Линии жизни

— Владимир Иванович, я это, поговорить бы с Вами хотел, так сказать, обсудить один очень важный вопрос, — то, с какой подачей Игорь решил заговорить с генералом, да ещё и о ком, о Пете Хазине, откровенно пугало даже его самого. А Гром-то не из пугливых. — Игорёк, если ты о работе, забудь, всё забудь, обожди, не до этого сегодня, — генерал Елисеев был настроен весьма решительно, пил много, закусывал тоже прилично, шашлыки с полковниками из управления жарил, пока за дачей топилась банька. Как они с Петей, попали на такой весьма почтенный движ, вопрос риторический, всё благодаря Прокопенко и языкатому Хазину, который без мыла в жопу влезет, пока дело не коснулось непосредственно его. — Да я то может и обожду, вот только страдают от этого ни в чем не повинные люди. — Кто же это у нас страдает, Игорёк? — Хазин, — выпалил быстро Гром, а потом опомнился, — И отдел его, они же без него как без вожака стая, не знают куда бежать. — Гром, чья бы корова мычала, ты же знаешь, за что его сняли. Знаешь! Если б он головой думал, может и обошлось бы, а так, посидит дома недельку, другую, подумает над своим поведением, а там гляди и вернётся этот вожак стаи.       Игорю оставалось только понятливо покивать и опрокинуть стопочку с генералом, пока где-то там на заднем плане кружился Хазин со своим бесящимся бешеным оскалом. Нервный, аж искрит, но всё равно старается себя в руках держать.       Держись, Петенька, держись, сладкий, ещё немножко осталось. — У тебя девушка-то есть? — размашисто, без тени стеснения и этических соображений спрашивает поддатый генерал-лейтенант на чьей-то даче, куда Грома занесло совершенно случайно. Точнее, совсем, блять, неслучайно! Во всём был виноват долбанный Петя Хазин и его скверный характер. А Игорь что, Игорю теперь со всем этим разгребайся.       Надо же было Хазину превысить свои долбанные полномочия на очередном рейде, а теперь на, получай Петенька, сиди блядь дома, отстранённый от дел, да сопли на кулак наматывай. Потому что нечего было бить по лицу сынка небезызвестного прокурора. Чего уж там, за такое можно было и вовсе погонов лишиться, по судам бы затаскали. — Ну, есть там, разные, — стремается, увиливает, не об этом же Гром пришёл сюда потрещать, тем более с генералом-то, а он всё туда же. Тем более, не о девках он сейчас думает, а как непутевому Хазину помочь. Этот же птица гордая, хоть и шастал где-то рядышком, к генералу бы на пушечный выстрел не подошёл такой вопрос обкашлять, стыдно. А вот Игорю было не стыдно, потому что не для себя это всё, для Пети. — Какие? Разные… Я тебя про шмар не спрашиваю. Я ж про другое, обязательно должна быть любимая! — Генерал Елисеев руку на него закинул, ближе подсел, но тише говорить не стал, так, чтобы его слышали все и вся, он ведь это, простые истинны глаголил. Слушал где-то на задворках и притаившийся Петя. — Конечно, должна быть, тащ генерал! — Очень надо, Игорёк, на самом деле. Ну, появляется внутренняя система оповещения, понимаешь, сигнализация, во. Шоб об луну не уебаться! Я это называю «Отмена по хуйне», смекаешь?       Ооо, Игорь смекал как никогда, внутренняя система оповещения в последнее время работала чуть более налажено, чем раньше, но всё так же периодически давала сбои. Если бы не Петя, так резво влетевший в его жизнь с ноги, осевший прямо в недрах его старенькой потрёпанной квартиры, отмена по хуйне просто так больше не случалась бы. Они были друг для друга катализатором, вот как раз для того, чтобы об луну не уебаться. — Ну вот решил ты на тачке за босотой погнаться или на чувака со стволом прыгнуть, а тут чи-чи-чи, би-би-бип, отмена по хуйне, отмена по хуйне, меня ждёт Маша, Даша, худшая, понимаешь? — генерал хлопнул его по плечу и чуть подвинулся, за рюмкой своей потянулся, пока на глаза ему Петька не попался, — Пётр Юрич, иди сюда, дёрнем, давай!       Хлопнув по столу кулаком, страху нагоняя, Хазин всё же подошёл, налил себе водки, подсобрать рядом и Игорь, когда генерал толкнул краткий, но весьма ёмкий тост: — Выпьем, мальчики, за то, чтобы мы с вами об луну не уебались!       Петя только и успел, что смешок подавить, да водкой это всё полирнуть. — Вот, чё ты ржешь-то, Петюнь? У тебя любимая-то есть? — А как же, есть! — Хазин подсобрался, выпрямился, ехидную улыбочку напялил, пока Гром на него во все глаза глядел. Есть там у него, значит, «всякие».       Придурок! Что же ты делаешь-то? — Как зовут? — Ира, — Хазин даже на секунду не задумался, выпалил сразу прямо на Грома уставившись. Не скажет же он генералу, что у него не любимая вовсе, а любимый, и не Ира это никакая, а вполне себе конкретный Игорь Константинович Гром, майор полиции.       В душе как-то всё колом встало, а Гром только и делал вид вселенской важности, слушал там чего-то, головой кивал. — Вот так, Игорёша, понимаешь, семья нужна, чтоб стимул был для кого домой бежать и под пули не подставляться. Не думал, что скажу когда-нибудь такое, но, ты, Игорёк, бери с Хазина пример, хоть он конечно и не самый лучший. Без обид, Петь, то, что на рейде случилось конечно твой косяк, потому что головой не думаешь, надо же все риски прикидывать, что так запаковать можно не последних людей в этом городе, да? Вот об этом, я вам и толкую, мальчики, отмена по хуйне, запомнили, да? Я вам серьезно говорю, архаровцы! Вот мне, Полина Николаевна, жена моя, очень помогает.

***

— Так чё, Игоряш, есть у тебя всякие, «разные», да? — Хазин был откровенной захмелевшим, даже пьяным, а всё равно так же продолжал ебать Игорю мозг. Гром уже и пожалел раз триста, и что они на дачу эту генеральскую попёрлись, но теперь тог уже чего скулить, что сделано — то сделано. — А что, надо было генералу рассказать, как я ебу тебя до слёз в глазах и блядских стонов, а потом иду за тебя просить и в ноги кланяться? — Чего? — Хазин не верит, стоит, взъерошился, будто водой обдали, — Дядь, ты чё сделал? Нахуя? — Чтобы ты совсем кукушкой тут не поехал из-за всей этой ситуации без работы, жалко мне тебя, дурака психованного!       А ведь Игорь давно понял, что влип, по самые гланды, как говорится. Если Петя вдруг звонит ему в три часа ночи, потому что ему плохо и он не может сказать ни слова, Гром слушал его молчание, пока Петя не уснёт.       Если вдруг такое случалось, что Петя плакал, Игорь никогда не говорил ему: «Не плачь» — а просто обнимал крепко-крепко, трепал по пшеничным волосам и вытирал его слёзы.       Слезы — это так же нормально, как и смех.       Когда он засыпал рядом, Игорь никогда над ним не смеялся, оттого что он храпит как маленький трактор, мучаясь с вечно заложенным носом.       Когда в порыве злости и боли Петя бился кулаками о стену, когда его отстранили от дела, Гром покладисто прикладывал лёд к его суставам и говорил, что боль пройдёт как и физическая, так и моральная.       Он всегда интересуется его чувствами, беспокоится за Петино здоровье, потому что он ему дорог.       Потому что любит! — Если ты сейчас не заткнешься, я так уж и быть, просто выебу тебя до звёзд в глазах, но если ты сейчас надумаешь что-то пиздануть, пойдёшь спать на улицу. — Хазин, это вообще-то моя квартира! — Я об этом и говорю, Ира — буркнул Петя, резко притягивая Игоря к себе за загривок, языком проскальзывая меж губами, в этом нет ничего нежного, ласкового, сплошная страсть, злость и резкость. Игорю нравилось, ему всегда нравилось, будь Петя нежный как пух или же колючий как ёж, он любил его любого.