II. Разом от отрицания к принятию.
15 декабря 2022 г., 15:00
Впервые осознание на Егора не медленно находит, подыскивая минуту потруднее, а выливается ушатом дерьма ежесекундно, не давая и глазом моргнуть. У выпитых вчера подавителей все в порядке со сроком годности, нигде в Интернете нет громких статей, что производитель экономит на товаре, а значит, дело либо в нем самом, либо в Эде.
Он уверен, что вряд ли бы Эд намеренно не принял подавители, чтобы оказаться в такой ситуации, и это напрягает, по правде говоря, еще сильнее. Это же какая-то чрезмерная дикость.
Три года они спокойно встречались и в течку, и в гон, никакие запахи не заставляли их отдаляться друг от друга и путаться в отношениях. Об этом не было даже мысли. Они — друзья, не более. Это ведь понятно по их взаимоотношениям, о каких чувствах может идти речь? И для Егора до вчерашнего спорного момента это была истина, непоколебимая и вечная.
А теперь он сидит в машине, начиная опаздывать в студию, и рассматривает упаковку подавителей, будто бы она в состоянии ему что-то объяснить и потыкать носом в правильную догадку, от которой сам Егор отмахивается как от назойливой мухи. В окно, открытое, чтобы покурить, забирается холодный осенний воздух, и Егор по памяти поднимает стекло, не выпуская подавителей.
Ему нужно ехать, стоять нельзя, жизнь бежит и бежит без него, что в его случае на многое влияет.
Чтобы хоть немного отвлечься, Егор наугад выбирает радиоволну, откидывает на заднее сиденье подавители — чтоб его глаза их не видели! — и заводит автомобиль. Хотя бы до студии доехать, не нарвавшись на очередную волну мыслей, которые его когда-нибудь точно уничтожат. Все это будет ужасно неправильно, если он, придя к каким-то умозаключениям, промолчит и не намекнет на них Эду. Для начала, это просто нечестно по отношению к нему. И уже потом это приведет к вынужденному разговору, а к нему Егор сейчас не то чтобы не готов, он от него бежать будет до последнего.
Нужно отвлечься на слова радиоведущего, на музыку, потому что мысли плотно осядут в голове на весь день, если их гонять за время поездки. И, видимо, Егору расслабиться сегодня не судьба. Уголок губ нервно дергается, когда по салону раскатывается — еще немного и точно громом — какая-то из песен Губина.
Егор его несколько раз видел вживую, и, конечно, было бы странным не узнать голос.
Правда вот песня Егору незнакома, он знал несколько хитов, не более, и тут что-то новенькое. Ему уже, честно говоря, надоедает подпевать одним и тем же трекам, нужно свою жизнь хоть как-то разнообразить, хотя бы песнями.
И уже через десятка три секунд Егор начинает жалеть о включенном радио. Текст песни слишком неудобный для нынешней ситуации, и Егор закуривает, опуская стекло, и на припеве хмурится в попытках запретить себе перекладывать все происходящее в песне на настоящую жизнь.
Включил, блять, радио. Такой удачи ни у кого не было за все существование планеты Земля.
Время подгоняет, но ему никто не звонит и не пишет, а лучше бы он всем вдруг понадобился в эту же секунду, чтобы телефон сгорел от перенапряжения.
Не замечая за собой движений в такт песне, Егор выдыхает дым прямо в машину, сбивает пепел с сигареты на асфальт и решает Губина в ближайшие дни не слушать и бежать, если кто-то вдруг решит устроить марафон по его прослушиванию.
Перекладывать текст песни, в особенности припев, на их с Эдом отношения не хотелось, но стало поздно в то мгновение, когда у Егора вспыхнули предательски картинки перед глазами — так в аварию недолго попасть.
— В одну из них легко и просто влюбиться раз и навсегда, блять, — он кидает взгляд на мобильник, экран все еще темный, ни звонка, ни сообщения — да даже рассылке своего сотового оператора он будет рад!
В конце концов Егор просто отключается от песен, сменяющих друг друга и разговоры радиоведущего, оповестившего всех рыб о нежности к овнам и пожелавшего стрельцам побольше денег. Эти гороскопы настолько глупо звучат в радиоэфире, что Егору хочется высунуть голову из машины и таким образом ехать до студии, и неважно, что в любую секунду можно выключить радио.
Могло быть и хуже, но оптимизма это не прибавляет совсем, и Егор едет хмурый, так еще и с желанием весь день ходить от автомата с кофе до компьютера, принимая вид самого трудолюбивого работника — так работает, что аж выматывается и хлещет кофе каждые полчаса. На самом же деле он вряд ли выдавит из себя и строчку, поэтому будет до вечера молча тупить в стену, выходить в коридор поболтать с коллегами по месту работы и за обедом в ближайшем ресторанчике проебывать время в соцсетях.
От такого времяпрепровождения мысли про Эда в ужасе не убегут, только наоборот, но Егор пытаться с ними что-то сделать уже не собирается, пусть все идет своим идиотским чередом. Ему бы, по-хорошему, поработать, но этот день он проведет где-то в своей голове между полок в руке с лупой и, видимо, итоговой залупой.
И, что отчасти и радует, и напрягает, Эд ему еще не писал. Как назло еще, он попал в пробку и подписал себе сам смертный приговор — казнят его мысли своим присутствием, страшная мука.
Если спит, то в таком случае пусть и не думает объявляться до обеда, потому что Егор наверняка не сможет взять трубку. Скажет, что был занят, и соврет бесстыдно, не покраснев и убедив себя в итоге, что это ложь во благо.
***
Несомненно, это утро можно назвать самым смущающим за всю Эдову жизнь. И даже тот раз, когда он остался на ночь у своего первого парня, спали они, естественно, голые, и рано утром зашла его мать, был менее напряженным, чем сейчас. Эд просыпается под двенадцать часов дня, вспоминая, как часов в пять утра полусонный выпил подавители и вырубился обратно, не успев переварить произошедшее вечером. Было бы намного лучше, если бы он все обдумал ночью или перед сном, за все себя покорил, а после уснул. Утром бы ощущал себя намного лучше. Вроде как решил хоть какие-то конфликты в своей голове, поэтому особенно долгих размышлений на день не запланировал бы. А сейчас у него все, по правде говоря, через пизду. Это, конечно, для него совсем не ново, но подобных ощущений, как сейчас, он не испытывал никогда. Что вообще делают в ситуациях, если вдруг случайно подрочили на самого близкого друга? Признаваться ему в этом, ясное дело, не стоит, это будет чересчур. Но просто прогонять в мыслях эту ситуацию перед сном до конца жизни — хуево. Хуевее некуда, и с этим явно нужно что-то делать — как в той рекламе окон, где все вокруг рушится, а мужчина беспечно сидит в кресле, осматривая происходящее. Это очень похоже на Эда, сидящего на краю ванны с мобильником в руках. Он, понятное дело, никаких намеков Егору делать не будет и останется в выжидающей позиции. И во всей этой ситуации есть один минус и один плюс — даже непонятно, с чего лучше начать. Во-первых, Эду не нужно после такой эмоциональной встряски видеть Егора весь день в студии, это плюс, во-вторых, ему весь вечер смотреть Егору в глаза, есть с ним из одной коробки, дышать его запахом, несмотря на подавители, и то и дело случайно представлять все то, что вчера вечером будоражило кровь, это уже минус. По законам математики, плюс на минус равняется минусу, и это нисколько не радует. Покачнувшись, Эд едва ли не заваливается в ванну и не въезжает затылком в стену, но вовремя спохватывается и возвращается в реальность. Если он продолжит копошиться в себе, то точно поймает лбом дверной косяк или зацепится мизинцем за ножку тумбы. Пока что, на взмыленную голову, было решено не думать обо всем, а хотя бы полностью проснуться, сходить в душ и запихнуть в себя что-нибудь со вчерашнего ужина — и снова напоминание об Егоре. Такими темпами, он и в душе доберется до фантазий и решит, что еще один раз жизнь не испортит, поэтому ему нужно в срочном порядке переключиться на любую другую мысль. Можно же обдумать то, что гель для душа наверняка вертанет сальто с полочки и обязательно приземлится точно на пальцы ног. Но мысли все равно уходят не в то русло, совсем не в то. Вряд ли мысль о том, удобно ли заниматься сексом или дрочить прямо в душе, Эду как-то поможет. Вообще, он несколько раз задумывался попробовать, но каждый раз приходил к тому, что боится втянуться и наебнуться головой о бортик ванны. После таких предположений желание сразу отпадает, и Эд сейчас пользуется этим, представляя, как больно, наверное, приложиться с его роста головой о дно или бортик. Вываливаться на пол и попадать головой в деревянную, запертую дверь — вариант не лучше. Самый выгодный вариант — не маяться дурью, а при желании подрочить в менее травмоопасном месте. А если уж дело в недостатке экстрима, то можно протупить в пробке и выслушать от всех вокруг, какой он тупой баран. — Да о чем я вообще думаю? — ощутив, как струи воды ударили ему в лицо из-за невнимательности, Эд мотает головой, слизывает влагу с губ и мысленно просит себя не зевать. Так можно и без дрочки очень удачно наебнуться. Кому бы помешал аппарат для выживания мыслей из головы? Не понравилась мысль — удалил ее без возможности вернуть. Без такого аппарата и заебаться недолго — раз, два и готово, мыслей гора, а человек один. И именно из-за отсутствия такого аппарата Эд теперь не может отвязаться от мысли про дрочку с Егором в душе. Все идеи и вопросы создались во одну гигантскую мысль, мысль-босса, и теперь Эд мучается сильнее прежнего. — Ахуенно, — выдает Эд, открывая инстаграм и замечая среди привычных аватаров профилей, выложивших историю, Егорову в числе первых. Для полной картины ему не хватает только случайно зайти к Егору на аккаунт, случайно найти летние фотки с моря, случайно подрочить и случайно скинуть Егору, который вообще-то сейчас работает, член с подписью, гласящей что-нибудь жутко похабное, до звезд перед глазами. Тогда точно Эд сможет смело заявить, что у него все по жизни случайно. Историю Егора он предусмотрительно откладывает на потом, убирает телефон на стиральную машинку и всматривается в свое раскрасневшееся — только из-за температуры воды — лицо. Эд хочет думать, что вчерашний вечер после отъезда Егора окажется сном, но отлично понимает, что бегает от правды, закрыв глаза и уши. Скорее правдой окажутся россказни барона Мюнхгаузена, чем сном — вчерашний вечер. Не без удивления он реагирует и на то, что низ живота тянет намного меньше, чем обычно во время течек; Эд уверяет себя в том, что это совпадение, и постепенно успокаивается, стараясь не искать еще моментов для размышления — это сегодня может кончиться плохо. Делать все в установленном режиме почти равняется раздумьям, и поэтому Эд сначала завтракает — а с его нынешним режимом пора бы пообедать — вчерашним ужином, затем делает кофе и возвращается в спальню за подавителями — пока есть возможность не мучаться от боли двадцать четыре часа в сутки, нужно ей пользоваться. Он бы мог погеройствовать, добежать до автомобиля и поехать — тут скорее полететь на крыльях, не любви, но чего-то очень чувственного — в студию, чтобы немного поработать и наверняка отвлечься, но лень и желание пролежать весь день без особой на то причины — живот же не так сильно болит, значит, можно работать — оставляют его в постели. Возможно, Эд просто испугался встречи с Егором прямо сейчас, поэтому отодвинул ее на семь-восемь часов. Да и вряд ли он дойдет до студии без приключений, учитывая то, что в здании, где снимаются помещения их командой, множество посторонних и незнакомых. Напороться на озабоченного альфу в коридоре или лифте Эду не хочется, несмотря на то, что он с удовольствием такого отпиздит так, чтобы на всю жизнь запомнил. Эд всегда против романтизации ужасных поступков, но сейчас себя не винит, подумав, что Егор наверняка окажется рядом и заступится, естественно, как за друга. Никаких домыслов и громких слов, они же друзья, и этой дружбой оба дорожат. Кофе не бодрит уже давно, как и энергетики, и поэтому Эд, вернувшись в постель, решает еще немного вздремнуть — ему просто нечем заняться, а молча пялиться в потолок не является хорошей затеей, особенно сейчас. Подушка очень мягкая, постельное белье, вопреки его утренним стараниям, хрустит от чистоты и свежести, в животе растекается тепло от выпитого кофе, и Эд просто не находит более логичного поступка, чем лечь спать. Да, вечером голова разболится так, что ему захочется ее себе оторвать. Да, он будет остаток дня — а скорее, вечера — сонный, с опухшим лицом, но это вообще не волнует. К нему же Егор собирается, а не съемочная группа с желанием рассказать о холостяцкой жизни Скруджи. А Егора можно встречать и со следом от подушки на щеке, и помятым насколько, будто он лежал последние несколько часов в канаве, и уставшим. Егор его любым ценит.***
И все вновь по намеченному кругу, и ни Егору, ни Эду это не надоедает из раза в раз. Нет каких-то корыстных целей, нет скрытого смысла — все чисто и прозрачно, несмотря на то, что почти никто не верит в настолько крепкую дружбу между омегой и альфой, тем более во время течки или гона. Не все, но многие зациклены на том, что во время течки омега может виснуть и на лучшего друга, и на незнакомого парня. И этот идиотизм не раз и не два крыл хуями Эд, во время очередной течки оказываясь с Егором за очередной компьютерной игрой или за плойкой. Егор его в этом, конечно, всегда поддерживает. Все-таки иметь настолько понимающего друга — удивительная вещь. Эду, сонному, помятому и даже не завтракавшему, при встрече улыбнулись с обычной теплотой, обняли так же крепко, с той же интонацией позвали перекусить, пока к ним ехал очередной курьер. Если была бы награда за тысячный заказ, то они бы первые ее выиграли, не почувствовав никакой сложности. Правда, вместо того, чтобы сразу усесться играть или узнавать новости из студии, Эд был отправлен умываться, пить подавители — а что еще Егор может сделать, чтобы не двинуться крышей, пока он с ним в течку? — и снова пить кофе. Маловероятно, что без приезда Егора Эд бы сегодня поднялся с постели. — Слушай, а че значит, если мне полночи радуга снилась? — удивительно, что Егор спрашивает это не в Интернете у знатоков, а у Эда, который в этой теме разбирается точно так же — никак. — К чему, к чему, — Эд судорожно пытается придумать хорошую шутку и почти выпускает джойстик из рук, — к тому, шо с парнем каким-нибудь переспишь, — и, хмыкнув по-доброму, добавляет: — С альфой, может. — Да ну тебя, я ж тебе по серьезке, а ты хуйню порешь, — напущенно цокнув, Егор смеется, отклоняясь назад и выгибая из-под себя ноги, чтобы не слить катку своей расслабленностью. Проиграть Эду не стыдно, но все-таки не хочется. Они ж тут не в поддавки играют, а в настоящую игру с правилами и неожиданными финалами — их правда, только два, потому что либо один побеждает, либо другой. — А ты в бабкины сонники загляни, — он бы еще посоветовал гороскопы посмотреть, чтобы точно знать, — и там, и там полезного не найдет. — Или пойди на кофейной гуще погадай, а шо нет? — Эд уже в голос смеется, полностью теряясь в игре, и валится лбом Егору на плечо. Запах бьет по рецепторам не так сильно, как вчера, и Эд до сих пор отказывается верить в чудодейственные свойства дрочки. Ему хочется узнать, какой же эффект будет от секса с партнером, но он закусывает губу и возвращает глаза к экрану, не показав смущения от своих же мыслей. Пока он размышлял, Егор его уже победил и теперь довольно любовался на счет, не спуская с лица улыбки. — Ах ты сука, в крысу меня захуярил. Дядь, да ты ахуел, — заявляет Эд, открывая заново раунд и пихая его локтем в бок. — Если ты меня победишь, я выпью твой молочный коктейль. И Егор почему-то усмехается, кивая, а в игре совсем не пытается победить или вырваться хоть на секунду вперед по счету. Возникает такое ощущение, что ему без разницы на какой-то там коктейль, но не на Эда. В глубине души Эд этому радуется, — неожиданное счастье в виде коктейля — тоже прекрасно! — но ощущение какого-то подъеба не отпускает. — Ты шо, специально сливаешься? — это не заметил бы только еблан. Егор на это показательно молчит, подмигивает ему и переводит их на новый уровень, решая, что курьер наверняка еще минут десять будет добираться к ним по московским пробкам. Но здесь Егор, как ни странно, ошибается. В дверь — даже не в домофон — им звонят буквально через минуту после начала игры, и Егор, попросив не начинать ничего без него, идет отпирать дверь. Все-таки нос утереть Эду хотелось, потому что Егор его буквально переиграл и уничтожил. Он, заранее предполагая, что так и получится, заказал два своих любимых клубничных молочных коктейля. Чаще всего получалось так, что Эд просто забывал про них, а потом с довольным видом пил коктейль, заказанный себе Егором, и бровью не вел даже. Но теперь-то Егор научен, поэтому первое, что он отдает Эду, — два идентичных стакана с одинаковыми коктейлями. Придраться просто не к чему, разве что Эд из вредности может найти тот стакан, где налито немного меньше, чем в другом, и предъявить Егору. — Да ты шо, неужели это ты высек мою тактику? — игра на экране на паузе, Эд к ней даже не притрагивался, пока ждал. — Конечно, — подкатив поближе к дивану низкий столик на колесиках, Егор с шумом бумаги ставит на него пакет еды, плюхается на свое место и подхватывает джойстик. — Сначала доиграем? Кивнув, Эд склоняет голову к плечу и щурит на Егора один глаз: — Где ж тебя такого сделали, я все понять не могу? На это Егор не считает нужным отвечать, только смеется, придвигается к Эду ближе и сталкивается с ним плечами, не поведя и бровью. Это им обоим сейчас нужно. Словами даже не передать насколько сильно, но точно, оба, не сговариваясь, уверены, нужно. Егор и с коктейлями удивительно просто угадывает, и в игре поддается по приколу, и ездит к нему, не говоря ни слова про время, занятость и деньги, потому что ему здесь, с Эдом, спокойно и правильно. Его здесь кто-то ждет. Дома его встретит максимум не выключенный свет в ванной комнате и хороший ремонт, на который Егор со временем обращает меньше внимания. Ну, наклеены дорогущие и качественные обои, и что дальше? А здесь, где он сейчас, есть Эд, к которому он тянется, и возможность от мира абстрагироваться. Но есть и минус — домой с каждым разом ехать все не хочется, все тяжелее, как будто Егор — скрепка, а квартира Эда — сильный магнит. Егор чувствует себя у Эда именно дома, где уютно, тепло и можно забыть о том, кто они такие в свете и сколько у них подписчиков в пресловутом инстаграме. Из собственной квартиры ему хочется бежать сюда, а обратно уже никогда не возвращаться, но в жизни так просто ничего не получается и не решается, как бы ни хотелось. И очень часто Егор едет домой по полупустой трассе, закурив, и задумывается, не пора ли что-то менять. К этому даже есть предпосылки, в которые пока ни один из них не верит, и просто нужно прекратить бегать от ощущений, которым лгать нет никакого смысла.***
Несколько раз за вечер Егор задумывался, почему же Эда так резко отпустило. По его виду и не сказать, что он еще вчера осторожничал с каждым движением, чтобы не нарваться на резкую боль. Сейчас Эд и подскакивает с дивана, побеждая в трудной игре, и цепляется за Егоровы плечи, на месте едва ли нее подпрыгивая, и пританцовывает, когда осознает собственную победу. Он выглядит так, будто о течке в этот момент и речи идти не может. Егор в один миг даже как-то тушуется, не понимая, с чего вдруг такие изменения, и поглядывает боковым зрением на него, чтобы убедиться в том, что Эд не геройствует, желая показаться сильным, и не мучается от боли, пока скачет в разные стороны по дивану. В конце концов, Егор понял, что их отношения настолько близки, что Эд не стал бы натягивать на себя маску, издеваться над собой, а сказал бы все напрямую и попросил отдохнуть вместе с ним. Сколько раз они перебирались смотреть фильмы в спальню? Если их вдруг спросили бы, то каждый слету бы назвал десять-двенадцать фильмов, которые они посмотрели таким образом. Обдумывая поступки и слова Эда, Егор никогда не пытается угадать причин для этого, а спрашивает прямо. Но сейчас он решает, что это, наверное, из-за подавителей скачет состояние. Вчера Эд постоянно жаловался на боль, лежал на спинке дивана и старался меньше двигаться, а еще при этом сильно пах, так, будто его полили из ведра духами с его естественным запахом. А сегодня радуется, смеется, пихается и выглядит бодрым, окрепшим и даже выровнявшимся, по сравнению с тем, что всегда происходит во время течек. Возможно, такие скачки состояния из-за подавителей, которых он принял больше или, наоборот, меньше. Вряд ли у сбоев в организме есть другое объяснение, считает Егор, заталкивая на самую высокую и дальнюю полку мысль о влиянии себя и своего запаха на состояние Эда. Чисто теоретически, он — альфа, Эд — омега, и его организм на это может реагировать сам по себе. Нельзя же сказать члену, что это друг, на него вставать нельзя. — Тебе легче? — не додумывать, просто не додумывать за Эда и спрашивать напрямую. Что тогда получится, если постоянно за близкого человека мыслить и считать, что есть понимание чужих суждений и желаний без разговора о них? Маловероятно, что получится что-то складное. — Кстати, да, — Эд кивает, возвращает взгляд к экрану и почти сразу же поворачивается обратно к Егору. — А шо ты спросил? — По тебе видно, скачешь как козел, — с доброй улыбкой замечает Егор, и даже сейчас Эд не замирает со страдальческим видом. Раньше все было понятно и просто. А теперь-то Егору нужно разгадать едва ли не ребус-монстра, чтобы понять, стоит ли задавать тот или иной вопрос, реагировать словами или действиями на происходящее. И ему это, несмотря на желание жить весело, но с трудностями, не совсем нравится. У него где-то под сердцем зудит и брыкается что-то. Ощущение не из лучших, словно у Егора внутри пчела, жалящая и глупо бьющаяся в ребра. И от этого хочется разорвать на себе одежду, затем собственными руками пробраться под ребра, превозмогая адскую боль, и вытащить ее, чтобы начать жить без зудения внутри и дышать легко. — Сам ты как козел. Если Эд и пытается вывернуть разговор в шутку, то Егор хочет узнать, не пытается ли он давить в себе запах во время течки, принимая слишком много подавителей. Егор скрывать не будет, что волнуется за него, что хочет, в случае чего, попытаться помочь и найти слова для поддержки. Он не может понять, что чувствует сейчас Эд, но старается найти размеренный путь к нему, чтобы он сам захотел поделиться. У них много тайн и неловких моментов друг друга, они всегда стараются этим делиться — иногда Эд, получив слишком много эмоций от того или иного дела или поступка, записывает Егору пятиминутные голосовые сообщения, где половина времени занята матами и посылом всех далеко и надолго. Это так привычно и так правильно, что у Егора внутри, в его вечно волнующемся, живом море, штиль. — Эд, — у него голос ровный и четкий, как будто он готовил эту речь не две жалких минуты, — для этого момента они — ничто — а аж десяток лет, — вопрос есть. Я надеюсь, я могу позволить себе спросить это у тебя, — Егор сворачивает куда-то не туда, оттягивает самую основную часть разговора и откладывает джойстик куда-то в сторону — он настолько зациклен на разговоре, что уже и не думает о бытовых вещах. — Ты с подавителями перебарщиваешь? А какие у него еще могут быть идеи в таком случае? Просто так не бывает ничего, особенно в организме, всегда есть начальная точка, без которой само по себе ничего не делается. Для движения или развития должен быть самый первый, слабый толчок к результату, и Егор считает, что этот толчок у Эда давно совершен, а результат достигнут. — Блять, Булк, с чего ты вообще это взял? — Эд в своем лабиринте мыслей путается, не понимая, какие слова будут правильными в данной ситуации. Между ними очень редко бывают прямо-таки напряженные моменты, и то, что происходит сейчас, скорее проявление взволнованности чужим состоянием и напоминание о том, что они друг у друга не только для видеоигр среди ночи, записи треков и помощи в серьезных ситуациях. У них все не о том, не о крепком плече, а о чувствах, которые все крепче стягиваются веревками на их шеях. И это, к удивлению, не про любовь. Про какое-то родство, у которого стираются в одно мгновение границы. Ответ Эда до Егора доходит будто бы сквозь толщу воды, и он смотрит своим нечитаемым, пустым взглядом на Эда — глаза стеклянные, как у кукол, которые всегда берегутся до более осознанного возраста или стоят специально повыше, чтобы отовсюду заметить. — С этим твоим запахом хуйня какая-то, — Егор закусывает губу, понимая, что раскрывает сейчас с невозможной быстротой все карты. Еще бы Эд сейчас подумал, что к нему принюхивались все это время. — Сейчас он тише, я его еле-еле могу уловить. Раньше так не было, — к собственному удивлению, Егор не выдал того, что вчера задыхался от его запаха и не понимал причин этого. Все, что в новинку, всегда настораживает, заставляет задуматься, замерев посреди жизненного пути, и спросить себя, хочется ли продолжать идти дальше по этой дороге или лучше свернуть в самую неожиданную и для себя, и для всех вокруг сторону. Эд молчит, и Егору просто ничего больше не остается, он, перешагивая через себя, продолжает: — Я поэтому и подумал, что ты подавителей больше пьешь, — Егор понижает голос, — чтобы мне легче здесь было. У Эда не настолько широкий эмоциональный диапазон, как у Егора, и он передергивает плечами, отводит взгляд куда-то в стену и по дивану ерзает, по-видимому, планируясь протереть в нем дыру и упасть к соседям, чтобы не договаривать. Если бы они были на сцене театра, то Эд бы вышел из декораций и пропал бы за ближайшей отпертой дверью. Но он сидит рядом с Егором, ощущает его дыхание едва ли у себя не на лице и шумно сглатывает, давая понять, что сказать ему нечего. Егоровы догадки Эд подтвердить не может, но и объясняться, не зная даже направления собственной мысли, будет невозможно. — Пьешь? — Егор его как будто за руку из густого, темного леса выводит, на свет указывает, собственными пальцами ощупывает дорожку под их ногами и смело ступает вперед, выводя за собой и Эда. — Как обычно пью, — на выдохе шепчет Эд, целенаправленно утыкается взглядом в мягкий ковер и слышит, как шумит ткань чужой одежды, пока Егор поворачивается, оказываясь к Эду лицом и подгибая под себя одну ногу, и кладет ладонь ему на плечо, без слов выражая поддержку. — А, может, тебе к врачу нужно? Егор понимает, что это уже переходит возможные границы, но не может просто кивнуть и согласиться с происходящим. У него есть эмоции, чувства, и вряд ли они останутся в положительном диапазоне, если у Эда окажется в организме что-то не так, как требуется. Обвинять себя он не собирается, здорово оценивает происходящее, наблюдает за жестами и мимикой Эда, стараясь начать понимать его без слов. Ему просто нечего больше делать — либо понимать Эда, не обращая внимания на временные трудности, либо так и накручивать себя, не решаясь на более глубокий и личный разговор. — Нахуя? — Эд к нему все-таки поворачивается, смотрит своими невозможными голубыми глазами, которые становятся еще выигрышнее рядом с татуировками. У Егора нет подготовленного ответа на такой вопрос, он хмыкает, крепче стискивает пальцы на чужом плече и выжидающе смотрит. Он надеется на то, что Эд тоже захочет понимать его жесты и взгляды. В таком случае Эд все прочтет в эту паузу по глазам, по подрагивающим пальцам. Ожидания, к счастью, оправдались, но не настолько, насколько было бы хорошо. — Булк, зачем оно мне? Сбой, такое.. — он, конечно, не может говорить как профессионал, но не смыслить самых основ в этом плане не может. — Сбои бывают, это не совсем хорошо, но и не хуево до такой степени, что я завтра же откину коньки и завалюсь в белых тапках в домовину, — под непонимающим взглядом Егора Эд возвращается на русский. — В гроб, — лучше бы он все же промолчал, потому что лицо у Егора приобретает еще более бледный оттенок. — Пересрался я, может, где-то, такое бывает, — кого он вообще пытается убедить? Себя или Егора? Эд его не зеркалит, опирается на напряженные, ходящие ходуном колени локтями и подпирает ими лицо, судорожно растирая лоб и виски в надежде, что это ему, бедному и потерянному, поможет. Маловероятно, что он еще раз сможет собрать столько букв в слова, слов в предложения. Ему для такого очередного подвига нужно голову в песок, в тишине пораскинуть мозгами и слепить какой-никакой шар цельной мысли из бесконечного множества отголосков и слов, прыгающих по голове получше мячика для пинг-понга. — Даже если такое бывает, нужно сходить. Может, они стали очень сильными для тебя? — у Егора сто неоснованных почти ни на чем причин, и нет ни одной, которая бы сейчас могла показаться подходящей. — Тогда они тебе не подходят. Эду хотелось спросить, когда Егор нанялся ему матерью и нянечкой одновременно, но он вовремя прикусил язык, с которого чуть не сорвалось едкое замечание. Егор такого точно не заслуживает. Хотя бы что-то у Эда в голове еще на месте остается, не все, оказывается, растрясено за пацанские годы. — Егор, ты слышишь меня вообще? Я говорю, все в порядке, що ти вигадуєш? — Эду не нравится, что Егор включает драмаквин на ровном месте. Эти бедные подавители бы, будучи человеком, умерли бы от икоты только за этот вечер, благодаря одному Егору, который думать о них не перестает. Егор считает, что Эд просто более похуистичен в плане здоровья — ноги, руки не оторваны, голова на месте, значит, все в полном порядке — и внимание обратит на него только в том случае, если его вдруг переедет поезд. И у Егора сейчас включено какое-то нездоровое желание вылечить Эда от всех недугов, которые у него есть и которых нет, и на всякий случай завести под дом грузовик самых разных подавителей. Некоторым прямо в окно передают огромные букеты алых роз, а Эду, по всей видимости, придется забирать пакет подавителей, как старому деду, и перебирать их до ночи, как Золушка — гречку и пшено. — Тогда давай договоримся, — как Егор еще не вызвал две бригады скорой помощи и не уложил Эда в кровать? Такими темпами, они и до этого дойдут. Остается недалеко с их-то семимильными шагами. — Давай попробуем, — Эду остается только кивнуть и выслушать его. — Ты мне позвонишь, если будет очень плохо или подавители резко перестанут помогать, и забьешь огромный такой болт на то, что я могу быть на работе, — Егор начинает расправлять ткань футболки на Эдовом плече, как бы извиняясь за слишком крепкую хватку минутами ранее. — Я могу тебя отвезти в больницу, в какую скажешь, или доехать по-быстрому за теми подавителями, которые ты раньше пил. Эд еще полтора года назад жизни не видел без сильных подавителей и без них пару раз почти терял сознание от боли, но постепенно его организм стал прекращать самоуничтожение, и ему выписали рецепт на другие подавители, меньше влияющие на почки. Но и название старых, уже не используемых подавителей Егор помнит, несмотря на то, что сам Эд не назовет оттуда первых букв или хотя бы запомнившегося их сочетания. — Ну шо ты панику разводишь? Эд, несмотря на то, что у него есть догадка, не собирается доказывать Егору отсутствие причин для волнения. Во-первых, это бесполезно, потому что Егор обязательно назовет происходящее перестраховкой и скажет, что в ней нет ничего плохого. Во-вторых, Эд не хочет рассказывать свои догадки. Ладно, если бы это была просто дрочка, в ней ничего такого нет. Но Эду будет жутко неловко объясняться из-за подкидываемых воспоминаний, даже если он ни слова не скажет о своих мыслях в тот момент. Одно дело — обсудить обобщенную дрочку, другое — рассказать об одной именной посреди серьезного разговора. Эд многое может рассказать на большую компанию, пошутить совершенно по-блядски на улице, не понизив голос, но сейчас он и слова в нужном русле не выдаст — внутри сидит уверенность, что Егор догадается по жестам и по мимике и посчитает нужным от него отдалиться, чтобы дружба не свернула в кювет отношений. Эду даже в голову прийти не может, как он должен говорить об этом Егору. «Слушай, я дался ебу, поэтому подрочил, и так вышло, что на тебя», — та еще хуйня, если видеть отношение Егора к Эду. Он уверен, что Егор к нему относится сугубо по-дружески, без малейших намеков. Хотя, чтобы понять обратное, нужно быть человеком с глазами и с ушами. — Не развожу я ничего, — другой ответ просто не выдавливается, и Егор тушуется, прокручивая минувший разговор в голове и пытаясь понять, к чему же они пришли — а пришли ли к чему-то? Если бы у них была бы дорога, где отмечались бы сделанные навстречу друг другу шаги, то наверняка они оба бы остановились, не дойдя всего лишь пару метров до центра. Егор так и сидит, поджав под себя ногу, только вот ладонь от Эда убирает почти болезненно — не хочется, но разговор как будто бы требует этого. Только вот Эд не пытается встать и выйти покурить, как сделал бы еще несколько месяцев назад, он молча ерошит свои волосы, выпрямляет большими пальцами брови и резко разворачивается на Егора. Взгляд у того запутанный, и Эд мысленно себя винит за слова, брошенные на эмоциях. Выдохнув, Эд зеркалит каждое его движение и оказывается в точно такой же позе, планируя прожечь дыру в чужом лице своими глазами, — на Егора почему-то безумно хочется смотреть, к нему тянет без причин. Эд поддается своим желаниям и смотрит, пододвинувшись ближе и столкнувшись своим коленом с чужим. Для Егора такой длительный зрительный контакт с Эдом необычен, но он не отворачивается, и взгляд его постепенно теплеет, а льды, накрывшие радужки, трескаются с невероятной скоростью. — Булк, — Эд взывает к вниманию и соединяет свои пальцы в замок, предварительно закрываясь от Егора. — Оставайся сегодня у меня, — это желание срочно нужно чем-то оправдать, но так, чтобы это не выглядело манипуляцией. — Мало ли что ночью.. Он не договаривает, ловит понимающий взгляд Егора, и тот кладет руку поверх его замка — есть ли к нему ключ? — Тебе же дома делать все равно нечего, — и это уже аргумент, потому что у Егора из домашних планов: поспать и позавтракать. И это все он может сделать у Эда без препятствий. А отказываться не хочется. Возможно, Егор подсознательно ждал такого предложения от Эда, но сам не предлагал, сохраняя чужой комфорт и не решаясь рвать на мелкие кусочки составленный и удобный план. — Нечего, — Егор соглашается, скользит пальцами по татуировкам на чужой ладони и руке и, обдумав все, соглашается. — Я останусь, если тебе будет комфортно. Тебе будет? — Будет, — в ответ Эд кивает. У него в глазах проскакивает что-то искрящееся, довольное, и Егор кладет вторую ладонь сверху на замок, закрывая его своими пальцами. Если после этого у них не начнет все налаживаться, — не возвращаться в привычную колею, а именно налаживаться! — то Егор перестанет верить в разговоры и возможность что-то решить с их помощью, вопреки всему прошлому опыту.
