил всегда ему ту часть себя, которую Хазин мог разрушить, и он разрушил. А ведь Игорь знал, что так будет, знал!       Любовь трудна, когда это любовь. Идеальных пар не существует, теперь Петя знал это точно, возможно, разве что чета Прокопенко не в счёт. — Горь… почему у нас всё так, а? — решается спросить Петя, когда они уже в квартиру поднялись, пока Гром где-то на кухне возится, чайник ставит, ванну набирает. Купаться что ли собрался? — Ты ведь сам дров наломал и спичку бросил, Петь. Гори теперь. — Ебать ты философ, конечно! — А ты в слюни, давай, раздевайся. — Не, не, нихуя, Гром, я и так себя ненавижу за то, что приперся, не хватало мне ещё банные процедуры тут у тебя принимать. Игорь только головой качает, не меняются люди, кто бы что там не говорил. Не менялся и Хазин. — Петь, не выёбывайся, ладно? Ты кому тут чего доказывать пришёл? Ты вообще зачем сюда пришёл, Петя?       Вышло резче, чем Игорь планировал, но Петя казалось бы даже не обратил на это внимание, по спинке дивана сполз чуть на бок, практически завалился в горизонтальное положение. Отпускает? Или накрывает сильнее?       Долбанный Хазин! Ну почему всё это дерьмо крутится вокруг тебя? — Дядь, помнишь, что ты мне сказал тогда? — голос холодный, будто неживой. У Игоря внутри всё в тугой узел скручивается, а в горле застрянь ком. Он, как раз таки помнил, но вот никак не рассчитывал на то, что Хазин запомнит и воспримет это всерьёз.

— Если ты нуждаешься во мне, просто позвони. Похуй, если я сплю, если у меня собственные проблемы или я злюсь на тебя. Если я тебе нужен, и если тебе нужно поговорить со мной, я всегда буду рядом.

— Помню… Наверное, не стоило бросаться такими словами.       Игорь знает, так он ударит Хазина поддых не поднимая руки. Урок был хорошо усвоен, молодец, Гром, ты почти победил своего учителя.       Петя горько усмехается, скрючиваясь на диване, Игорь ещё пару минут думает о том, а не вкинуть ли его в старую чугунную ванну прям так, в шмотках этих, в которых Хазин последние мозги продалбливает. Но потом всё же отказывается от этой мысли, выключает воду. Мочит маленькое полотенечко холодной водой и приносит обычной воды в стакане. Рядом садиться, устраивая то самое полотенце в виде компресса на хазинском лбу, пледом его укрывает, а сам на спинку дивана откидывается, глаза прикрывает. — Пригласи меня на свидание. — Что? — от такого заявления, прозвучавшего в гробовой тишине, минут через тридцать Игорю становится откровенно не по себе. Ему не послышалось? Он это серьезно сейчас, или прикалывается? — Мы с тобой никогда не ходили на свидания, — лицо Пети как-то вытянулось, будто его током прошибло от осознания всей абсурдности их отношений, но он вместо того, чтобы заткнуться, решил спросить, — Когда у меня день рождения? — Я… Я не знаю. — Я же говорю, ты ничего не знаешь обо мне, Гром, да и я о тебе тоже. А даже то, что и знаешь, это капля в море, Горь. — Ты считаешь, мы сможем с тобой встречаться, несмотря на то, что было? Не смотря на вот это вот всё, Петь? Мы оба с тобой больные, ничего хорошего из этого не выйдет, ты это понимаешь? — Понимаю, да. Я просто хочу на свидание с тобой, хочу понять, может это всё было не зря?       Хазин засыпает быстрее, чем Гром успевает что-то вставить. Не решаясь будить несчастного, Игорь молчит и в голове его Петина фраза крутится. «Может, всё это было не зря?» Эхом отдаёт и по вискам лупит, даже когда майор осторожно с места своего приподнимается и уходит на балкон перекурить. Голову проветрить, а заодно и мысли, в очередной раз.       Он ведь тоже думал об этом первое время, как они разбежались. Жалко ему было Петю, и себя он отчасти тоже винил. Слабым чувствовал, будто не выдержал этого всего, сдался. А разве каждый выдержит то, как их потрепало? К тому же, Петя ведь не изменится. Даже сегодня приполз к нему наглухо накачанный своим порошком, будто не дань их прошлым отношениям отдавал, а только подтверждал лишний раз.

«Смотри, Гром, не ошибся ты, такие, как я, навечно в гнилой системе.»

      Похожую фразу Игорь Пете при расставании выдал, а Хазин отрицать не стал. До сих пор напоминает болезненно, и Гром не сказать, чтобы выздоровел и оправился от их истории, но ступить снова на ту же дорожку…       Подул ветер и Игорь бросил взгляд на кончик сигареты. Быстрее тлеть стала или это он так скурил, не заметив, больше половины? Но как-то и не хочется уже табак дальше разгонять, тушит и в баночку выбрасывает, специальную для окурков, из-под консервы. Удивительно, что даже такая мелочь — и та связана с Петей. Это ведь он любит тунца в соусе, который с этикетки на Игоря смотрит.

В лёгких много дыма Этот день закончится, когда ты уснёшь Ты в пустой квартире Истекаешь болью на полу в луже слёз

      У Грома ком в горле так и застревает, глядя на этот весь пиздец. На банку эту долбанную, на Петю, скрутившегося калачиком на диване, на себя. А ведь они реально ни разу не ходили на свидание, а что они делали вообще? Как они жили вообще? Это любовь была вообще, или так, шутка-минутка? Это осознание будто землю из-под ног у Игоря выбивает, что он так и оседает на полу рядом с диваном.       Наверное, у каждого был такой Петя, который причинил слишком много боли, но в то же время он был лучшим в твоей жизни. Его невозможно забыть. Как бы Игорь ни старался, не получается.       Их пути уже давно разошлись, но Гром всё ещё вспоминает те моменты, что они пережили вместе. Как строили теории, ловили преступников, пили пиво после работы, готовили вместе ужин, трахались до стёртых коленей и отсасывали до звёзд в глазах.       Вспоминаешь их каждый день, каждую минуту, каждую секунду. И вот однажды ты бежишь наспех одетый в пять утра на улицу только потому, что он позвонил. Он! Тот самый Петя. Говорит тебе «прости» и вот у тебя есть выбор, начать всё заново или оставить всё, как есть, и наконец-то перешагнуть, пойти дальше. Они ведь снова перестанут общаться, но в этот раз уже окончательно.       Игорь ведь для себя давно принял решение просто помнить этого человека. При всём желании, его просто невозможно забыть. Может, он и не забудет его никогда.

Что нам остаётся? Догорать под солнцем Отрезать шипы, чтобы не уколоться Капли крови льются, льются, льются Умирать нам от любви придётся Умираем от любви