Эпилог.
31 декабря 2022 г., 15:00
Становится сложнее, когда Егор любовно уезжает в тур и Эду лишь звонит по видеосвязи, когда оказывается наконец в номере отеля. Каждый вечер Эд слушает самые разные истории и практически никогда сам ничего не спрашивает, потому что Егор и сам справляется. Лежа с полуприкрытыми глазами перед горящим экраном мобильника в полной темноте, Эд старается кивать, не нарушая смысла истории, и мысленно напоминает себе про скорый совместный — все-таки еще тайный — отпуск. Егор рассказывает, как ему на сцену пытались закинуть всем танцполом чей-то лифчик, как в автобусе он почти влетел лбом в поручень, как в отеле разбил какой-то дорогой виски и расплачивался за него, даже не попробовав, — не станет же с осколков лизать, как кот.
У Эда ровно ноль новых историй, он утром один ездит в студию, набрасывает что-то новое, изредка проверяя прослушивания своего недавно вышедшего альбома, и старается договориться о встрече с Даной Соколовой, с которой они планируют записать еще один совместный трек, желательно до Эдового отпуска. Вечером он благополучно возвращается домой, заезжая в ресторан, где есть еда навынос, и залипает до часу ночи в играх, иногда подключая прямые трансляции и заполняя внезапно сильную пустоту в груди. И с приходом утра у него все повторяется по той же схеме. Ничего необычного, а истории Егора послушать всегда хочется.
Камера мобильника, к счастью, передает улыбку Егора, и Эд бессовестно пропускает мимо ушей часть о невкусном люля-кебабе, засматриваясь на улыбку в относительно неплохом качестве. В жизни улыбка явно лучше, но сейчас Эд довольствуется и тем, что имеет.
Когда Егор совсем заматывается и теряется во времени, которое из-за часовых поясов скачет в разные стороны, он заказывает Эду небольшие, но пышные букеты и просит в них вкладывать записку с красноречивым «Люблю». В первый раз, когда курьер принес одиннадцать роз, Эд, откровенно говоря, прихуел — они друг другу никогда не дарили букетов, и это сначала ввело его в ступор. Но уже на четвертый букет, уже из нежно-розовых лилий, Эд отреагировал сугубо положительно и записал Егору видеосообщение в виде кружочка в телеграме.
Эд посматривает видео с концертов, которые находит на фан-аккаунтах Егора, и самые любимые даже сохраняет, скачав себе специальное для этого приложение. У него теперь даже папка в телефоне есть, где все видео с Егором из этого тура.
На редких прямых трансляциях в ночи Эд обычно игнорирует любые вопросы по поводу Егора, чтобы не давать лишних поводов для сплетен, и косит под дурачка, если его прямо спрашивают об их отношениях в донатах, иногда даже крупных. А что ему говорить на «Колись уже, че там у вас с Кридом? Мы ж выкупаем все, че вы боитесь рассказать»? Эду хочется оставить их отношения между ними. Если уже произойдет что-то, что раскроет их карты, тогда можно и сказать что-то аудитории, объясняясь. Не иначе, хоть Эд иногда и любит подразниться, засветить уголок букета в зеркале, когда снимает сторис, проехаться на машине Егора до студии и сделать фотографию из ее окна — тот, кто вовремя сопоставит факты, поймет все быстрее остальных.
— Я тебе магнитик купил здесь, — Егор копошится, выползая из-под одеяла, свешивается с постели и роется одной рукой в своей сумке, пытаясь найти этот самый магнитик. — Там, короче, кошара такой прикольный, вот я о тебе подумал и взял, — смеясь, он нажатием на экран сменяет камеру в звонке и в потемках показывает этот самый магнитик.
— Шо ты мне показываешь, там ж нихуя не видно, у тя руки трясутся, заебали тебя совсем там, — Эд ржет, не двигаясь с места и продолжая лежать в их постели, пока Егор показывает язык в камеру, которую снова сменил, и подмигивает, что из-за перебоев связи тонет в вечности.
Они сейчас прямо как в песне кис-кис, которую очень часто крутит Эд, пока едет в студию, «мы оба в порядке, если ты меня нашел».
Между концертами в Воронеже и в Белгороде целых два дня, которые большинство съемочной группы хотят провести в ресторанах, магазинах и отелях, где можно отоспаться на неделю вперед. Егор же вылетает первым возможным рейсом из Воронежа в Москву, тратит всего-то полтора часа на перелет и, не говоря ничего Эду, на такси едет к студии, заранее аккуратно узнав, когда Эд собирается ехать домой, — может же он волноваться за режим его сна и питания в конце концов. У Егора уже куплен билет до Белгорода, и он надеется, что не разминется с Эдом сейчас. Кажется, важна каждая проведенная вместе минута, и Губин, играющий у таксиста, добавляет крошку из бабочек в животе.
Егору нравится то, что он делает, какие решения принимает и какие определяет приоритеты. Когда Егор выходит из такси и вдыхает посвежевший к вечеру воздух, Эд кидает ему видеосообщение в телеграме, где курит в окно, выходящее, к счастью, на другую сторону, и жалуется на то, что кондиционер не помогает не вариться в собственном соку.
— Это, — Егор зажимает иконку записи голосового сообщения, смеется, морща нос, и заворачивает в нужный коридор, понимая, что быстрее дойдет до студии Эда, чем подберет слова и отправит сообщение, — ты кофе пьешь там? — это все, на что хватает фантазии, честно говоря. — Если нет, то давай выходи к нашему автомату, а я тут у себя попью, будем как будто бы вместе пить, выкупаешь? — если это действительно сработает, и Эд пойдет в жару пить кофе только из-за статуса, говорящего, что они пьют его вместе, то Егор не сможет прийти ни к какому выводу — он их давно сделал.
Эд сначала кидает ему стикер с уставшим и лежащим на полу котенком, а потом выходит из сети, и Егор решает перехватить его в дверях комнаты и не толкаться в общем коридоре, привлекая внимание.
— Ну че ты там, пьешь? — с улыбкой наговаривает Егор, запустив уже второе голосовое сообщение, и, когда дверь перед ним распахивается, довольно кивает. — Вижу, идешь пить, я тоже сейчас буду.
У Эда брови взлетают ко лбу, кажется, что он сейчас от непонимания захлопнет дверь обратно, подумает и выйдет снова, а Егор все еще будет стоять со своей устало-очаровательной улыбкой и ждать, пока его все-таки обнимут.
Голосовое продолжает записываться, потому что Егор не убирает палец с кнопки записи и склоняет голову к плечу с самым довольным на свете видом.
— Пиздец ты, — выдыхает Эд, окидывая его взглядом и подмечая конспирационный стиль, — спортивные штаны, толстовка с капюшоном на голове, несмотря на жару, очки, которые уже в руках.
— Я как Карлсон.
Пока Егор хихикает, по-родному морща нос, Эд втягивает его за плечи в комнату, бесшумно закрывает дверь и обхватывает его пояс руками, утыкаясь носом в щетинистую щеку. Он по Егору безумно скучал. Скучал так, будто они не виделись год и не увидятся еще столько же. Скользнув ладонями под черную толстовку из мерча Егора, Эд целует его в щеку, царапая губы, закрывает глаза и вдыхает родной запах полной грудью, ощущая, насколько его не хватало рядом.
— Ты меня в лепешку превратишь, — шуточно шепчет Егор, делая шаг назад и ударяясь спиной о запертую дверь, отходить ему больше некуда, да и он не хочет особенно пытаться.
— Ниче страшного, заново слеплю.
В ответ Егор обхватывает его плечи руками, прижимает еще ближе, чем вообще может, и целует Эда в лоб, цепляясь покусанными губами за взъерошенные и чуть влажные пряди волос, упавшие на лицо. Они синхронно хихикают, слепо ищут ладони друг друга и переплетают наконец пальцы, дорвавшись, соскучившись. У Эда в животе бабочки, словно он впервые в такой близости с Егором, он выдыхает, крепче сжимает чужую ладонь в своей и мажет губами по линии подбородка, чувствуя, как щетина колется и цепляется. Не открывая глаз, Эд накрывает его губы своими и так замирает, давая Егору решить: перехватывать инициативу или отдавать управление в его руки. Не дождавшись никакого сносного ответа, — может, Эд просто забыл, как именно нужно читать Егора? Вряд ли — он целует с напором, кончиком языка проводит по чужой нижней губе и жмурится до ярких пятен перед глазами.
***
Тогда они практически сразу уезжают домой, потому что там они, кажется, будут наверняка защищены от камер, чужих глаз и угроз. В рестораны они не заезжают, целуются в лифте, оглаживая щеки друг друга, и валятся в кровать, чтобы в тишине говорить о чем-нибудь отстраненном и чувствовать друг друга. Об этом с видеозвонками и мечтать не приходилось, и сейчас хочется взять от этого момента все, как от апельсина, выжимаемого для фреша. — Спасибо, шо выбрался домой, — опуская голову Егору на плечо, Эд успокоенно прикрывает глаза — ему стереотипно легко и безопасно рядом со своим альфой, — и начинает прислушиваться к чужому дыханию. Он почти привык к тому, что приходится засыпать в прохладной постели в полной тишине, что остается просыпаться по будильнику и вливать в себя, как в автомобиль на заправке бензин, кофе. И сейчас, когда Егор, теплый, родной и долгожданный, рядом, Эду хочется только одного — на все то время, которое Егор здесь будет, пропасть из всех социальных сетей и не ехать завтра на работу. — Домой... — Егор в полутьме из-за задернутых штор различает на тумбе недавний букет, улыбается своим мыслям и скользит по пояснице Эда ладонью, не пытаясь ни намекать, ни подводить к чему-то. — Мне нравится наш дом.***
— Из жары в жару, мы самоубийцы! — восклицает Эд, прячась за панамкой с утками и ярко-желтыми очками. — Зато пляж весь наш, — Егор старается поставить стакан с соком так, чтобы не держать его и при этом пить, и поджимает старательно губы. — Это да, — с этим Эд, безусловно, согласен. Они лежат на двух шезлонгах, между которыми стоит небольшой столик со стаканами, и греются — как будто бы солнце, сжигающее Москву, другое — воздухом, светом и друг другом. В трех метрах шумит океан, и Эд поверх очков наблюдает за слабыми, словно сонными волнами и ждет, пока Егор оценит все имеющиеся у них сейчас соки и предложит лучший. — Мне еще нравится, шо ты не по городам шастаешь, а со мной валяешься здесь. По-другому быть и не могло. Этот августовский отпуск они планировали с марта, чтобы никто их никуда не дернул в последний момент, чтобы не дергать концерты в туре, чтобы не перебивать творческие периоды — Эд ради такого за два дня пишет и записывает в студийной комнате трек. И сейчас, когда они оба опять пропали из социальных сетей и чужих историй и тиктоков, самое время для теорий. Егору, откровенно говоря, насрать, кто и что подумает про них, без их личного подтверждения ?роман не роман, отношения не отношения. — Куда б я делся? Пожимая плечами, Эд лениво потягивается, спускает одну ногу в песок, неглубоко зарывается в него пальцами и ухмыляется, когда Егор, всегда внимательный и понимающий, кладет на его колено ладонь и массирует коленную чашечку с татуировкой черепа, которую мог бы по памяти нарисовать. Стоит Эду расслабиться и слегка развернуться в его сторону, Егор убирает на стол стакан, забрасывает себе на колени чужую ногу и скользит пальцами от колена до стопы, где оглаживает косточку и стряхивает уже успевший прилипнуть песок. — Надо ночью искупаться, — коротко и ясно изрекает Эд, съезжая ниже по шезлонгу и подставляясь под размеренные поглаживания, будто их может не остаться совсем. — Голышом? — Егор смеется в голос, жмурит один глаз, надеясь и от солнца уйти, и на Эда не прекращать смотреть, и подушечками пальцев собирает редкие родинки, которые можно различить среди татуировок и пушка волос. — Тебе бы только голышом, — отвечая схожим смехом, Эд облизывает губы то ли из-за жары, то ли из-за собственных мыслей и довольно мычит со сжатыми губами, когда Егор начинает разминать ногу ниже колена и успокаивающе щекочет внутреннюю сторону бедра подушечками пальцев. У Егора на голове больше не кудри, а единый клочок волос, спутавшихся еще больше после утреннего душа и купания в океане. Ему оказывается совершенно не до волос, когда есть возможность проводить время с большей пользой. Еще пара минут — и Эд точно переберется со своего шезлонга на его колени, не собираясь противостоять заманчивости предложения. — Голышом все-таки тоже надо, — Эд не может не согласиться, подумав, потому что перспективы явно хороши, хотя бы в его представлениях. — Вот видишь, ты уже согласен. Егор играет бровями, усмехается так, будто выиграл спор, и подмигивает Эду, когда тот наклоняет голову вперед и спускает на кончик носа солнечные очки, становясь похожим больше на того самого следователя из детектива, который сидит с прорезями в газетах и очках для большей конспирации. И все-таки они друг друга стоят — Эд, не сомневаясь и не медля, пересаживается к Егору на колени, коротко целует его в губы , — нос уже успел обгореть, и ему не особенно хочется есть крем, — и удобнее упирается коленями в сетку шезлонга. На коже наверняка будут заметны и ощутимы неглубокие полосы после такого сиденья, но это будет потом, а значит, и решать, что с этим стоит делать, Эд станет потом. Он оглядывается на их личном пляже больше для Егора, чем для самого себя, подается вперед для поцелуя и пальцами зарывается в Егоровы спутанные кудри, притягивая к себе.***
В их доме гостиная соединена с кухней. К барной стойке посреди комнаты пододвинут раскладной широкий диван, и они любят оставаться на нем на ночь, пренебрегая удобной кроватью, которую утром освещает приглушенный свет из окна. Разделяемая пополам барной стойкой, комната выглядит просторно с высокими потолками и светлой мебелью. На втором этаже спальня, еще одна ванная комната, но они практически не проводят там времени, спускаются на первый, где и холодильник с напитками, и большая плазма на стене, и широкие стеклянные двери, сквозь которые видно террасу, пляж и в отдалении океан. Эд любит оставаться на барном стуле с бокалом мартини, который здесь почему-то особенно полюбил, и наблюдать за тем, как Егор подбирает им фильм на ночь, успевая перехватывать с тарелки дольки ананаса. У них уже сформировано «расписание» дня. Утром они стараются подольше поспать, успевают погулять по местным торговым лавочкам, до которых идти целых двадцать минут, посмотреть экскурсии, которые можно посетить в даты их отпуска, и позавтракать вне дома, в каком-нибудь ресторане с местной кухней. После полудня слишком жарко, чтобы куда-то выезжать и выходить, и они остаются на своей вилле. Получается наговориться, посмотреть фильм, выжать сквозь смех и признания, что им это уже не нужно, сок, выйти на десять-пятнадцать минут на солнцепек искупаться и пообедать тем, что можно заказать из общей кухни, которая по заказам готовит на десятка два вилл точно. Ближе к вечеру они иногда выезжают на экскурсии, иногда идут гулять по городу, маскируясь под панамками, кепками, широкими футболками с рукавами до локтей и солнцезащитными очками, иногда остаются на пляже, чтобы загореть под последними лучами солнца. По ночам они чаще спят, чем чем-то занимаются, но изредка у них обоих одновременно появляется желание не тратить время на сон, — на важную составляющую жизни! Чем только думают? — и они, как в мелодрамах, купаются под светом луны, садятся мокрые на песок, чтобы потом его стряхивать, и пьют какое-то дорогое местное вино. На связь с Москвой, то есть со знакомыми, большей частью друзей и студией, они практически не выходят, в историях в инстаграме не появляются и забывают про существование площадок для проведения прямых трансляций, которые оказываются совершенно ненужными и забытыми. Андрей, который надеялся хотя бы на запись редких реклам, остался в чате наедине с «Извини, но реально не могу ничего записывать, пушто я в отпуске, а в отпуске я не Крид :)». И хорошо, что Егор не поставил в конце смеющийся смайлик, иначе Андрей бы точно сошел с ума от сотрудничества с ним — все бы хорошо, но временем с Эдом Егор не жертвует никогда. Это то, что Егор всегда бережет и хранит, как будто бы можно, потеряв, больше не найти. Удобно получается, что ни течка, ни гон не выпадают на отпуск или перелет. Со временем они стыкуются и слабеют, заставляя Эда поверить в то, что отношения все-таки важны в этом вопросе. — Буш кусаться, я тебе ночью кудри выпрямлю, — отстранившись от чужих губ, Эд хихикает, смотрит с привычной нежностью и накручивает особенно непослушную прядь на палец, надеясь на то, что Егор поверит в то, что он не шутки здесь шутит. — И сам будешь бухтеть, почему же их нет, — Егор ему подмигивает, поднимается с локтей и опирается уже на ладони, чтобы было удобнее смотреть на Эда. — Я ж тебя знаю, — упираясь коленом между чужих бедер, Егор скользит языком меж своих губ, окидывает татуировки Эда на груди и шутливо встряхивает головой, чтобы кудри на челке смешно закачались. — Ты такой напоминаешь мне Бараша. — В фиолетовый, думаешь, покраситься? — Егор с трудом сдерживает смех, представив себя с фиолетовыми волосами. Эд отрицательно качает головой, приподнимается на локтях и коротко целует Егора в нос, надеясь, во-первых, на то, что его посыл поймут, а во-вторых, на то, что Егор не додумается до того, о чем он сам сейчас думает. Вряд ли, конечно, Эд закладывал в свои слова про схожесть то, что Егор близок с Аней-Нюшей. Но, сложив все, что показывается в мультике, ему почему-то хочется вздохнуть от ироничности и закрыть тему. Вообще-то, ни на какого Бараша Егор совершенно не похож, думает Эд и отводит взгляд в сторону, чтобы Егор не поймал в его глазах мысли. — Ты чего? — Егору редко непонятны причины его настроения, и сейчас как раз такой момент. — Никакой ты не Бараш, я передумал, — честно, Эд хочет вывести это все в шутку, смазать и забыть, чтобы самого себя не дергать. — А кто? — Егор, просто Егор, — и, вовремя вспоминая оговорку ведущего новостей на «Дожде», Эд умудряется перевести тему. — Мой Егор.***
Возвращаться в Москву тяжело. Там даже дома, по ощущениям, имеют глаза и уши. Там работа, там люди, знающие их, там нет столько времени друг на друга, сколько есть в отпуске, и им, честно говоря, не хочется оказываться в этом мире, несмотря на то, что они оба все еще горят своей музыкой и имеют наброски, появившиеся в моменты особого вдохновения. Еще несколько дней после возвращения они молчат в соцсетях, чтобы не приходилось сразу же ехать в студию, но паблики, следящие за жизнью звезд, уже нашли доказательства того, что они вдвоем куда-то улетали и поэтому не напоминали о себе нигде, — фото из аэропорта распространяется слишком быстро, и они никак его не комментируют и не собираются. С одним чемоданом, в одинаковых панамках с ананасами, в очках на глазах и невзрачных толстовках — очаровательно, как семья. Хорошо, что умник, сделавший фото, не следил за ними до такси и не поехал следом, иначе и их совместная квартира была бы упомянута в тех трех строках, описывающих фото. Егору не обидно за неудавшуюся конспирацию, не страшно за карьеру, и он надеется, что Эд чувствует то же самое. — Спасибо хоть в трусы не залезли, — в обсуждении этой ситуации с Эдом Егор выругивается, заворачивая на подземную парковку у торгового центра. — И член не решили померить, чтобы уж точно знать, кто как трахается, — он скорее не может понять, на кой хер люди лезут в жизни совершенно чужих людей, и хочет набить этому гению лицо, что совершенно не складывается с его характером. — И мы все равно едем вместе в магазин, — напоминает Эд, и из колонки с трансляцией радиоэфира Володя Котляров поет, что не может молчать, Эду эти строки кажутся максимально подходящими к моменту. — Да потому что мне похуй, что и кто там сфоткал, — Егор совершенно точно злится из-за этой ситуации и старается особенно не нервировать Эда, сдерживая поток мата и посылы на хуй всех тех, кто эту фотографию обсосал в видео и постах. — Че мы скрываться теперь должны? Пошли они нахуй, умники эти все.. Какой-то уебок взял и сфоткал, че ему не сиделось вот? Хочется найти его, член его сфоткать и выложить, чтобы хуйню больше не делал. — Может, это была девушка, — Эд, пожимая плечами, прерывает его и делает звук встроенной колонки потише. — Да хоть коллективно фоткали, — Егор откидывается на спинку кресла, припарковавшись, и прикрывает глаза, чтобы выдохнуть и успокоить взыгравшие чувства. — А если скажется это все? Эд поворачивается к нему, пробегается взглядом от колен до лица и поджимает губы, задумываясь о чем-то своем. — На репутации или на наших отношениях? — На всем, — отбивая пальцем на колене ритм, Егор прожигает взглядом машину напротив, как будто бы во всем виновата она, а не их неосторожность и желание людей лезть в чужие жизни. — Не скажется же? Хотя бы на наших отношениях. — На наших отношениях точно не скажется, — отстегиваясь, Эд откладывает на торпедо телефон и осторожно опускает ладонь Егору на колено, видимо, решив, что, раз сарай уже загорелся, то поджечь нужно и хату. — Сфоткали и сфоткали, пусть и в парных панамках. Насрать, правда. Егор, мы же не целовались на этой фотке, значит, никто никаких подтверждений не получил, — когда Егор переводит на него взгляд, Эд улыбается уголками губ и гладит его колено, стараясь перекрыть негативные эмоции. — Ну слетали в отпуск — и шо? Шо ж друзья в отпуск не летают? Как раз-таки летают! — Спасибо, — Егору, честно говоря, немного легче от того, что Эд не считает случившееся проблемой мирового масштаба. — Спасибо, что ты есть.***
Оказывается, журналисты очень любят мусолить тему личной жизни, если заранее не предупредить их о том, что эту тему лучше не затрагивать, чтобы не влезть в болото. Основную часть их команды зовут на совместное интервью для обсуждения новых альбомов, чтения комментариев, каких-то слишком легких тестов друг про друга. Чаще других говорит Тимур, что, конечно, предсказуемо. Зато остальные могут увлеченно жевать предложенный мармелад и пить какой-то навороченный ягодный чай. Егор, правда, увлечен совсем не накрытым столом и разговором Тимура с журналистом. Он, забывая про то, что вокруг камеры, которые пишут буквально каждый сантиметр комнаты, и подперев голову ладонью, посматривает на Эда. Они, чтобы избежать любых столкновений и слухов, садятся почти напротив друг друга. В отличие от Егора, Эд не залипает на него и с улыбкой крутит черную кружку, на фоне которой серебряное кольцо на среднем пальце чересчур вызывающе блестит. Еще утром Егор подарил его Эду. Без какой-либо причины, без даты, просто потому что ему захотелось как-нибудь порадовать любимого человека. И кольцо, конечно же, тоже привлекает к себе Егорово внимание. Он со всей имеющейся нежностью смотрит то на самого Эда, то на его ладонь, держащую кружку. Вместо того чтобы дополнять рассказ Тимура, Егор треплет свои кудри на макушке, пытаясь привлечь внимание Эда, и улыбается, когда ему все-таки удается поймать его взгляд на себе. Бесстыдники, могли бы и не так открыто это делать. — Вы, кажется, говорили о том, что будете делать совместный трек, — журналистка выглядит увлеченнее Егора, и на записи это будет слишком очевидно. — Этот план все еще в силе? Матвей, более известный под псевдонимом Мот, берет слово, объясняет предполагаемую структуру этого общего трека, рассказывает про свою часть и загорается историей задумки, пересказывая события трехмесячной давности вместе с Эдом и Назимой. Пока они обсуждают все возможные исходы и набрасывают контент для размышлений, Егор откровенно плывет и одергивается лишь тогда, когда спрашивают его мнение насчет этой задумки. Эд поджимает губы, сдерживая смех, и откидывается на мягкую спинку стула, как будто бы говоря всем своим видом Егору, что они потом с этого не раз посмеются. К удивлению Эда, Егор очень быстро собирается, объясняет свою точку зрения и включается в последующий разговор, решив больше не подставлять так ни себя, ни Эда. — Мы все о музыке, о проектах... — когда журналистка только начинает говорить, Егор уже напрягается, садится ровнее и незаметно для камер отбивает на своем колене неизвестный и рваный ритм. — Поговорим о вас самих, что у вас нового? Может, влюбились, женились, собаку завели, детей вырастили? Егор, поймавший заинтересованный взгляд журналистки именно на себе, выдыхает слишком очевидно, когда Назима, видя его ступор, начинает рассказывать про свою дочку Амелию, ее успехи в художественной школе, куда она недавно пошла, и обучение в какой-то элитной гимназии. Егор ей очень благодарен. Он хотя бы успевает придумать фразу-отговорку на случай, если к нему все равно вернется разговор. Да, открыто его никто не спрашивал, но журналистка явно была заинтересована именно в его личной жизни, раз так ждала какого-нибудь ответа. — Вот насчет собаки не знаю, но кота я завел, — Олег, известный как Терри из «Песен» и в последующее время Терновой, показывает фотографии маленького рыжего котенка по кличке Геральд, рассказывает, что забрал его из приюта и что в детстве ему не разрешали завести питомца, поэтому у него теперь новый закрытый гештальт. Ни Эд, ни Егор совершенно ничего не говорят на эту тему, несколько раз переглядываются, приподнимая каждый раз уголки губ, и выдыхают, когда тему переводят после рассказа Тимура про дочку, выбросившую в море его телефон. Тема себя исчерпала, а тянуть истории и рассказы журналистка, видимо, не захотела и не посчитала это правильным.***
После записи интервью все начинают постепенно расходиться, пообщавшись с теми, с кем планировали, но Егор и Эд делают это быстрее остальных. Они делают больше двух десятков фотографий, записывают несколько историй с площадки, прощаются с друзьями, новыми знакомыми и, ссылаясь на скорые пробки, уходят к парковке, по пути закуривая. — Ты на меня все время пялился, Егор, шо это за давление такое было? — Эду хочется взять его под локоть, но он не представляет, что будет, если их в таком положении сфотографируют, поэтому сует руку в передний карман толстовки и оставляет задуманное и желанное до машины. — Я случайно, — Егор смеется, отпуская ситуацию, и вспоминает, как его выдернули из собственных мыслей. — У тебя кольцо так блестело просто, я не смог удержаться! — А еще шо блестело так, шо ты взгляд отвести не мог, пока тебя не попросили побазарить с нами? — А вот это дома узнаешь, — у Егора в голове рождается слишком пошлая шутка, и он не решается озвучивать ее на парковке, где вокруг могут быть люди в автомобилях, которые возьмут и поинтересуются происходящим.***
Егору приходится вылетать на благотворительный концерт в Омск, и он зовет Эда с собой — и город посмотрим, и жопы поморозим, и из Москвы на время свалим, пока такая возможность есть. Вряд ли команда Егора рада такому повороту событий, потому что кому-то точно придется меняться местами в самолете с Эдом и ехать отдельно ото всех. Не то чтобы они не могут отказать Егору в такой просьбе, просто понимают, что на концерте скажется хреново, если Егор не проболтает с Эдом весь полет. Да и Андрей, согласившийся пересесть на место Эда, только рад тому, что можно будет попробовать поспать в отдалении от остальных. Эд не планировал никаких выездов из Москвы в ближайшее время, но собрался за полчаса, им даже не пришлось платить таксисту за ожидание. В самолете они перешептываются, убрав подлокотник, не дающий в полной мере друг друга касаться, и хихикают, стараясь особого внимания не привлекать. На них и без того никто внимания не обращает, оба в капюшонах худи на головах, чтобы наверняка никто не узнал. Можно постараться чувствовать себя комфортно. Ни у одного, ни у другого проблем с перелетами и высотой нет, поэтому ничего особенно не происходит. Ничего могло бы и не происходить, если бы они не начали шептаться еще тише и ерзать на своих креслах, посмеиваясь. — Скучно, — констатирует факт Эд, вытягивая ноги и надеясь, что они не затекут за полет. — Очень? — у Егора в глазах блестит хитрая идея, он скользит ладонью по его бедру, осторожно сжимает ногу выше колена и понижает голос до практически беззвучного сипа. — Вариант, где я тебя вылизываю прям здесь, можно предлагать? — у Эда наверняка уши вспыхивают под капюшоном, но на лице нет ни одной лишней эмоции, как будто бы все как всегда. — Можно, — Эд смущен, но все-таки подхватывает Егорово настроение и ухмыляется, выдавая себя с потрохами. — Предложишь? — Предложу, — останавливая руку, Егор коротко оглаживает бедро сквозь ткань джинс и едва заметно для окружающих пошлепывает по нему шесть раз. — Так постучишь, чтоб я понял, что это ты, окей? — Эд кивает, понимая, насколько он, оказывается, сговорчивый. — Я никогда не трахался в самолетах. — Со скорым дебютом, получается? — Пиздец какой-то ты, — Эд выдыхает, но кивает и шумно сглатывает, давая Егору понять, что он все-таки немного волнуется. Егор, не сбрасывая капюшона, поднимается со своего кресла, ближнего к проходу, и уходит вперед, не оборачиваясь, чтобы не подавать виду. Когда он входит в свободную туалетную комнату и щелкает щеколдой, осматривается и оценивает возможности. В конце концов, это лучше, чем поездные туалеты, где можно с легкостью приложиться головой о стену от тряски, которая почему-то всегда начинается именно в тот момент, когда ты заходишь в туалет. Он выдыхает, сбрасывает капюшон, моет руки, смотря на себя через зеркало, и ждет, кусая губы от нетерпения и волнения. Егор тоже в самолетах не трахался, но почему-то об этом решил промолчать. Нет, он не хочет выглядеть как те самые бывалые, которые и шишки ели, и в Сибири из леса выбирались, и от слона в зоопарке убегали, и прыгающих из окон людей на простыни ловили. Просто времени не нашлось. Если верить Егоровым часам, ровно шесть ударов раздаются через три минуты, и Егор, открыв дверь, за руку втягивает Эда к себе и ловит его поплывший взгляд — удивительно, но перешептываний на местах хватило, чтобы Эд сам для себя все продумал и возбудился. Буквально пяти секунд Егору хватает, чтобы закрыть на замок дверь, прижать к ней Эда и накрыть его губы своими, скользя прохладной от волнения ладонью под его толстовку и чувствуя резинку трусов из-за джинсов с низкой посадкой. Они, честно говоря, лижутся, как это обычно делают лет в тринадцать, когда хотят целоваться и пытаются пародировать сцены из фильмов, думая, что так все и происходит. И им обоим откровенно наплевать на то, что рядом целый борт людей, пилоты и стюардессы, внимание которых наверняка привлечет закрытый долгое время туалет, — хорошо, что в этом самолете их два, и к ним в случае чего не станут ломиться. — Смазки у меня нет, — отрываясь, на выдохе шепчет Егор, облизывает и без того влажные губы, прикрывает глаза и продолжает оглаживать живот под толстовкой, ощущая ладонью, как ускоряется чужое дыхание от его слов. — Есть. Эду совершенно не нравится насухую, и он старается оставлять в рюкзаке тюбик смазки, который сейчас, когда сумка с вещами сдана в багаж, очень пригодился. Егор оказывается менее продуманным, и они такие друг друга отлично дополняют. Достав из заднего кармана джинсов смазку, Эд всовывает ее Егору в ладонь и сам напирает, подаваясь вперед и врезаясь в чужие губы поцелуем. Его, откровенно говоря, ведет, дыхание окончательно сбивается, в животе закручивается узел, и Эд чувствует, что смазку можно было не брать, — он сам течет так, что обошлись бы без нее. Ему кажется, что они могли бы обойтись без прелюдий, настолько в голову бьет сам факт секса в самолете. Но Егор, не решаясь так торопиться, гладит его бока, опускается по тонкой дорожке темных волос от живота к линии трусов, лижет чужую шею языком, оставляя привлекательный мокрый след, и выдыхает, вызывая у Эда мурашки. Они жмутся к двери оба, как будто бы она является единственной возможностью на что-то опираться, — стены кажутся менее привлекательными по причине того, что вряд ли бы кто-то решил поссать на дверь. — Давай... Давай к раковине, — Егору почему-то до звезд перед глазами хочется, чтобы Эд видел свои эмоции в отражении. — Не побрезгуешь? Может, полотенце тебе... — он успевает только кинуть взгляд на коробку автоматической выдачи бумажных полотенец для рук, а Эд уже тянет его за руку к зеркалу, опирается поясницей на край раковины и остается пока что в таком положении, давая насмотреться в глаза. — Ты сам не побрезгуй, — Эду кажется это самым подходящим вариантом ответа. Раздеваться перед быстрым сексом — та еще херня, потому что одежду на пол не бросить, испачкается, крючков в туалетах хватает разве что на трусы, не больше, одеваться потом долго и муторно из-за удовольствия, вызывающего в теле лень. Егор приподнимает на Эде толстовку, приседает на корточки — отдаленный говор и шум прерывает тихий хруст неразмятого колена, и Егор уже жалеет, что бросил спортзал, — и языком плашмя лижет нижнюю часть живота, прямо у линии трусов. Запрокинув голову и нахмурившись, Эд сипло выдыхает, облизывается и, одной рукой опираясь на раковину, вплетается в светлые кудри пальцами. Он отлично знает, как они, татуированные и длинные, смотрятся в Егоровых волосах, и не может сам себя успокоить, чтобы не спустить в трусы во время прелюдии. — Не забывай, что мы в самолете, — на всякий случай напоминает Егор, намекая на шум, и дергает пуговицу из тугой петельки на джинсах. Не получается того, что показывают в кино, одежда не слетает одним махом, к ним не стучатся во время прелюдии, и Егор без беспокойств спускает с Эда джинсы вместе с трусами, жмется носом к внутренней стороне бедра и, дождавшись, пока ноги поставят пошире, скользит вверх. Эд обильно течет и сильно пахнет, дергая струны внутри Егора и вынуждая тратить время на постоянно сбивающееся дыхание. Собрав языком каплю смазки, стекающей по бедру, Егор поднимается на ноги с чувством напряжения в ногах и молча разворачивает Эда лицом к зеркалу, заставляя наклониться и опереться локтями на раковину, — всю возможную грязь соберут рукава толстовки. — Я тебя сейчас вылижу, — Егор хотел это озвучить и увидеть лицо Эда после этого. — Будь ласка тогда. Джинсы сковывают его движения, ему тяжело даже развести шире ноги, когда Егор, опустившийся на колени, его об этом просит. Оголенные бедра и ягодицы начинают мерзнуть, и Эд призывно переступает с ноги на ногу, надеясь, что Егор сумеет разобраться, чего от него требуют. — Будь потише только, — Егору не хочется поймать чей-то понявший все взгляд, когда они выйдут из одного туалета раскрасневшиеся и взъерошенные, главное — не забыть ширинки застегнуть. Не глядя щелкая крышкой смазки, Егор собирает кончиком языка смазку с бедер, жмется носом к одной половинке ягодиц и сжимает свободной ладонью вторую, слыша очевидный вздох сверху. Он капает на пальцы смазку, растирает ее, согревая, и мажет по колечку мышц подушечкой пальца, мешая естественную и искусственные смазки. У Егора подрагивают от предвкушения пальцы, и он пока что откладывает первоначальную затею, слизывает языком продолжающую выделяться смазку, задевает кончиком языка яйца и жмурится, когда Эд мычит то ли в закушенную губу, то ли в ладонь, которой он решил зажимать себе рот. — Ты просто пиздецки течешь, — вряд ли это как-то поможет Эду не течь так сильно, скорее даже наоборот, но Егор все равно говорит это и, выждав пару мгновений, толкается языком внутрь, собирая смазку и оставляя на мягкой коже чуть заметные следы от своей щетины. Эд активнее начинает опираться на раковину, чтобы точно не свалиться и не отбить себе челюсть об раковину, и опускает голову, отвлекаясь от отражения в зеркале. Он наверняка очень быстро кончит, если продолжит наблюдать за собой. Ему многого стоит выключить сейчас голову, но Егор, толкающийся внутрь не только языком, но и одним пальцем, почти вынуждает его это сделать — в хорошем смысле, конечно. Челюсть у Егора затекает практически сразу, он размазывает то ли собственную слюну, то ли смазку, то ли все вместе по своему подбородку, по щекам и начинает целовать внутреннюю часть бедер, массируя стенки изнутри. То, насколько сильно ноги у Эда разведены, контролируют джинсы на лодыжках, и Егор жалеет, что не снял их с него, что сейчас не получится попросить Эда отвести одну ногу в сторону и согнуть ее в колене для другого угла проникновения. Поднявшись, Егор накрывает Эдову спину своей грудью, целует его за ухом, игриво кусает мочку уха и, пока Эда накрывает от близости, добавляет второй палец. Он не собирается его растягивать для особенно неудобного и неуместного продолжения, он хочет довести Эда до оргазма только пальцами и, слыша тихий мат в ладонь, предполагает, что ему это удастся. — Двух хватит или третий? — Эд ничего не отвечает, только мычит в свою ладонь, и Егор хмыкает, зарываясь в его волосы носом и прикрывая глаза. — Хочешь третий? Эд кивает, выгибается в пояснице и старается по возможности сильнее расслабиться. Егор чувствует это, добавляя смазки и третий палец, потому что особенно тщательной растяжки не требуется сейчас, и целует Эда в загривок, позволяя себе оставить несколько бордовых пятен. На каждый осторожный и выверенный толчок Эд отзывается приглушенным стоном, и Егор, не желающий рисковать, дрожащими пальцами бросает тюбик смазки в раковину, разворачивает лицо Эда к себе за подбородок и смазанно целует его в губы. Целуются они влажно, развязно, и Эд разрывается между удовольствием от поцелуя и удовольствием от пальцев, так правильно давящих на простату. Когда Эд начинает подмахивать пальцам и пытаться толкаться куда-то в воздух членом, Егор спускает свободную руку на живот, задирает ему повыше толстовку, заставляя ее прижать руками к телу, чтобы не испачкать, и обхватывает всей ладонью возбужденный, сочащийся смазкой член. Эд вздрагивает всем телом, в поцелуй стонет громче, чем раньше, и толкается в уже теплую ладонь членом, ощущая, как быстро Егор подстраивается под его движения. Запрокинув голову и оторвавшись от поцелуя, Эд насаживается на пальцы до упора, прокусывает губу, сдерживая стон, и кончает Егору в ладонь, жмурясь и вздрагивая. Бедра у него легко дрожат, ноги его держат, но Егор моет руки, продолжая придерживать Эда у раковины, и сразу после обхватывает его пояс. Лучше вовремя придержать, чем позволить опуститься на колени. — Ахуеть, блять, — Эд пока еще не пришел к мысли, что Егор его вылизал и довел до оргазма в туалете самолета. Егор не торопится помогать ему одеваться, только натягивает трусы и целует в лоб, смазывая испарину и мысленно шутя о том, что недавно этими же губами вылизывал его, стоя на коленях в самолете. Эд умывается, навалившись на раковину, переступает с одной ватной ноги на другую, стабилизирует дыхание и только хочет напомнить Егору и про него, но тот его опережает, подтягивает джинсы, застегивает пуговицу, расслабленно тянет вверх собачку на ширинке и всовывает Эду в руки закрытый и обмытый на всякий случай тюбик смазки. — Я сейчас подойду, иди давай, вдвоем нельзя возвращаться, — Эду с его отключившимся мозгом это кажется невъебическим аргументом, и он, поцеловав Егора в губы перед тем, как открыть замок на двери, выходит в шумный, ярко освещенный коридор. В ушах еще гудят слова Егора, и Эд едва доходит на ватных ногах до своего кресла, шумно валится на него и откидывает голову на спинку, наконец позволяя себе полностью расслабиться и провалиться в дрему — пропадает и ощущение, что их мог кто-то застукать, остаются только приятные эмоции, — если бы они были в симсе, то Эд бы весь светился розовым из-за хорошего секса с любимым человеком. Конечно, команда Егора предполагает, почему их обоих так долго не было и почему пришли они в таком виде, но остальные даже и не догадываются о том, что происходило буквально за стенкой. Молча Егор опускается на свое кресло, когда возвращается и доходит по, по ощущениям, самому длинному коридору, и Эд тут же кладет голову ему на плечо, спрятавшись за капюшоном и сведя ноги, — ему безусловно хочется поскорее в отель и в ванную комнату, но нужно до них еще долететь.***
По возвращении в Москву Егора зовут на утренний радиоэфир, и он, особенно влюбленный в детстве в подобное и записывавший свои шуточные эфиры на кассеты, соглашается. Ему ничего особенного не стоит встать на час раньше и ездить в радиостудию, только вот суббота явно не должна начинаться именно так. Уезжая, Егор чуточку завидует Эду, остающемуся в теплой постели и даже не открывшему глаза, чтобы поймать поцелуй на прощание. Не на день же расстаются, Егор вернется ближе к двенадцати часам, отсидев эфир и заехав на обратном пути в их студию, и ничего сверхъестественного не случится. В машине у Егора музыка сегодня не играет, он уже предвкушает тонну вопросов от радиоведущего или радиоведущей, потому что иногда у них проводятся короткие опросы с вопросами, которые особенно волнуют фанатов или какую-либо замеченную часть населения. Ну, конечно, без дурацких и смешных вопросов тоже не обходятся. Егор все время эфира и рассказов про свои школьные годы крутится на стуле, отталкиваясь носком кроссовки, и постоянно переставляет с места на место чашку с чаем. Он старается не сказать лишнего — вряд ли кто-то будет рад, если он выдаст в прямом эфире что-то подобное «Вот недавно с Эдом ржали с этой ситуации, щас расскажу...» — и продумывать свои ответы. Если бы он еще не подвисал на некоторых вопросах, как старая винда, было бы просто прекрасно. — У тебя недавно был тур по России, — ведущая поправляет микрофон и ловит на себе взгляд Егора, понимая, что он ждет продолжения и, соответственно, вопрос. — Как тебе? Ощущается иначе, чем просто концерты в разных несвязанных между собой городах? Может, домой хотелось сильнее или не тянуло? — Тянуло, конечно, — о главных причинах он, естественно, умолчит. — Хотелось там, не знаю, в кровать свою, в свой душ, мыло это отельное поднадоело за тур. Оно везде одинаковое или мы с командой так попадали? И режим этот идиотский тоже выжал. Было круто, весело, душевно, классно, я благодарен ребятам за флешмобы на концертах и после них, за отдачу, за поддержку. Но при том, насколько я люблю то, что делаю, я устал. Это если тебе нужно честно, — Егор смеется, поправляя челку, лезущую в лицо. — Конечно честно! А что за режим? Егор хочет отшутиться, что путинский, потом закусывает губу, хмыкает в микрофон — все очевидно становится в ту же секунду, — и собирается с мыслями. — Поезда, самолеты, автобусы.. Там не то что жопу отсидишь, но и нервы себе потреплешь. У того колесо спустило, у другого «Роллтоном» пахнет на весь купе-вагон, у третьего.. — он пожимает плечами и спешит перевести тему, потому что следующий его аргумент про то, что в самолетах неудобно трахаться в туалетных комнатах. — Потом быстро в отель, если хочется выдохнуть, поспать и помыться не в спартанских условиях, концерт, ужин где-нибудь в ресторане. А на следующий день опять вставать рано, ехать куда-то. Мне нравится выступать, но не нравится то, как мне приходится добираться до городов, я что, Суворов, чтобы Альпы преодолевать? — Но все равно бы не поменял эту свою жизнь на жизнь какого-нибудь офисного клерка? — Конечно нет, — Егор себе не может и не хочет подобное представлять. — Ты, если смотрел наши эфиры или у кого-то узнавал, какие секреты прятать в шкаф, знаешь, что мы будем устраивать в прямой трансляции небольшой блиц-опрос. Будут, конечно, каверзные вопросы, но мы не просим от тебя развернутых ответов. Четко, честно, вдумчиво. Да или нет. Понял? Кивая, Егор сдвигает в сторону чашку и с интересом смотрит на ведущую, имя которой случайно забыл уже во второй раз, — время позориться и срочно угадывать его еще не пришло. — С легкого пойдем, — по ощущениям, его сейчас спросят, когда он хочет полететь на Луну. — До 16 пил? — Нет, только ел, — это защитная реакция, и Егор, поймав чужой взгляд на себе, поправляется. — Да, куда б я девался. — Был роман с фанаткой? — Нет. — А с фанатом? — она ухмыляется, цепляя Егора. — Тоже нет. — Принципиально не пытаешься или случая не представлялось? Егор не понимает, почему такой тщательный интерес к тому, кто был в его постели, но потом вспоминает, кем является, и кивает сам себе, усмехаясь. — Не представлялось, но и нет желания. — Воровал? — Да, но не как некоторые у нас.. Ведущая ловит его спокойный взгляд, приподнимает бровь, и в радиоэфире случается десятисекундная пауза, во время которой они друг на друга смотрят с пониманием всего происходящего вокруг. Безусловно всем понятно все, пускай фамилии и не названы. Эти люди наверняка планировали запомниться иначе, чем получилось. — Сникерсы там, желе по тридцать рублей, — Егор первым прерывает паузу, делая вид, что задумался, чтобы не подставлять ни свою жизнь в этой стране, ни существование этой радиопередачи. Ведущая успевает собраться с мыслями, бросает взгляд на небольшой экран перед собой и продолжает, поправив выпавшую из-за уха прядь волос. — Секс втроем был? — Нет. — А хотел бы? — А у вас тут только про мои желания спрашивают, да? — Егор уводит все в шутку, потому что пока сам не знает своей точной позиции насчет этого и не понимает, чего хочет; вводить людей в заблуждение тоже нет никакого желания. — Концерты или съемки клипов? — Концерты, — все-таки любовь к поклонникам и поклонницам у Егора сильнее любви к деньгам, рекламе и потраченному на переодевания и грим часу. — Собаки или кошки? — Собаки, маленькие, пушистые, — Егор и сам не понимает, для чего говорит лишнее, но воспоминания того, как они с Эдом выбирали породу и искали питомники с этой фирмой, греют настолько, что слова лезут из Егора сами по себе. И если бы они сейчас были в видеоигре, то над головой Егора бы появилась надпись «Этот выбор повлияет на ход дальнейших событий». — Сфоткаемся потом с твоими ногтями? Егор, смеясь, кивает, улыбается и бросает короткий взгляд на свои ногти, окрашенные наполовину в черный цвет, наполовину в белый. — Обязательно. — Был секс в общественных местах? Егор аж подвисает от того, как быстро разговор меняет направление, и от того, как удачно она это спрашивает. Ему почему-то кажется, что Эд смотрит этот эфир прямо сейчас, лежа в их постели, несмотря на желание поспать лишний час в свой выходной, и он представляет себе его реакцию на такой вопрос. — Да, был, — у Егора смелости выше крыши, и он порывается подкинуть в печку дров, сказав, что у него было много опыта в этом плане, но вовремя тормозит — к сексу на пляже привяжут Эда, с которым он отдыхал, в машине — Аню, которую сюда теперь совсем не хочется втягивать, у нее своя жизнь. — В самолете вот был, ощущения классные, советую, — он откровенно ржет, откатываясь по возможности назад, и смотрит на ошарашенное лицо ведущей, которая как будто. — В самолете? — Не в салоне, конечно же, — Егор смеется, морща нос, и пододвигает микрофон ближе к своему лицу. — Вышли в туалет... и все, — в подробности он не полезет, но те, кому нужен был материал и идеи для фанфиков про него, могут радостно плясать и ставить подобающие — он честно постарался разобраться в том, как устроен фикбук, полистал фанфики, но читать никакой не стал, вряд ли этого бы хотели авторы, — метки. — Это, конечно, не то общественное место, которое я ждала, но.. Ведущая, кажется, ожидала какого-нибудь рассказа о сексе в гримерке, в примерочной магазина, в машине, в конце концов на балконе, но и мысли у нее наверняка не было про самолет. У Егора и самого, честно говоря, не было, пока у него не зародилась эта идея, когда они с Эдом перешептывались — может быть, к этому все шло, и никакая это не случайность. — Пересекал границу незаконно? — Это вы на меня накопать решили? Будет статья и за секс в общественном месте, если я не путаю это с каким-то другим правонарушением, и за пересечение границы незаконным образом, и за то самое, — он подмигивает ей, пожимая плечами, как будто бы эта мысль между ними была закреплена весь разговор, следующий после шутки. — Ты меня понимаешь. — Это вопросы от твоих поклонников и слушателей радио, не я их придумываю! — они почти синхронно смеются в микрофоны, и она, намереваясь доказать свою честность, разворачивает экран к Егору и демонстрирует поток вопросов, сердечек и просьб передать привет то Маше из Екатеринбурга, то Диме из Иваново, то Арсению из Санкт-Петербурга, который следом добавляет просьбу о привете и Антону из Воронежа. — Вот можешь сам выбирать их, раз ты так придираешься, мой хороший, — это скорее разговор двух уже хороших знакомых, которые не отказывают себе в шутках на грани, чем флирт, и Егор отлично знает, что Эд это поймет и не станет ревновать. Она пододвигает ему экран, сама отъезжает в сторону на стуле и поднимает руки, капитулируя. — Теперь я буду вести радио-эфиры, всем привет, меня зовут Егорка, кто не знает, а кто знает, еще раз повторит, — он смеется, микрофон шумит, звук наверняка бьет по ушам, но ему некогда подумать об этом, настолько он увлечен. Расплываясь в улыбке, она смотрит на него с удивлением, шутливо хмурится и ждет, пока он начнет отвечать на все предлагаемые вопросы — выбирать из таких потоков очень трудно, особенно, если половина сообщений там про приветы из разных городов. — Итак, вопрос от.. — Егор не успевает прочесть ник, но вопрос остается в памяти, и он, хихикая, продолжает. — Когда еще тур? Тур когда-нибудь, честно, я новиночки вам пишу, шоб вы радовались, — с кем поведешься, от того и наберешься. Егор, откровенно говоря, этого «шоканья» за собой не замечает, но внимательные слушатели цепляются за это и набрасывают ему вопросов именно про Эда, которые он предусмотрительно не зачитывает, — это может плохо кончится, если он случайно в чем-то признается или оговорится. — Какой у меня цвет любимый? Пацаны, девчонки, ну что за вопросы у вас такие простые? Где вопросы про мое отношение к каким-нибудь теориям заговора, звездам? Или вы сплетничать под запись не хотите? — Егора уносит, и ведущая постепенно приводит себя в порядок, переставая смеяться и возвращаясь ближе к столу, чтобы говорить в микрофон, а не кричать со стороны в него. — Ты вопросы подбирать просто не умеешь, дуй давай на свое место, обратная рокировка. — Ведущего Егорку выгоняют, надеюсь, вы меня запомните. Почему-то Егору легко с ней общаться и перебрасываться шутками, хотя знакомы они час с огромной натяжкой. — Так, еще вопросы, расскажешь все, что захочешь, и будем заканчивать, — у них обоих есть расписание происходящего на эфире, и она говорит это сугубо для зрителей, пришедших послушать только из-за присутствия Егора, — они многое бы потеряли, если бы не стали слушать прямую трансляцию и стали бы дожидаться записи.***
В один момент им обоим становится плевать на то, что напишут журналы и паблики, даже эдиты в тиктоке их перестают смущать. Делают люди нарезки, ну и пусть делают, это же законом не запрещено. Если это им приносит радость, то они будут только счастливы. Да и им самим вдруг становится трудно скрывать отношения. Если их роман еще можно было прятать за шторами и занавесом, то то, что они стали семьей, скрыть гораздо труднее. Разговор не о детях — Эд считает, что, полная цитата, «надо родить, а это больно и долго, потому шо сначала башку проверить надо, потом вырастить, выкормить вопящий и плачущий комок, а у меня пока нет на такой подвиг нервов, а еще позже придется учить, пристраивать то в секцию, то в класс, то в лагерь, то на Кудыкину гору, да и какой ребенок, когда мы сами ребенки?». Семьей они себя называют впервые, когда пускают в дом своего белоснежного шпица. Когда они ехали забирать одного или одну из щенков, то еще не знали, какого или какую именно возьмут. Егор не склонялся ни к какому-то и просто блестел глазами-сердечками на фотографии, Эд же постоянно указывал на девочку со смешным носом-кнопкой — «Булка, это твой нос, это твоя дочка, надо ее брать!» — и только в автомобиле, когда они ехали к заводчику, сказал, что очень хотел бы взять ее. Может показаться, что Егор совершенно не активен из-за того, что ему наплевать, какая зверушка будет жить в их общей квартире и спать у них на кровати, но у него просто нет каких-то строгих желаний — и тот песик очаровательный, и у этого ушки прекрасные, и у Эдовой любимицы прелестный нос. И берут они все же ту самую девочку, которая, как только их увидела, уселась рядом с самым что ни на есть гордым видом. Егор сам, кажется, влюбился в нее в тот момент и поплыл, стоило Эду поднять ее на руки и чмокнуть в лоб. Она сама себя им выбрала, но с именем такой вольности не случилось. Эд, у которого настроение буквально пробивало потолок после того, как их «ребенок» был высажен на пол их квартиры, стал называть ее то Облачком, то Хмаринкой, то Чудо-Юдом, то простым ночным Блять-Егор-она-заебала-кусать-мне-пятки. Егор был уверен, что называть ее нужно одним именем, чтобы при дрессировке не сбивать и не путать, и всегда подзывал ее к себе лаконичным Амели — исключением являлась только утренняя процедура с насыпкой корма в миску, когда Егор сбивался на сонное «девочка моя, хорошая, иди сюда» и даже не старался себя одергивать. Правда со временем Амели стала слишком много обращать внимание на Эда, говорящего «Сука-ты-блять» в процессе чего-то, и смотреть своими широкими доверчивыми глазками на него, чем Егор был недоволен — «Эд, ну как ты не понимаешь, она откликается на Сука-ты-блять, это как вообще случилось?» и ответная реплика от Эда «Скажи спасибо, шо ни на кис и ни на Булк». Однажды Егор возвращается со студии и застает Эда, ведущего стрим, с Амели на коленях и открытой пачкой чипсов на столе — понятно, кто из них двоих ими полакомился, раз у Амели довольно блестели глазами и она облизывалась. О своем возвращении Егор пишет Эду сообщение, чтобы не появляться на стриме, и зовет Амели к себе, шумя пачкой лакомств для собак, — это совершенно нечестный прием, но разве кому-то это важно? — Зато мы гулять стали много, — слова Эда не обнадеживают, но Егор все равно старается понять, что прикольного в часе гуляния по парку. — А еще фоток стало выше крыши. Там весь тикток захлебывается в них. — А шо скрываться? Мы семья, поэтому и гуляем втроем, шо хуевого? — Я тебе напомню про существование людей, которые все еще верят в то, что со мной можно переспать после концерта. Им не нравится точно. — После концерта спать с тобой могу только я, — Эд ухмыляется довольно, будто кот, обожравшийся оставленной на столе сметаны. — Да и просто спать только ты со мной можешь. Ну, и Амели, конечно, — она почти всегда ложится спать у них в ногах, когда Егор ее все-таки великодушно запускает под довольную улыбку Эда, выигравшего в камень-ножницы-бумага. — Это безусловно уже. Я-то и на диванах перебьюсь, а принцесса нет, сам понимаешь, — они смеются вместе, чуть ли не сталкиваясь лбами, и Егор улыбается, кидая взгляд на поводок-рулетку розового цвета в своей руке.***
Егору приходится оторваться от чужих губ, чтобы выдохнуть мат, зажмуриться с недовольным стоном и услышать, как хихикает Эд, лежащий под ним и явно довольный происходящим. Редко, но метко Амели протестует против закрытых дверей и начинает шкребстись, просясь внутрь. Егору мало хочется заниматься сексом, когда она на них пялится, потому что он привык в такие моменты к полному единству с Эдом и отстранению от других ощущений. Да и мало ли она примет это за игру и прыгнет кому-то из них на спину. — Не хочу открывать, — вздыхает Егор, кончиком носа елозя по чужой скуле. — А тебя вот хочу. — Да ради Бога, если ты хош трахаться, пока она тебя на собачьем кроет хуями, то я не так уж и против. Эд смеется, гладит его обнаженные влажноватые плечи и опускает бедра на постель, давая Егору при желании окончательно отстраниться и подняться. — А где вариант, где мы просто трахаемся? Без хуев на собачьем и попыток выломать дверь. — Такого нема, мы теперь родители. — И че нам теперь не трахаться? — Егор почти смеется. — Нет, такой вариант тоже залупа.. Они ловят взгляды друг друга, улыбаются и трутся лбами, надеясь сохранить их единение хотя бы еще на десяток секунд. Им действительно необходимо после рабочего дня оставаться наедине, чувствовать и любить друг друга. Только в общей квартире они могут ощущать себя защищенно и интимно — в студии ощущения не те, они однажды пробовали. Егор целует Эда в кончик носа, залезает рукой в недавно заплетенные у мастера дреды, массирует ему затылок под протестное шкрябание двери Амели, выдыхает и все-таки поднимается, зная, что им не побыть сейчас наедине. Они ее, конечно, любят, но и хотят оставаться вдвоем — Егору до жути не нравится, когда на них, занимающихся любовью, смотрит их собака. — Амеличка, ну зачем ты ломишься? — открыв дверь и опустив голову, чтобы видеть собаку, Егор вздыхает — плечи у него дергаются, и Эд со спины это отлично видит — и пропускает ее внутрь. — Мы с папой заняты, — он улыбается, мысленно напоминая себе о том, что еще год назад они только-только что-то начинали понимать и чувствовать по отношению друг к другу; сегодня у них уже собака-дочка и общая квартира, больше двух предыдущих. — Хмаринка, иди сюды, — уже укутавшийся в одеяло, Эд сидит на кровати, по-турецки сложив ноги, и улыбается так, как улыбается только дома, ласково, мягко. — Ну какая Хмаринка?.. — Егору остается только вздохнуть, видя, как Амели радостно запрыгивает на постель и бросается к Эду, виляя своим очаровательно белым и пушистым хвостом. — А я? — И ты иди к нам, шо ты стоишь? Егор прочесывает еще влажные после душа, отросшие волосы, убирает с постели на компьютерное кресло их сброшенные в порыве футболки и валится на свою половину кровати, то ли смеясь, то ли кряхтя. Когда он усаживается позади Эда, обвивает его талию руками поверх одеяла и обхватывает своими ногами чужие ноги, Амели тут же переключается на Егора, пытается лизнуть его в нос, играясь, и фыркает, стоит Эду начать осторожно прочесывать ее пушащуюся шерсть. — Я люблю тебя, — переходит на шепот Егор, прижавшись губами к мочке чужого уха. Они не говорили друг другу громких слов, чтобы не ошибиться, чтобы не сказать то, чего они могут не чувствовать в обыденной жизни, чтобы не вводить друг друга в заблуждение. Но именно сейчас Егор чувствует, что пора. У Эда покрывается мурашками кожа задней части шеи, плеч, выглядывающих из-под упавшего одеяла, он сам закусывает губу и аккуратно вплетается пальцами в шерсть Амели. У него внутри все загорается, искрит, ему хочется сделать какой-то безбашенный поступок, чтобы выплеснуть всю внезапную энергию, но он просто улыбается широко и хлопает ресницами. — Булк, — Эд отпускает Амели, она довольно валится на постель и трется лбом о смявшуюся простынь. — Я тоже тебя очень люблю, — говоря это, он поворачивается к Егору, коротко целует в губы и опускается на его плечо, прикрывая глаза. Даже Амели замирает, как будто чувствуя важность момента, и внимательно смотрит за ними, обнявшимися и цепляющимися за пальцы друг друга. Егор целует Эда в лоб, сжимает его пальцы в своих и тоже замирает, кожей шеи чувствуя спокойные выдохни и вдохи. Они тогда, год назад, не ошиблись.
