I. Зарождение случается сейчас или это переломный момент?
14 декабря 2022 г., 15:00
Наверное, Эду нужно было родиться альфой, но кто-то выше решил, что быть ему омегой. И с этим он сделать может ничтожное ничего. Как и с резкой болью внизу живота за восемь минут до будильника, который еще чуть-чуть — и заорет отвратительным рингтоном, который все лень поменять. И Эд думает, что настал тот день, когда он точно его сменит, если опять не забудет.
Лежать, ощущая уже почти родную влажность в трусах и сводя ноги, — да он их чуть не в косичку сворачивает! — самое гадкое ощущение из тех, что испытывал Эд за свою жизнь. Он постепенно привыкал и начинал относиться к донельзя регулярной течке как к чему-то само собой разумеющемуся. Но ощущения не становились менее неприятными из-за обыденности. Все так же тянет низ живота, все так же сильно хочется выйти в окно и переродиться альфой, все так же не хватает альфы — его у него нет.
В каком-то смысле это проблема еще не решена из-за его медийности. Вряд ли какой-нибудь альфа, во-первых, поверит, что он — омега, во-вторых, Эду совсем не хочется распространяться о том, что он им является. В текстах своих треков Скруджи трахает едва ли не всех подряд, живет как хочет, купается в ванне среди блестящих монет, а чья-то сука хочет славы и липнет к нему. А в жизни он раз в полтора-два месяца запирается дома, глотает подавители с позволяемой рецептом регулярностью, перемещается из гостиной с плойкой в спальню с огромной постелью и наоборот, доходит до двери из квартиры, чтобы забрать доставку из рук омеги-доставщика, и питается ровно так, как получается.
Отсутствие альфы является проблемой только во время течек, потому что Эду, человеку, уезжающему на студию в восемь утра и возвращающемуся после девяти вечера, не особо хочется в отдельные часы с кем-то вообще контактировать, обсуждать что-то — дайте ему в одну руку бургер, в другую — компьютерную мышку, и ему уже прекраснее некуда.
Он всегда рад проводить свободное от музыки время с ближайшими друзьями, но они либо заебываются на работе, либо едут поскорее к любимым людям, которых долго не видели, — для них десяток часов — много, Эду всегда хочется поумничать, что он не видит свою мать вживую уже три года, но он молчит, отлично понимая, что это его мнение на данный период времени.
Но почти всегда зарубиться перед сном в «Доту» или приехать поиграть в плойку согласен Егор, Булка, Хуюлка или, как его называют более официально, Крид. Эду нравится дразнить его Кридовским. Почему-то именно к нему Эд испытывал что-то смутное и непонятное с первого взгляда, и это, Эд постоянно себе об этом напоминает, совершенно не похоже на любовь или влюбленность — он в школьные годы не дрочил одиноко на статного красавчика, оставшегося на второй год и попавшего в их класс, а трахался с этим самым красавчиком и научился оценивать свои чувства и находить в них хоть каплю романтики. И, к своему счастью, в своих чувствах к Егору он такого не находит никогда.
Бывает, задумается ни с того ни с сего — и ничего нового и необычного!
Это просто такая тесная дружба омеги и альфы, постоянно говорит сам себе Эд, заваливаясь Егору на колени во время прослушивания его нового трека. Это у нас вполне нормально, думает Эд, оставаясь у Егора на ночь после нескольких часов игры в его плойку и ложась с ним почти что в обнимку. Только долбоеб увидит тут подтекст, считает Эд, когда Егор дарит ему цветы на какой-то мелкий, но понятный им обоим праздник, или приезжает внезапно с суши, говоря, что они сейчас будут убивать босса, сидя жопа к жопе на диване.
— Блять, прекрати нахуй, — обессиленно стонет Эд, когда в ухо ударяет звук не выключенного вовремя будильника.
Со стороны совсем не похож на омегу, это так думает Эд, рассматривая себя в темном экране телефона и понимая, как выглядит. Он ходит в зал, чтобы держать себя в форме при сидячем образе жизни и неправильном питании, весь забит татуировками, — и весь — это не пять крошечных рисунков по всему телу, это около тридцати разных по размеру и расположению мыслей — чего стоят одни только рукава, матерится через слово — а иногда и просто матерится, не допуская к речи обычных, не относящихся к обсценной лексике слов, — и лезет, если приходится, в драки. Эти аргументы, как считает Эд, точно делают его для вида альфой.
Ему бы по-хорошему сейчас не об этом в который раз думать, а дойти до подавителей и проверить, точно ли их хватает. Если же все совсем плохо, придется дергать Егора, просить ему их привезти.
Словесный удар приходится на солнце, которое светит в комнату лишь потому, что Эд поленился вчера ночью задернуть шторы. И, покрыв матом едва ли не всю квартиру, он опирается поясницей на столешницу, сводит ноги и дергает замок на аптечке, намереваясь, видимо, вырвать его с корнем.
К его огромному счастью, подавителей хватит минимум до завтрашнего утра, и ему не нужно звонить Егору, чтобы тот заехал сначала в аптеку, а потом и к Эду. Жаль только, что утро начинается не с гематогенки с ежиком, а со звука кофемашины и желания вернуться в постель.
В студию он, конечно, не поедет.
Все там знают, что он — омега, из-за одного случая, когда течка пошла ровно по расписанию, о котором, заработавшись за две ночи без сна, но зато с энергетиками и любовью к треку, не вспомнил Эд. Тогда Егор его предусмотрительно увез, проверил его аптечку на наличие подавителей, пообещал быть вечером с чем-нибудь позитивненьким — прямая цитата: с чем-то менее хуевым — и уехал обратно в их общий мир музыки.
Предупреждать о своем отсутствии Эд его, конечно, не будет. Во-первых, Егор не дурак, во-вторых, Егор, кажется, запомнил примерные числа и регулярность течки у Эда и мог разобрать, когда в студии его не ждать, в-третьих, Егор сам позвонит чуть позже, когда Эд точно проснется, и уточнит насчет продуктов и подавителей. Он всегда завозит ему нужное, сидит с ним до полуночи, а потом уезжает на своей черной «Мазерати Леванте С» за баснословные деньги. Мечта есть мечтой, а Егор давно не бедный студент, он почти что на пике своей популярности.
Эд перекатывает на языке вкус излюбленного капучино, устроив подбородок на локте и зажмурившись, — так болеть меньше не начинает, но он хотя бы пытается.
В подобное утро радость приносит даже то, что кофемашина не планирует ломаться, а будильники выключены и не поджидают, пока Эд прикорнет, чтобы заорать прямо на ухо.
Решая не испытывать свое настроение окончательно, Эд перебирается с чашкой кофе в спальню, ставит ее на тумбу рядом с постелью и с глухим стоном заваливается лицом в подушку — ему хочется драматизировать, чесать волосы на балконе и ждать своего Юджина, но у него нет длинных волос и возможности вообще кого-то поймать с его-то тринадцатого этажа. И это желание отзывается в животе резкой болью, он отчаянно хнычет — от этого совершенно ничего не изменится, но он хотя бы выразит недовольство — в подушку и непроизвольно тянет ладонь к низу живота.
Почему, блять, большинство омег рассказывают о желании, обжигающемся о запах альф, постоянной влажности между ног и стояке, а на самом деле у Эда из желаний, честно говоря, только два — не нырнуть вниз головой с окна и не отрубиться еще раньше от боли. Чего уж тут до постоянно стоящего члена? Ему настолько хуево, что даже о дрочке нет мыслей, не то чтобы о сексе. Наверное, дело в принятии подавителей.
Единственное, что радует, — если его выключит от боли, то Егор без труда попадет в квартиру, воспользовавшись запасными ключами, и что-нибудь обязательно сделает с происходящим.
К слову, у Эда тоже есть ключи от квартиры Егора, потому что тому в его редкий гон хочется и есть, и подавителей выпить. Если память Эду не отказывает, то у Егора последний гон был несколько месяцев назад, и его около четырех дней не было в студии. Он даже однажды просил Эда оставить под квартирой пакет с привезенной передачкой и ехать домой, но чаще всего Эд у него на пару часов оставался, объясняя это тем, что он вообще-то скучает по своему близкому человеку, — видеозвонки придумали, видимо, не для него.
Из дремы, которая длилась по ощущениям пару минут, но на самом деле продолжалась около трех часов, Эда вырывает телефонный звонок. Ему редко звонят, поэтому звук можно оставлять включенным даже на ночь — все обычно пишут, а от уведомлений к сообщениям он не просыпается, к своему счастью. Да и ему удобно брать трубку, если что-то срочное, потому что наверняка бы пропускал звонки, поставив на мобильнике беззвучный режим.
И, конечно, это Егор, который, как и обычно, звонит поинтересоваться самочувствием и уточнить, что привезти из продуктов и сколько требуется пачек подавителей.
— Але? — у Эда голос привычно хрипит, и он прокашливается, отведя телефон в сторону.
Вряд ли Егор обрадуется, если ему в трубку кто-то будет кашлять.
— Ты как там? — Егор чем-то шуршит так близко к динамику, что Эду кажется, что его боль в разы увеличивается. — Я к тебе вечером заеду, — он даже ответа не дожидается, выдает все каким-то взволнованным сумбурным потоком и не прекращает насиловать Эдовы уши своими обертками.
— Да не тарахти ты, блять, — уловив только то, что Егор заедет, Эд перекатывается на другой бок и утыкается взглядом в окно на балкон.
Сейчас бы покурить. Правда, он не уверен, что, встав, не упадет на пол от боли. Подавители, конечно, действуют, но не настолько, чтобы он мог обычно существовать. Пока Егор просит кого-то подождать по ту сторону, Эд радостно отмечает тот факт, что из него уже не так сильно течет, — на его улице, кажется, праздник.
— Говорю, я приеду к тебе. Тебе что привезти? — у Егора память, что, как у рыбки?
Эду хочется долго возмущаться насчет того, что он уже оповестил о приезде, и можно не напоминать, он же не совсем придурок отсталый. Но осознание того, что он-то сам не лучше, не ответил на вопрос изначально, мягкими лапами скользит где-то в голове, и Эд вздыхает, мысленно изучая холодильник.
На ум, по правде говоря, приходит только колбасная нарезка в привлекательной черной упаковке, и только из-за тяжести и боли Эд не поднимается за ней, а остается тихо мечтать о ней в постели.
— А ты как думаешь? — язвит, считая себя правым.
И Егор даже ухом не ведет, кивает, положительно мычит в динамик и, как назло, шелестит чем-то другим, видимо, забывая про этикет телефонных разговоров. Он, честно говоря, привык к подобному поведению Эда во время течек и совершенно никак не реагирует на это, понимая, что уже завтра у него попросят тех трубочек со сгущенкой или молочный коктейль со вкусом ягодного мороженого.
— Я понял, подавители, — проговаривает Егор, чтобы Эд мог его исправить в случае чего.
Марку он не спрашивает — помнит.
— А поесть чего? Ты ж понимаешь, я не отцеплюсь от тебя, дорогой мой, — хохотнув, Егор поднимается со стула и идет, видимо, к окну покурить.
— Вези, шо хочешь, — Эд задумчиво закусывает губу, раздумывая, — в голову ничего желаемого не приходит — и он добавляет: — Только если ты приедешь с какими-нибудь ебланскими эклерами, я тебя не пущу.
— Я тебя понял, — Егор щелкает зажигалкой, и Эд готов поклясться на всех своих треках, что ощущает на пальцах приятное и родное тепло.
Ему тоже хочется курить, стоя у студийного окна жопа к жопе с Егором.
— Совсем хуево? — все-таки Егор понимающий, и Эд жалеет, что ранее съязвил.
— Ты еще спрашиваешь, — он слишком громко вздыхает и укладывает мобильник с громкой связью на подушку рядом с ухом.
Эду бы пошутить, что, мол, рука устала от телефона, а лучше бы от чего-то поинтереснее, но пока ему хочется жаловаться на жизнь и ждать Егора к вечеру.
— Я заебался, — и, сглотнув всю свою нынешнюю сучливость, просит: — Только ты приезжай, как только сможешь. Я не хочу умереть в одиночестве, мне нужно тебе исповедаться, — он смеется негромко, облизывая пересохшие губы.
В который раз Эд сводит эту нежность и привязанность в шутку и этого не замечает, оно само по себе выходит уже.
— Ты, во-первых, так каждый раз мне говоришь, — Егор, кажется, тоже смеется по ту сторону, — во-вторых, ты не верующий, какое исповедаться? — и опять смеется, заставляя Эда болезненно поморщиться, — ему тоже хочется поржать в голос, но это желание кроет разболевшийся низ живота.
— Может, я уверовал, пока тут валялся.
— Не про тебя, — отрезает Егор, прикрывает динамик ладонью и кому-то говорит что-то — Эд не слышит и подслушивать не собирается.
— Шо, пока я здесь валюсь, любовниц и любовников навел к нам? — отшучивается опять, жмурясь от резко усилившейся боли.
— Да иди в жопу, все свои, никого я не привел сюда, — Егор, кажется, задумывается о чем-то и, не давая вставить и слова, дополняет: — А ты че, ревнуешь?
Не имея особой возможности посмеяться, Эд фыркает, напыщенно закатив глаза.
— А то кресло твое займут, как ж ты будешь, бедный мой, бедный, — причитает Егор, и его голос то и дело скачет от хохота.
А вот Эду стало не очень как-то и смешно, его мысль была немного не о кресле, и он теперь лежал, раздумывая о том, каким образом стереть и себе, и Егору память об этом диалоге.
— Я вечером буду, дождешься? Не помрешь? — слишком резко перескакивая с темы на тему, Егор ощутимо волнуется, и Эд не понимает, отчего именно.
— Дождусь, ты только не забудь про меня, — и опять отшучивается, не давая понять, что чувствует в этот тяжелый момент.
— Не забуду, — у Егора на фоне что-то с грохотом падает, он ойкает и перед тем, как сбросить звонок, говорит: — Как же я про тебя забуду?
Егор оказывается за толщей расстояния, а Эд остается со своими мыслями, отвратительной болью и остывшим кофе на тумбе. Зато есть время пораскинуть мозгами.
***
Из мира тик-тока Эда удар выбитых на пол ключей вытягивает чуть ли не за уши, на которых, между прочим, тоже есть татуировки. Он переворачивается на другой бок, пару секунд прислушивается, а затем, опираясь на локоть, приподнимается на постели. Ему, в целом, подниматься лень, но нужно выйти оценить пакет — он сам себе в голову вбивает, что это основная причина, а остальные — пыль. Подождав секунд десять и услышав шлепок подошвы снятых кроссовок, Эд все же поднимается с таким страдающим видом, что его только в постель обратно уложить и закрутить в рулетик из одеяла. — Эд? — Егора он никогда прямо у дверей в квартиру не встречал, обычно выходил в коридор и опирался с болезненным взглядом на стену лопатками. Эд ему не отвечает, выходит молча из комнаты, шлепая голыми пятками по полу, и склоняет голову к плечу, не постеснявшись появиться в очередной раз заспанным, уставшим и бледным перед Егором, у которого разве что из глаз радуга не валила: в таком настроении он был. — Ты ел или мне уже с порога заказывать нам еду? — множественное число греет, и Эд, обнимающий свои плечи руками, неоднозначно качает головой. Махнув рукой, Егор, не снимая ветровки, подходит к нему, цепляет с аккуратностью чужую талию кончиками пальцев и тянет к себе, одним легким движением утыкая Эда лицом себе в шею. Запах Эда непривычно остро бьет по рецепторам, как только Егор сталкивается носом с его макушкой, выдыхая очевидно слишком громко. А он вообще-то принял подавители на всякий случай, как и раньше это делал. Правда, видимо, они оказались просроченными или производитель стал экономить на них, раз не подействовали. Других вариантов он видеть и слышать не хочет. Отложив проверку срока годности у своих подавителей, Егор еще раз для верности вдыхает — и кто ему поверит, что только для верности? — и жмурится, ощутив, как в голову ударяет чужой запах еще сильнее. Такого быть не должно, и Егор хочет развернуться, уйти в машину и запереться там, чтобы подумать, но понимает, что нужен здесь и сейчас Эду больше. Именно поэтому он остается, надеясь не пойми на что. — Как я понял, заказывать, — подытоживает Егор, отстраняясь для того, чтобы стянуть ветровку и оставить ее на крючке. Егор, ощущая сзади тяжелые шаги, уходит сразу в кухню, ставит пакет на стул и опирается на столешницу, собирая мысли в кучу, закрыв глаза для того, чтобы на мгновение абстрагироваться от происходящего. Хотя бы на секундочку. — А шо будем? — Эд возникает сзади как смерть — такой же бледный и неожиданный. — В прошлый раз мы мак хавали, а в этот? — А ты хочешь что? — понятное дело, у Егора там наверняка есть свои виды на сегодняшний ужин, но он, во-первых, спрашивает у Эда. Оба едят все, что можно только заказать и съесть в ближайшие несколько часов, поэтому решают обычно либо на камень-ножницы-бумага или с помощью рандомного генератора числа — например, загадывают, что 1 — пицца, 2 — суши, 3 — шашлык и так до бесконечности, а потом заказывают то блюдо, чью цифру выдал робот. Удобно, решать ничего не нужно хотя бы здесь. — Помнишь... — Эд подходит рискованно близко и замирает, уставившись на расставляемые по столешнице продукты. Он находит, за что зацепиться, поймав слишком ярко выраженный запах Егора. Ему это не нравится, но отшагнуть назад Эд просто боится — не удержится и рухнет, навсегда прекратив доверять подкосившимся в такой момент ногам. У него под футболкой по спине ползут мурашки, и он непроизвольно закусывает губу, не позволяя себе зажмуриться, — Егор увидит и сочтет его за идиота, они ж друзья. Как жаль, что Эд не может читать мысли Егора, у которого в голове буквально паника как на тонущем корабле, но он, несмотря на слишком близкий и сильный запах, собирает мысли трясущимися пальцами в черепную коробку, закрывает ее на несколько замков и встряхивает головой, отгоняя лишние мысли и расставляя все примерно на свои места. — Помнишь, — Эд каким-то чудом — подавители все же шутка для него — тоже собирается и даже выпрямляется, тут же жалея об этом из-за новой волны боли, ощущающейся как прокат по нему трактора, — мы тогда суши запеченные на пробу брали? Вот их хочу, ты не против? Теперь время Егора неопределенно пожимать плечами, подгадывая момент, когда запах потеряет силу и даст возможность сказать без подлых запинок. С ними Эд прочтет его как открытую книгу, и плакала их дружба. — Их тогда возьмем? — у Егора пока есть возможность только переспросить, голос звучит сипло, как будто он бухал на морозе всю ночь, а потом еще и закурил для полной картины. — Да, давай, — в любой другой момент Эд бы облокотился ладонью на его плечо и уложил поверх свой подбородок, но сейчас он на благо им обоим отходит к столу, опирается на него ягодицами и прищуривается на замершего, кажется, в нерешительности Егора. — Надо покурить. Егор кивает слишком отстраненно, путаясь снова в мыслях, и Эд собирает руки на груди, закрываясь. — Пойдем покурим? — он намекает уже не просто толсто, а прямо-таки жирно. — Ты иди, я сейчас буду, — Егор поднимает вверх руки. — Грязные же, — и, сообразив что-то в своей голове, добавляет тише: — Ты только не выходи в футболке на балкон, накинь что-нибудь. Эд, обводя его взглядом и оставив в планах подумать о его поступке, но позже, медленно покидает кухню, накидывает взятую в коридоре с крючка куртку и выходит, захватывая с прикроватной тумбочки сигареты. Он, конечно, мог бы покурить в квартире, но спать в сигаретном дыме не планировал. Ему бы для таких случаев купить электронных сигарет с самыми разными вкусами, но все руки не доходят, да и Эд подозревает, что его организм вряд ли откажется от сигарет по мановению волшебной палочки. В лицо ударяет прохладный ветер, когда Эд открывает окно и, облокотившись локтями на подоконник, высовывается из окна с зажатой между зубов сигаретой. Горечь ложится на язык, уходит ниже по трахее, кутает легкие, и Эд вдыхает совершенно чистый, уличный воздух — запаха Егора в нем нет, и его это несомненно радует. Дышится легче. — Ты забыл, — сзади раздается голос Егора, и плечи у Эда заметно напрягаются, стоит чужому запаху вновь рвануть в легкие и вытолкнуть оттуда все остальные. И Егор это замечает, тушуется и, оставляя рядом с пачкой сигарет подавители и стакан воды, порывается выйти. Его тут что-то особенно сильно держит, он морозит ноги о холодный порожек и не отводит взгляда от крыши дома напротив — с нее срываются два голубя, сначала лишь падают вниз, но потом резким рывком поднимаются ввысь и теряются среди других домов и высоток. — Ты те же самые, что и в прошлый раз, будешь? — Егор сам не понимает, что ловит здесь сейчас, но не уходит, потому что Эд его об этом не просит. — Да, — отвечает хрипловато Эд, нервно открывает предоставленную пачку подавителей и, старясь не показывать своего волнения на этот счет, принимает ровно выписанную дозу. Вообще, ему кажется, что он сейчас бесконтрольно рухнет на колени из-за внезапно вернувшейся тяжести, но курить хочется больше. Характер у Эда как у упертого барана, и он будет стоять здесь, пока не докурит сигарету. — Шо ты там трешься? — склоняясь за подоконник ниже, он оборачивается на Егора, взмахом головы приглашает поближе и даже пододвигается, вопреки их обычаям, в сторону. Лучше держать минимальную дистанцию, чем не держать ее вовсе. Нет, Эд, конечно, не подозревает Егора в каких-то корыстных мыслях и даже не догадывается о его нынешних ощущениях, но все-таки Егор — альфа, несмотря на их тесную дружбу. И Эд иногда усмехается, думая о том, что Егор — один альфа на всей планете, которому он доверяет быть с собой во время течек. — Да кто еще трется, — улыбнувшись, Егор опускается локтями на подоконник рядом с ним, прикуривает, не смотря в сторону лица, и выдыхает ровные колечки дыма из окна. — Говорят у нас, — это «у нас» значит в студии, — что планируется какое-то масштабное интервью с новыми, молодыми звездами. И не говорят же суки, кого позовут. — А ты хочешь, шобы позвали тебя? — повернув на него голову, Эд приподнимает бровь — он во всем не виновен — и стряхивает пепел за окно, избегая пепельницу. — Пятьдесят на пятьдесят. Вроде это развитие, приход новых людей, но при этом вопросы одни и те же. Вот скажи, — он затягивается, запрокидывает голову и выдыхает вверх, ухмыляясь, — разве за два месяца я могу жениться, наделать двадцать детей и найти сотню тем для разговоров? Еще, кажется, Пчелкиной говорил, что у меня пары нет на данный момент. Это было два месяца назад, и сейчас меня опять про это спросят. А нахуя? Ну ебет вас, кого ебу я? — видно, что Егора это задевает. И невозможно ведь объяснить всем журналистам и интервьюерам, что не обязательно докапываться до всех с вопросами о личной жизни. Еще бы спрашивали каждый раз, каким вибратором пользуетесь и какая смазка, по вашему мнению, самая вкусная. Это, по мнению Егора, такой же бред, как и допросы о личной жизни. Захочет — пойдет, найдет двух альф и будет трахаться столько, сколько влезет. Никого это касаться не должно. Творчество не станет хуже, если появится информация, с кем этот человек спит. — Хуйня это все, не говори никому, если не хочешь. Делай как Хабенский, и хуй с ними, — краем глаза наблюдая за тем, как Егор собирает корзину суши в приложении, Эд пододвигается ближе, едва ли не носом к нему в мобильник — в таких случаях у них это приемлемо — утыкается и прослеживает, что он берет. — Это кинь еще, гляди, какие пиздатые, — тыкнув пальцем на «+», с которым они уже почти породнились за время заказов еды на ужин, Эд в последний раз затягивается, выдыхает, закашливаясь и ощущая себя еще паршивее, чем час назад, и тушит сигарету о дно пепельницы. Он оставляет Егора наедине с сигаретами и заказом и даже прикрывает дверь на балкон, чтобы не дуло внутрь квартиры, — ему тут еще спать, поэтому пускай курит запертой. Новая пачка подавителей шлепается на тумбу, потесняя другую точно такую же к краю, и Эд мысленно благодарит себя за то, что он не кинул на меткость, — прилетело бы в кружку, сбило ее и радовался бы он мокрой постели. Она и так выглядит так, будто его здесь убивали весь день, худшего не хочется. Кинув взгляд на спину Егора на балконе, он выходит из комнаты, забрав чашку с ледяным кофе и по пути его допивая. Уже даже не морщится. А то все раньше догревал или делал новый, а сейчас особого желания шевелиться лишний раз нет. Стоя на кухне с полупустой чашкой в руках, Эдик приходит к мысли, что с Егором все равно хорошо, несмотря на внезапную вспышку запахов и ее причину. Мало бы кто согласился ехать к течному омеге, проводить с ним время за плойкой, фильмом и ужинать огромным количеством суш — фигуру держать хочется, не будут же они кататься по сцене смешариками. Тем более Егору с его-то позитивными, живыми треками и образом молодого холостяка. Очень озабоченные нашли бы в них вечерах сексуальный подтекст, приписали бы им двадцать разных поз на разных поверхностях, что на самом деле та еще выдумка. Эду с его болью можно занять только одну позу — полулежа на диване с джойстиком, когда по левую сторону коробка суш, а по правую Егор, возмущающийся проигрышу. Если бы не Егор, то Эд бы явно загнулся здесь в одиночестве и без желания шевелиться. И польза от этих Егоровых приездов в течку огромная. Эд не лежит весь день, молча пялясь в стену и зацикливаясь на боли, а смеется, плотно ест, намеревается бросаться джойстиками, если они проиграют, и общается с близким человеком. Видеозвонки не заменят их эти вечера ни в коем случае. Может, Эд просто совсем не разбирается в альфах, но он уверен, что вряд ли найдется такой кандидат, который готов приезжать в течку только ради общения и совместного времяпрепровождения. По крайней мере, за свое время он встретил такого человека только один раз, и этот самый человек курит у него на балконе, заказывая им понравившиеся суши. У него мелькает мысль, что еще бы по пивку, но, во-первых, кто за ним пойдет, во-вторых, это алкоголь, а Эду не хочется его даже нюхать в течки. И пока что ему сполна хватает присутствия Егора и включающейся плойки.***
За Егором дверь всегда закрывается медленно, тяжело, как будто он уходит без плана на завтрашний вечер в этих стенах. Дожидаясь лифта, он всегда с Эдом, еще стоящим в дверях, переговаривается, машет напоследок рукой и скрывается за железными дверьми. И его уносит вниз, куда-то туда, где сейчас не имеет возможности быть Эд. Предусмотрительно заперев дверь, Эд опирается затылком на дверь, вдыхает глубоко, в самые легкие, чужой запах и собирает брови на переносице, жмурясь. Вся боль отходит на второй план, на первое место выходят спутанные мысли, заставляющие предпринимать попытки найти хороший ответ на волнующий вопрос. Ему уже начинает казаться, что он едет крышей, раз стоит уже пятнадцать минут, разглядывая потолок и вжимаясь затылком чуть выше глазка. И, что удивительно, запах Егора за это время предательски не выветривается, а только сильнее душит, порождая и необычные мысли, и слишком понятные Эду ощущения. За сегодня он чувствует облегчение от боли второй раз. Первый раз был тогда, когда они с Егором провели более получаса вместе, — он не следил за временем, и это тоже наталкивает на мысли. Ведь счастливые часов не наблюдают. Обычно Егор пишет ему, добравшись домой, чтобы узнать о самочувствии и при случае позвать на несколько каток в какую-нибудь игру, но в этот раз сообщение подобного характера Эд увидит только ближе к утру, когда проснется. Сейчас Эд готов за мгновение стать ученым и придумать средство от мыслей. У него нет никакого желания разбираться во всем, но из головы не выходит большая часть их совместного вечера. Тем более, чужой запах хочется смыть с себя, вопреки отсутствию сил. Эду хочется рухнуть в постель и сразу отключиться, чтобы ни единой мысли не проскочило, ни намека на размышления не было. К его сожалению, получается только лечь с недовольным кряхтением и уставиться в стену. Такого времяпрепровождения хочется меньше всего из-за мыслей, которые, только он замрет, налетят и собьют с ног, собираясь задушить руками-вопросами. И маловероятно, что отход боли на второй план происходит обязательно из-за появления Егора, так считает Эд, но задней мыслью понимает, что внизу приятно тянет, когда он принимается обдумывать именно это. Все его старания — как карточный домик от ветра. Где-то по воздуху, далеко, и поймать их для повторения невозможно. Зарывшись пальцами в волосы и зажмурившись, Эд расплывается в улыбке, закусывает губу и напоминает себе еще раз выпить подавители — иначе он так и заснет. Ладонь скользит по носу, задевает пересохшие губы и оказывается на шее, покрытой татуировками. Короткие ногти оставляют мелкие красные дорожки на коже, и Эд вздыхает чересчур громко, запрокидывая голову и сдаваясь перед самим собой. Никаких больше мыслей о причинах, он, наплевав на совесть и приличие, воссоздает образ Егора в своей голове и выводит, как на экран, его на веки. Он выдыхает, и звук получается настолько сбивчивым и дрожащим, что он сам настораживается от своей реакции, пускай и отлично понимает, к чему все идет. Ладонь идет ниже, замирает на груди, и Эд, уже не ощущая себя тем, кто может управлять своим телом, тянется ниже, задирает ее едва ли не под горло и пальцами мягко гладит татуировку короны, чувствуя собственное напряжение. Никаких мыслей в голове не остается, только образ Егора на веках, и Эд с закрытыми глазами подцепляет резинку огромных спортивных штанов, приподнимает задницу с постели и тянет их вниз. Окончательно он их снимает ногами, мучительно искусывая губу, и разводит пошире бедра, не чувствуя нужной легкости из-за оставшегося белья. Переместившиеся на грудь пальцы свободной от ласк ладони с аккуратностью касаются сосков, Эд сглатывает шумно и ищет бедрами более удобное положение. Решив не тянуть кота, а точнее себя за яйца, он стаскивает белье, поморщившись от того, насколько оно вымокло, и поглаживаниями спускается до лобка с ощущением того, что он сейчас взорвется от чувств. Сразу так удачную картинку в голове найти не получается; он, будучи в таком состоянии, умудряется перебрать несколько возможных поз и мест в своей квартире перед тем, как определиться и представить, как именно может брать его Егор. У Эда в груди скручивается какой-то ком, мешающий нормально вдохнуть, и мало-помалу он привыкает, дышит через рот и постепенно опускает ладонь ниже, накидывая своему воспаленному действием мозгу самые разные картинки: от какой-то жалкой, по сравнению с происходящим, конечно, прелюдией до долгого секса в машине у Егора. У него нет такой песни, но Эду очень хочется, чтобы была, чтобы они когда-нибудь под нее потрахались на заднем сиденье. Столько видов и желаний, что Эд то и дело перескакивает в своей голове с одного места на другое, мысленно принимает другие позы и ощущает Егора по-разному. Просто подрочить сейчас кажется Эду чем-то незаконным — как можно упускать момент своего желания и беспамятства? Превозмогая желание поскорее себя коснуться, он дергается к прикроватной тумбе, поддевает дверцу и со стуком ее откидывает в сторону — сил на бережное обращение с вещами нет, он бы и глазом не повел, развались бы она на его глазах сейчас. Ему настолько похуй на все выебоны насчет места хранения секс-игрушек, презервативов или смазки, что у него это все хранится в черной коробке в тумбе. И близко к постели, и непримечательно. Конечно, по-хорошему нужно к такому готовиться заранее, а не вдруг затевать, но ему и на это похуй. Не бежать же ему в кухню искать вибратор среди ложек, а смазку доставать из коробки с искусственной елкой. Видимо, презервативы, по мнению таких экспертов, можно хранить просто в вазочке с конфетами на кухне — все блестит, шуршит, значит, кладем вместе! Крышка от коробки соскальзывает с края постели, Эд шипит, но следом бросает и коробку, оставляя себе только бутылек смазки — а у него и естественной хоть жопой жуй — и белый, блеснувший в свете, небольшой вибратор. Им он пользовался не так чтобы часто, во время течек — все тело болит, и происходящее сейчас вызывает у Эда приятное удивление, в обычные дни — нет желания занимать время растяжкой, легче уж просто подрочить. Пальцы в смазке, на животе искусственная мешается с естественной, и Эд на пробу ведет кольцом из пальцев по члену, мыча в закушенную губу. Балансировать между фантазией и реальностью не хочется, он жмурится сильнее, до звезд, представляет Егора, вжимающего его лицом в стену и медленно касающегося всего его тела, и срывается на первый стон в голос. Он верит своей фантазии, подается вперед, в кулак, но сам же себя и останавливает, снова поливает пальцы смазкой и оставляет ее след на бедре, спускаясь ниже и разводя ноги до того момента, пока плохая растяжка о себе не начинает напоминать. Приподняв бедра, Эд, пересиливая свое смущение, которому нашел место только сейчас, касается входа подушечкой пальца и прокручивает в голове несколько раз, как Егор целует его плечи и приближает его к грани. Думая об этом, Эд не удерживается, погружает палец на одну фалангу внутрь и елозит бедрами по мокрой простыни под собой. Если думать, что это Егор его трахает пальцами, то ощущения очень хороши, и Эд сам себя водит на подводке у этих мыслей, путаясь в лабиринтах совести. — Сука, — хрипит, когда расслабляется и позволяет себе, а в мыслях — Егору, войти вторым пальцем, разводя донельзя тугие стенки. Кончить так быстро нельзя, и Эда хватает лишь на то, что бы развести один раз пальцы на манер ножниц. Дальше он путается в собственных руках, забывая о происходящем вокруг и ныряя с головой в фантазию, где они уже вовсю торопятся переспать. У него дрожат руки, и включить вибратор получается не с первого раза. Собравшись с мыслями и четко понимая, с чем собирается ассоциировать первый толчок, Эд смазывает вибратор точно такими же трясущимися от желания пальцами, елозит по его гладкой поверхности подушечками и сгибает ноги в коленях, упираясь пятками в постель. Ему кажется, что ему хватит и жалкой минуты на то, что закончить. Вибратор скользит внутрь плавно, раздвигает стенки и, кажется, давит Эду едва ли не на мозг своим ощущением. Он подмахивает бедрами, стонет надрывно, глотнув воздух, потому что Егор в его мыслях входит в него, прижимая к себе и целуя в шею до слабых покраснений. И ему, несмотря на все прошлые отговорки, нравится происходящее. Ему, наверное, впервые так хорошо во время течки, что хочется скулить и метаться по кровати, повышая уровень вибраций, что он и делает. Он все контролирует, медленно, с растягом двигает внутри вибратором и сам себя доводит, тут же перемещая вторую ладонь на колом стоящий член и срываясь на бешеный, беспорядочный темп. Эд просто не успевает следить за тем, как правильно двигать внутри игрушкой, как не сбиваться с ритма ладони на члене, как не сорвать голос, пока на самом деле он сам себя трахает, а в мыслях представляет все равно Егора с распухшими губами и идеальным членом. И чем дольше он представляет его, тем ближе подходит к долгожданной разрядке. Эд себя не собирается ни мучать, ни затыкать, и с отчаянным стоном кончает себе в ладонь, сжимая внутри вибратор, тут же замедляющийся из-за узости, и представляя, как Егор еще несколько раз толкается, но затем выходит и кончает ему куда-нибудь на внутреннюю часть бедер, шепча о том, что он прекрасный и вообще самый лучший. Он замирает; все вокруг замирает, как будто потушили свет во всем мире и люди замерли. После оргазма хочется поскорее отключиться, чтобы не перебивать ощущение от него, чтобы не загонять себя в рамки. Завтра будет время подумать обо всем, а сейчас у Эда в голове звенящая пустота, на животе и на ладони — собственная сперма, а под ним простынь пропитана смазкой буквально насквозь. Завтра нужно что-то с этим сделать, обязательно нужно, а сейчас он, наспех вытеревшись салфетками и убрав все лишнее, учитывая простынь, с кровати, выключается почти что мгновенно.
