Погасшие звёзды

Стук капель о пол нервировал. Гермиона насчитала двадцать три удара. Уже двадцать четыре. Двадцать пять… Двадцать шесть… Ровно два дня, как никто к ней не приходил. Не просил убивать или пытать. Не приходил насиловать. Два дня и тринадцать часов. Два дня, тринадцать часов и пять минут… Осталось лишь посчитать секунды. Гермиона уже не дрожала от холода. Не хотела есть. Ничего не хотела. Хотя нет, враньё — она хотела умереть. И напоследок принять душ, смыть с себя запах Долохова и его сперму с бёдер. Это злило больше всего — он каждую минуту напоминал ей о себе. Сначала девушка не обратила внимания на засохшую корочку на коже, но после, когда заставила себя одеться, её стошнило. Грейнджер держалась изо всех сил. Так отчаянно и сильно, что не оставалось возможности даже от души порыдать. Но ей не хватило выдержки, и после рвоты последовали слёзы — долгожданные, но в данный момент совершенно ненужные. Они забрали у неё всё. Каждый раз, когда ей казалось, что больше нечего, что они выжали из неё всё, приходил Пожиратель, отводил Гермиону наверх, где ждало очередное испытание. Очередной раскол души. Кажется, от её души ничего не осталось. Она, наверное, напоминает скомканную некогда белую салфетку. Раньше красивую, с едва заметным узором по краям. Белоснежную. Чистую, как первый снег. Но потом ты берёшь эту салфетку для какого-то дела, превращая её в серую, а, возможно, и в чёрную, и выбрасываешь на помойку. Вот чем стала её душа. И вот где она была. На помойке. Там, где ей самое место. Между ног уже не болело так сильно. Вчера боль была невыносимой, Гермионе казалось, что её разорвали напополам, а потом попытались сшить вместе, но весьма коряво. Не очень стараясь. Проблема заключалась в том, что она даже не могла смыть кровь, которой было много. Наверное, поэтому она ничего не делала первые несколько часов после изнасилования — надеялась, что истечёт кровью. Пусть и таким позорным способом. Больше нечего спасать, нечего беречь. Она стала грязной во всех смыслах. Физические пытки, боль можно прекрасно пережить, но моральные — практически невозможно. Если бы Грейнджер просто пытали, насиловали, вырывали ногти с корнем, она бы справилась. Действительно бы справилась. Но Реддл применил замечательный метод — он соединил одно с другим, рождая пусть и банальную схему, но поразительно эффективную. Он применил против Гермионы то, что могло лишь сниться ей в кошмарах. Обездвижил и заставил убивать близких. Естественно, она не выдержала. Да и кто бы смог на её месте. Девушка сомневалась, что кто-то другой бы не чокнулся раньше времени уже после первого убийства. Как она держалась, Грейнджер сама до конца не понимала. Она подозревала, что всё дело в упрямстве и гордости, но у неё ничего не осталось от этих качеств. Вообще. Так, какие-то ошмётки, не стоящие внимания. Гермиона хотела бы сказать, что была смелой, держалась до конца, но, конечно же, это уже не про неё. Про кого-то другого. Того, кто оказался сильнее и крепче. Чья внутренняя сталь была не бракованной, не китайской, а дорогой и качественной. Не подделкой. Какой являлась Грейнджер. Жалкой подделкой себя прежней. Сверху послышались шаги. Чёртовы ненавистные шаги, которые снились ей во снах, стоило потерять бдительность и уснуть. Гермиона терпеть не могла спать, но иногда организм выигрывал в борьбе и отправлял её в нокаут, желая пополнить запас энергии. Вот только толку от неё не было никакого. Ей не хватало сил на борьбу, поэтому одним пополнением недостатка сна тут не отделаться. Это комплексная работа. Жаль, что никому до неё нет дела. Когда шаги стали приближаться и спускаться по лестнице, Грейнджер выпрямилась на койке, прижимая ноги к груди. Хоть она и сломана, хоть и повержена, она будет до конца держать лицо. Стараться, по крайней мере. Макнейр скривился, бросил взгляд на её непрезентабельный вид и махнул рукой, показывая, чтобы она поднималась. Он отпёр камеру и распахнул дверь, бурча себе под нос о вреде и вони грязнокровок. — Извини, не успела сходить в СПА, — не удержавшись, язвительно сказала шатенка, за что получила крепкой ладонью по спине, ударившей со всей силы так, что она едва не упала и не разбила себе нос. — Закрой пасть, шлюха, — выплюнул он, подхватывая её под локоть, таща за собой. Раньше она могла не обращать внимания на подобные высказывания со стороны недалёких ублюдков. Но теперь было жутко больно и противно, потому что это была правда. Хоть и частичная, но правда. Гермионе резко захотелось отмыться. Содрать с себя кожу, чтобы отросла новая, не помнившая и не хранившая воспоминания о прикосновениях Долохова. Чтобы на ней не было царапин и синяков от его хватки, прямо намекающих о том, что произошло. Грейнджер хотела когда-нибудь взглянуть в зеркало и не испытать отвращения к своему отражению. Она так мечтала отмыться. Просто по-человечески зайти в душевую кабину или ванну и начать отмывать каждый палец, каждый волосок, каждую родинку. Но в ближайшее время ей точно не стоит рассчитывать на подобные удобства и благосклонность Тёмного Лорда. Макнейр кинул её на пол, не забыв плюнуть ей на спину, словно он готов был проблеваться только от одного прикосновения к грязнокровке. Но это всё показуха. Все Пожиратели насиловали магглорождённых, когда у них появлялась такая возможность. Из рассказов Лаванды Гермиона знала, что они получали от этого огромное удовольствие, ведь совершали что-то запретное. Они испытывали адреналин. И много чего ещё. Наверное, поэтому Долохов не смог сдержаться и всё-таки пришёл к ней. Но однажды Гермиона отомстит ему. Она вырвет ему язык голыми руками и заставит его сожрать, а если Антонин заупрямится, то засунет его мужчине в задницу. Грейнджер уже слышала его крики боли и от души наслаждалась ими. — Грязнокровка, — мерзкий шипящий голос едва не спровоцировал рвоту, но, сглотнув отвратительные ощущения, девушка подняла голову и нашла силы ядовито ухмыльнуться. — Да, дорогой? — столько ярости Гермиона ещё никогда не выдавала всего в двух словах, но это того стоило. Белла округлила глаза от шока и сделала шаг к ней, видимо, чтобы убить на месте. Остальные Пожиратели почти синхронно ахнули и позакрывали рты, опустив головы, кажется, боясь последствий, которые могут коснуться их из-за дерзости Грейнджер. Но Том засмеялся, заставляя послушных крыс ещё сильнее сжаться от страха. По всей видимости, он оценил её юмор. — Ох, с тобой не соскучишься, грязнокровка, — отсмеявшись, протянул Том, блистая красными глазами, как масштабным кровопролитием. — У меня есть для тебя подарок. Привести! Гойл-старший кивнул и удалился за очередными смертниками, пока Гермиона поднималась на ноги, не позволяя себе показывать, что она уже давно сдалась. Что ей просто не оставили выбора, но позволили мечтать лишь о смерти. Об освобождении. — Мне нравится твоя дерзость, грязнокровка, но не стоит забывать своё место, — как-то почти по-доброму сказал Реддл, как обычно вертя палочку в руках, будто приготовился к прыжку. — А то что? — Гермиона задрала подбородок, снова слыша, как за её спиной все ахают и приговаривают о её неуважении. Том внимательно смотрел ей в глаза, кажется, наконец поняв, что он сделал. Он лишил её всего, заставил встать на дыбы и показать зубы. Гермионе больше нечего было терять. Они забрали у неё практически всё, так зачем быть послушной, если можно напоследок потрепать им нервы. Хоть немного. — Что ж, — хмыкнул Волдеморт, переводя взгляд за её спину, очевидно, обращаясь к своим собачонкам. — Иногда хамство можно трактовать как защиту. И это нормально. Ведь ничто не вечно. Как и твоя дерзость, грязнокровка… Он с ледяной усмешкой кивнул Гермионе, и, обернувшись, у неё подогнулись ноги. Мама и папа послушно шли впереди Гойла-старшего, напугано озираясь по сторонам. Джин Грейнджер первой заметила её и бросилась вперёд, но девушка вытянула руку и крикнула: — Нет! Мама, стой! — голос дрожал. Видимо, теперь действительно всё. Гермиона сжала кулаки и посмотрела на Тома, с удовольствием наблюдающего за её мучениями и невозможностью подойти к близким людям. Она прекрасно осознавала, для чего этот цирк — он наказывает её за непослушание. Но пускай делает, что хочет, главное, чтобы не трогал родителей, которые совершенно ничего не понимали. Они не виноваты в длинном языке их дочери. Они не виноваты, что она родилась другой. И она уже сотню раз проклинала себя за это. — Пожалуйста, только не их… — Грейнджер чувствовала, как слёзы жгут слизистую. Она не могла дышать, воздух застревал в лёгких, переставая поступать в остальные органы. — Пожалуйста, я сделаю всё, что Вы скажете. — Всё? — поинтересовался Реддл, и там, где у него должна бы быть бровь, кожа натянулась, демонстрируя некоторое удивление. — Всё, — одно слово означало клятву. Гермиона по-настоящему была готова на всё, лишь бы отпустили её родителей. Как только ей показалось, что теперь у неё не осталось слабых мест. Как только ей показалось, что она лишилась всего, они подкидывали новые испытания, стоя в стороне и смотря с улыбкой на её ломку. Ломку не от жажды новой дозы, а от невозможности перемотать время назад и вернуться в Хогвартс после каникул, чтобы успеть спасти родителей и себя. Теперь Гермиона не злилась на свой проснувшийся инстинкт самосохранения, на свою трусость. Теперь она мечтала поступить именно так и никак больше. — Слишком поздно, моя дорогая, — с напускным сочувствием произнёс Том и обвёл взглядом своих приспешников. — Хотя… есть один вариант. — Какой? — Грейнджер старалась не смотреть в сторону родителей. Она знала, что всего один взгляд — и проигрыш будет неизбежен. Ей нельзя думать, что написано на лицах матери и отца, потому что их разочарования она точно не перенесёт. Но оно там было. — Я хочу, чтобы ты приняла метку, — довольно сказал Том, торжественно растягивая губы в ухмылке. — Станешь моей рабыней, и я сохраню жизнь твоим родителям-магглам. Господи… Это никогда не кончится. Гермиона в шоке распахнула глаза, не веря в услышанное. Она станет тем, кого всегда презирала — игрушкой в руках кукловода. Кровожадного и безумного. Она станет меньшей копией Беллатрисы. Той, кто без разбору убивала людей, не испытывая при этом сострадания и жалости. Грейнджер покачала головой, не соглашаясь. Она не могла предать себя. Это её окончательно сломает. Она предаст не только саму себя, но и всех своих друзей, знакомых. Свои убеждения и веру в добро, в свет. Она так же предаст родителей. Гермиона не будет той, кем всегда хотели видеть её мама и папа. Принятие метки будет означать её смерть. Но не той, после которой следует свобода, а той, что туже затягивает поводок. Реддл фыркнул и направил палочку на отца, шепча знакомое ей заклинание. Генри упал на пол и закричал. Джин бросилась к нему, но её схватил Гойл-старший, не дав ей сдвинуться ни на метр. — Нет, пожалуйста, прекратите! — закричала Джин, отчаянно пытаясь вырваться и помочь мужу. Гермиона уже знала наперёд, что произойдёт. Ей хотелось усмехнуться, потому что картинка складывалась до боли банальная. Она смотрела на боль отца, чувствуя, что её пропускают через мясорубку. Сначала вырвали из груди сердце и пустили через лезвие. Тебе больно, но постепенно ты теряешь чувствительность. Становишься бессердечным. Потом приступили к лёгким, а затем и к остальным органам. Её медленно лишали собственного тела, оставляя лишь какие-то никому не нужные кусочки плоти, видимо, чтобы порадовать всякую падаль. И когда принялись за душу, Гермиона уже была мертва. Уже ничего не чувствовала, словно закрыла клапан, и ощущения жизни, все эмоции, которыми она так дорожила, в один миг исчезли. А душа… она была вырвана с корнем без особого сопротивления. И осталась только оболочка. Пустая, как книга с чистыми страницами. — Хватит, — прошептала девушка, опуская взгляд. — Я согласна. Наверное, из-за шума в помещении её нельзя было услышать, но Том того и добивался, и, как только последний слог сорвался с губ Гермионы, он высокомерно поднял подбородок, протягивая ей ладонь. — Руку, — жёстко и отсекая любые возражения. Грейнджер закатала рукав порванного в некоторых местах свитера и вытянула руку вперёд, вздрогнув, когда ледяные пальцы с длинными ногтями коснулись её кожи. Он очертил палочкой её предплечье, словно проверял, выдержит ли она и не лопнет ли эпидермис из-за такого сильного воздействия тёмной магии. Шатенка закусила губу, когда первый импульс боли едва не скрутил её пополам. Она не отрывала ненавидящего взгляда от красных глаз Тома, рисуя в воображении его предсмертные муки. Гермиона клялась себе, что лично убьёт его. Она будет послушной, но лишь чтобы подобраться достаточно близко. И потом отомстит. Это стало её жизненной целью — убить ублюдка. И никто ей не помешает. Иначе она не пощадит его. Девушка внезапно осознала, что больше не хочет жить. Гермиона не видела смысла в том, чтобы продолжать такое никчёмное существование. Возможно, у свободной жизни и есть какие-то преимущества, но теперь познавать их, у неё не было никакого желания. Она просто убьёт его и следом оборвёт и свою жизнь. Чтобы открыть глаза в лучшем месте, где нет такой жестокости и черноты. А может, она просто опустит веки и никогда не будет страдать. Оба варианта хороши. Предплечье горело. Кожа покраснела и в некоторых местах налилась таким ярким оттенком красного, что казалось, она тут же лопнет. Но этого не случилось. Гермиона хотела показать, что даже такое унижение собственных принципов не сломит её, но она видела в глазах Редда осознание его победы. Он понимал, что больше у неё не осталось сил на борьбу. И его губы изогнулись в улыбке, пожалуй, чересчур самодовольной, чем девушка замечала ранее. — Гойл, приступай, — прозвучавший приказ ударил по барабанным перепонкам, лишая возможности пошевелиться. Она вскрикнула, пытаясь повернуться и сделать хоть что-то, но костлявая рука не отпускала её, заставляя просто слушать. — Ты обещал! — прошипела девушка, дёргаясь и стараясь поцарапать его свободной ладонью, но Том лишь веселился, видя её страх и боль. — Тёмный Лорд может раздавать обещания и забирать их обратно, — прошептал Реддл, сильнее стискивая её запястье. — Это называется «власть», дорогая. — Что вы делаете?! — закричала Джин, заслоняя мужа, который отключился от боли, доставляемой Круцио. — Нет! Гермиона, что происходит?! Гойл с мерзкой усмешкой держал на прицеле её мать, поглядывая на Повелителя в ожидании приказа. — Пожалуйста, я выполнила свою часть сделки, — взмолилась шатенка, в последний раз надеясь спасти жизнь родителям. — За дерзость и неповиновение всегда необходимо платить, — голос Тома звенел от насмешки, и, кивнув Гойлу, он оттолкнул её от себя, моментально насылая Империо. Снова беззащитность. Снова бездействие. Снова чёртова боль. Гермиона стояла, как истукан, не в силах пошевелиться. Она так хотела дать отпор, показать, что ещё не всё потеряно, защитить родителей. Но могла лишь лить слёзы, не в состоянии оторвать взгляд от убийства её родителей. Сначала был отец. Ему, можно сказать, повезло. Генри был без сознания, когда его убивали, и он точно ничего не почувствовал. Просто уснул и не проснулся. Джин плакала и кричала. Она так настырно пыталась узнать, почему они убили её мужа, почему дочка ничего не говорит и не помогает, что в конечном итоге Гойл психанул и ударил женщину ладонью по лицу. Миссис Грейнджер упала прямо под ноги Гермионы и, не успев сказать ни слова, замерла навсегда, застыв со страхом в глазах. И самое главное — с вопросом, почему дочь не помогла им. Действие Империо моментально растворилось, как только из груди матери вырвался последний вздох. Гермиона упала на пол без звука. Даже её тело превратилось в несущественную материю, совершенно бесполезного содержания. Кто-то потащил девушку по коридору и кинул в родную темницу. Она не понимала, где находится. Ощущение пространства пропало. Тело было ватным и невесомым. Голоса в голове замолкли. Лишь тишина облепила кости, заставляя медленно сходить с ума. Грейнджер начала раскачиваться из стороны в сторону, чувствуя себя как в параллельной реальности. Ей на полном серьёзе стало казаться, что это всё происходит не с ней. Что это просто выдумка, чья-та больная фантазия, и стоит ей открыть глаза и проснуться, как страшный сон закончится и тёплая прекрасная жизнь, какая у неё была — вернётся. Но почему-то ничего не менялось. Почему-то её снова окружала темнота и холод знакомой до боли камеры, именуемой тюрьмой. Почему-то легче не становилось, и палитра красок, с детства раскрашивающая её жизнь исключительно радостными и счастливыми оттенками, сейчас не делала ничего подобного. Лишь серость, грязь и уныние застыли в ней в этот момент. Они обняли её, как хорошую знакомую, подчиняя и забирая с собой всё, что дарило ей счастье, чтобы Гермиона больше никогда не смогла отвязаться от них. Они сделали её обязанной им. Словно ты занял денег у друга, но теперь не знаешь, как отдать их. Грейнджер хихикнула, зарываясь рукой в волосы. Её родителей только что убили у неё на глазах, а она ничего не сделала. Их убили по её вине. Они мертвы. Они умерли и даже не смогли попрощаться со своей единственной дочерью, которая их предала. Смех стал вырываться из девушки, больше не сдерживающей своё истеричное веселье. Она упала на бок, чувствуя холод от пола и сквозняка, пробирающегося в щели. Она смеялась и смеялась, и, кажется, не было конца её истерики. Но снова поганые шаги. Снова кто-то спускался по лестнице. Гермиона не могла успокоиться. Она самой себе напоминала сумасшедшую, но ничего не смущало её так, как собственный безумный и отдающий криком боли смех. И шаги. Чёртовы шаги, спускающегося к ней человека. Долохов хмыкнул, видя, в каком девушка состоянии. Он вставил ключ в замочную скважину и повернул его, открывая решётку. Пройдя вперёд, мужчина присел на корточки, поднимая её лицо за подбородок, разглядывая Гермиону, как дикого зверя, готового на последний бросок. — Что, грязнокровка, больно, да? — издевательским тоном проговорил Антонин, склоняя голову набок. — Твои магглы мертвы, а ты всё ещё жива. — Удивительная констатация факта, — усмехнулась Грейнджер, веселясь от души. Надеясь, что в последний раз. — Всё ещё дерзишь, — тихо и задумчиво протянул Долохов, поворачивая её лицо в стороны, ища что-то непонятное для себя. — И что же с тобой делать? Наказать? — Однажды, — цыкнула Гермиона, облизывая сухие губы, — когда ты не будешь этого ждать, я убью тебя. Буду делать это медленно и с наслаждением. Возможно, я вырву тебе язык, а, может быть, я выколю тебе глаза и заставлю их съесть. И так будет с каждым, кто сейчас наверху празднует победу. С каждым. И ты будешь первым в очереди. Считай это великой честью, — прошептала она, смотря прямо в его чёрные глаза, наполняющиеся яростью. — Грязнокровка, ты снова забываешь своё место, но я с удовольствием тебе напомню о том, где ты, а где я, — прорычал мужчина, и не успела шатенка среагировать, как сильный удар обрушился на её правую щёку, выводя из игры. Она упала и поцеловала лбом пол. Голова вспыхнула адской болью, а сознание стремительно поплыло, не давая сосредоточиться хоть на чём-то. Грейнджер не смогла сдержать стон от пронзительной боли, начавшей стучать прямо по затылку. Взгляд никак не мог сфокусироваться на чём-то одном. Всё расплывалось перед глазами, а любые звуки посылали новую порцию боли в голову. Долохов надавил коленом ей на спину, не давая отползти ни на миллиметр. Она попыталась скинуть с себя его ногу, но попытка предсказуемо провалилась. Гермиона почувствовала концентрированное отчаяние, когда Антонин громко чиркнул молнией на брюках, а потом и расправился с ремнём. Опять. Грейнджер сможет это вытерпеть. Один раз смогла и сможет снова. Нужно просто отвлечься. Придумать какую-нибудь игру, которая будет прямо противоположна тому, что сейчас происходит с ней. Девушка ощутила чужое дыхание на затылке, а после и руки в волосах, сильно стягивающие пряди у корней. — Вот, где твоё место, грязнокровка, исключительно подо мной, — с усмешкой сказал Антонин, прикусывая мочку её уха. Гермиона с отвращением дёрнулась в сторону, но жёсткая ладонь, держащая её, не дала получить хоть немного личного пространства. — В прошлый раз ты легко отделалась, но сегодня… мы повеселимся от души. Если хочешь, я могу позвать друзей. Грейнджер стиснула зубы и закрыла глаза. Она выдохнула, сжимая кулаки. Нога на спине, прижимающая её к полу, насмехалась над попытками девушки оказать сопротивление. Но надежда всегда умирает последней. Гермиона сделал вид, что расслабилась и, дождавшись, когда Долохов купится на её обман, она извернулась и со всей силы и злостью укусила его за ладонь, отталкивая того от себя. Ей почти удалось выбраться из-под мужчины, но Грейнджер переоценила свои возможности. Укус оказался не настолько болезным, чтобы дать ей шанс вырваться на свободу. Он был скорее неожиданным, но Долохов быстро справился с эмоциями, снова хватив за волосы и с яростью прижав её лицо к бетонному полу. Он стал стягивать с гриффиндорки джинсы. Шатенка чувствовала, как кровь, бегущая со лба, заливает ей лицо. Она ещё сильнее мешала девушке хоть что-то увидеть, но вскоре зрение ей больше не пригодилось. Как только джинсы Гермионы были отброшены в сторону, Антонин тут же резко вошёл в неё, до боли сжимая ладонями ягодицы. Грейнджер всхлипнула, зажмурившись. Она так сильно старалась отвлечься, переключиться, но ничего не получалось. Девушка могла думать лишь о том, что её снова насилует один и тот же человек уже во второй раз. И во второй раз она не была способна дать достойный отпор. Все мышцы и нежные складки горели огнём. Долохов совсем не церемонился с ней. Он жёстко врезался в женское тело, закатывая глаза от извращённого удовольствия. Гермиона даже подумала о том, что больной человек всегда стремится причинить боль другим. Они так устроены. Но это ни капли не уменьшало ужаса от их поступков. Грейнджер постаралась сделать вдох, чтобы помочь расслабиться телу и не испытывать такую сильную боль, но девушке не удавалось заставить работать даже свои лёгкие. Кажется, она была обречена просто задохнуться. Мужчина провёл рукой по её спине, наматывая волосы на кулак. Он резко потянул Гермиону за кудри, вынуждая поднять голову. — Нравится, грязнокровка? — после своего вопроса он ещё сильнее начал врезаться в её тело, будто ощущение власти над беззащитной девушкой опьяняло его. Хотя, скорее всего, так и было на самом деле. — Теперь ты знаешь своё место. Теперь ты больше не будешь дерзить. Теперь… ты будешь знать, кто твой хозяин. Видимо, он был близок к финалу, потому что каждое его слово было снабжено стоном. Антонин ещё несколько раз толкнулся в неё и кончил на бедро Гермионы, шлёпнув шатенку по заднице, наверное, думая, что ей это понравится. Он оттолкнул Грейнджер от себя, начиная одеваться. Медленно рассматривая тело в синяках перед собой. Гермиона предпочла не шевелиться, зная, что не сдержится и снова начнёт говорить то, что точно не придётся по душе чокнутому фрику с манией величия. Когда Долохов привёл себя в порядок и в последний раз поправил брюки, он похлопал её по спине, насмешливо говоря: — Молодец, хорошая девочка. Она так старалась… и всё-таки не выдержала. Гермиона развернулась и, наплевав на боль между ног, плюнула ему в лицо, чувствуя хоть какую-то справедливость. Малую её часть. Антонин скривился и, протерев лицо ладонью, посмотрел сначала на свою руку, а потом и на девушку, пугающе улыбаясь. — Сука. Его удар был ожидаем. Грейнджер задохнулась от боли в правой щеке, куда кулаком врезал мужчина, но не успела она прокашляться и встать, как он пнул её в живот, заставляя свернуться калачиком на холодному полу без возможности хоть что-то изменить. — Дрянь. Шлюха, — каждое слово сопровождалось ударом, то кулаком, то пинком ногой. — Мразь. Грязнокровка. Мужчина в последний раз легко толкнул её ногу своим ботинком и, плюнув в сторону шатенки, вышел из камеры, предварительно снова заперев её. Когда его шаги стихли, Гермиона чудом смогла встать, заметив, что у неё началось внутреннее кровотечение. Усмехнувшись такому приятному раскладу, Грейнджер легла на койку, подтянув ноги. Ей уже было всё равно, увидит ли её кто-нибудь полуголой. Было плевать на собственное тело, которое вызывало лишь отвращение. Стало начхать на серьёзные повреждения, которые, скорее всего, станут причиной её смерти. Гермиона просто смотрела на стену напротив и считала до десяти. Говорят, чтобы уснуть, нужно считать барашков. И девушка решила попробовать этот метод, надеясь, что он сработает. Барашки перепрыгивали через забор, издавая радостные звуки. Они были счастливы и беззаботны. Даже слишком, отчего Грейнджер им завидовала. Она стала так много завидовать другим людям, чего никогда не позволяла себе в прошлой жизни, и теперь кажется, что она полностью состояла из этого греха. Остальные тоже были ей присущи, как оказалось. Они все стали её частью. Огромной и значительной частью. Сейчас Гермионе было смешно думать о её безумном плане мести и убийстве Тёмного Лорда и всех остальных Пожирателей. Особенно Долохова. Теперь она могла лишь представлять, как какой-нибудь рядовой слуга спустится сюда и обнаружит её хладный труп, от которого будет нечего спасать. С которого будет нечего взять. Она наконец-то будет свободной. И всё превратится в обычный кошмар, забывающийся при пробуждении. Эта история забудется, будто её никогда и не было. Так, словно и Гермионы никогда не существовало. А она пока считает барашков, медленно проваливаясь в забвение.

***

— Грейнджер, мать твою, проснись! — кто-то кричал на неё и тряс за плечо. Гермиона нахмурилась, не желая просыпаться. Она всё ещё чувствовала тот мерзкий смрадный запах своей камеры, где её столько раз насиловали и били. Девушка не хотела возвращаться туда. Не хотела очнуться и понять, что ничего не прошло. Время замедлилось, и она всё ещё там. — Грейнджер, пожалуйста, открой глаза! — теперь это была мольба. Такая чистая и искренняя, что Гермиона даже задумалась о пробуждении, но тут же отмела эту мысль, отдающую слабостью. К ней прикасались мужские руки. Поняв, что сейчас может произойти, шатенка взвизгнула и резко схватила палочку, лежащую под подушкой. Она направила её на человека, едва не прокалывая ему глотку. Глаза видели размытые очертания фигуры, но этого было мало и чтобы остановиться, и чтобы продолжить начатое. — Грейнджер, спокойно, — голос был знаком. Он звучал словно из прошлой жизни, только так приглушённо, что девушка нахмурилась, пытаясь опознать, кто является его хозяином. — Эй, Гермиона, это я, слышишь? Малфой. Малфой. Медленно покачав головой, Гермиона моргнула, не осознавая, что лишь сильнее надавила палочкой на горло Драко, блокируя ему доступ к кислороду. — Я не причиню тебе вреда, честно, — снова умоляющая интонация, будто ему действительно было важно, чтобы она пришла в себя. — Пожалуйста, просто посмотри на меня. Странная просьба озадачила Грейнджер, и она отметила, что парень не стал просить опустить палочку и перестать ему угрожать. Кажется, он и вправду волновался за неё. — Пожалуйста, — робкий шёпот разорвал ей сердце, и, открыв глаза по-настоящему, Гермиона поражённо уставилась на Драко, которого прижимала коленом к своей постели, держа древко у его шеи. Палочка выпала из рук, а глаза округлились от шока, потому что Малфой был почти синим из-за невозможности нормально дышать. Грейнджер даже не помнила, чтобы начинала душить его. Блондин прокашлялся и провёл ладонью по горлу, будто заставляя его успокоиться и перестать сжиматься от боли. Он протянул ей руку, желая успокоить, но Гермиона отскочила от него, падая на пол и забиваясь в угол. Опять. — Грейнджер, всё хорошо, я не причиню тебе вреда, — Драко смотрел на неё так отчаянно, что становилось даже страшно. Он тянулся к ней, чтобы помочь, а она чуть не убила его в приступе гнева, не до конца проснувшись. Господи Боже. — Я знаю, — прошептала Гермиона, усмехаясь и ощущая соль на щеках. — Но это я могу причинить вред тебе. — Ты ничего мне не сделаешь, — свято убеждённый в своей правоте, Драко говорил так, словно она не являлась палачом Тёмного Лорда, а была просто радушной домохозяйкой. — Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься, — зло произнесла Гермиона, зарываясь руками в волосы. — Я — убийца. Убийца. — Грейнджер, всё нормально, — Драко попытался подойти к ней, но девушка не дала ему себя коснуться и залетела в ванную, заперев дверь изнутри. Она прислонилась спиной к двери и сползла вниз, обнимая руками колени. Гермиона опустила на них голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от подступивших слёз. Соль покатилась по её щекам, не спросив разрешения и раздражая своей слабостью. Она не хотела снова плакать и ощущать себя бесконечно потерянной — во всех смыслах — но, увы, собственное тело уже давно обратилось против хозяйки, не раз подводя её в самый нужный момент. Малфой, как поняла Гермиона, отзеркалил ей действия и тоже сел на пол спиной к двери. Он тяжело вздохнул и, судя по глухому стуку, ударился затылком о деревянную поверхность. Руки дрожали. Стоило ей мельком посмотреть на них, как они затряслись, словно после Круцио. Она слишком хорошо знала, какие бывают последствия у таких мощных тёмных заклинаний, оказывающих давление на разум и тело. Грейнджер заставила себя дышать. Она закрыла глаза и начала вдыхать на счёт четыре, и выдыхать точно так же. Задержка дыхания на пять секунд. Эта техника много раз помогала ей прийти в себя. Она выручала её даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. Но сейчас почему-то ничего не спасало. Гермиона два года не вспоминала о родителях. Она так прочно и жёстко закрыла себе доступ к тем воспоминаниям, что уже и забыла некоторые подробности. Но наш мозг очень коварен, мы до сих пор, несмотря на многочисленные исследования и опыты, не знаем до конца, как именно он функционирует. И надеяться, что у тебя получится обдурить что-то настолько сильное, просто глупо. Но, видимо, девушка оказалась достаточно глупой, чтобы ожидать успеха от своих действий. — Грейнджер, знаешь, моей матери тоже снятся кошмары, — неожиданно заговорил Малфой тихим голосом, наверное, чтобы не пугать её. — Она часто плачет во сне. Сильно не кричит… Вы чем-то похожи в такие моменты. Обе становитесь беззащитны. Гермиона сглотнула, чувствуя, что она вся обратилась в слух. Драко редко позволял узнать о нём что-то личное, не считая того случая, когда она залезла ему в голову или когда он напился и разоткровенничался. Сейчас ситуация между ними показалась ей ещё более интимной, нежели в прошлый раз. — Она очень скучает по отцу, и большинство её кошмаров связано с ним, — парень вздохнул и на некоторое время замолчал. Наверное, шатенке следовало ответить или дать какой-нибудь знак, что она слушает его, но Гермионе ничего не приходило в голову. Она всё ещё ощущала дыхание Долохова на своей шее, словно он стоял за её спиной и расстёгивал штаны, чтобы снова надругаться над ней. Грейнджер тряхнула головой, прогоняя прочь ненужные и омерзительные воспоминания, но они не сдавались и цеплялись за её плечи, как маленькие демоны, нашёптывающие свои гнусные желания, о которых ты против воли задумывался и исполнял, идя у них на поводу. — Когда мы узнали, что его не стало, она ещё была беременна, — продолжил Драко, кажется, меняя позу. Гермиона почувствовала на каком-то ментальном уровне, что он теперь смотрит на неё сквозь дверь. — Она часто плакала и пыталась скрыть это от меня. Но по ночам не получалось и… и она просто дрожала, иногда вскрикивала и рыдала. Я не знал, что делать. И сейчас не знаю… — Ты не виноват в том, что произошло со мной. С твоим отцом. Ты ни в чём не виноват, — произнеся это вслух, Грейнджер впервые ясно осознала, что Драко действительно ни при чём. Он был таким же ребёнком, как и она. Как и все они. Просто его родители решили всё за него. Он в этом не виноват. Малфой промолчал, очевидно, имея своё мнение относительно слов Гермионы. Он водил пальцем по двери, задумавшись о происходящем, и принял решение наконец задать давно интересующий его вопрос. — Что тебе приснилось, Грейнджер? — его голос надломился на её фамилии, будто он уже пожалел о своём любопытстве. Гермиона непроизвольно вздрогнула, не желая рассказывать о своём жутком прошлом. Она всеми силами пыталась его забыть. Не думать о нём. Но парадокс в том, что чем больше ты чего-то не хочешь, тем больше вероятность, что это произойдёт. Дурацкий закон подлости. Она подумала, что, возможно, иногда стоит рискнуть. Вдруг ей станет легче. Вдруг она хоть немного скинет с себя груз, не дающий ей жить столько времени. Вдруг Малфой по-настоящему о ней беспокоится и хочет помочь. Усмехнувшись, Гермиона облизала губы и закрыла глаза. Она начала воспроизводить в голове все события, приснившиеся ей, словно это было вчера. Пару минут назад. — Мои родители… я не успела их спрятать, когда… После каникул я вернулась в школу, не зная, что всё резко изменилось. Я… — Грейнджер сжала пальцами колени, не осознавая, что причиняет себе боль. — Я не думала, что всё случится так быстро. Я думала, у нас ещё есть время, но Реддл захватил Министерство, и всё пошло прахом. Фыркнув, девушка склонила голову набок и вытерла слезу, побежавшую с щеки на плечо, спрятанное под чёрной водолазкой. — Они нашли их не сразу. Уже после смерти Рона и… остальных, — голос сорвался, и она всхлипнула, в красках помня лицо каждого из друзей, убитых её рукой. Убийца.— Они хотели, чтобы я приняла метку. Когда я отказалась, они начали пытать моего папу. Я не смогла слушать его крики и… и согласилась. Он обещал, что не убьёт их, но… Снова. Она снова видела их пустые глаза. Напуганные. Непонимающие. Родные. Но мёртвые. — …но, разумеется, Том предпочитает сдерживать только те общения, которые выгодны ему. И их убили на моих глазах. Я хотела остановить Гойла, но он наложил на меня Империо, и я… просто смотрела. Мама так плакала, — прошептала Гермиона, больше не контролируя ни свой тон, ни свои слёзы. Они зажили своей жизнью. Малфой ничего не говорил. Да и что тут скажешь. Никакие слова утешения не помогут залечить такие глубокие, до сих пор кровоточащие раны, где кожа даже не пытается срастись. Её разрывают снова и снова, пока не покажется мясо. В крови. В грязной маггловской крови. — А потом? — с надрывом спросил Драко, кажется, догадываясь, почему она не продолжает. Или Грейнджер расслышала в его голосе осведомлённость, словно он просто решил узнать у неё все подробности. Ей было стыдно признаваться, что её изнасиловал Долохов. Больше, чем один раз. Гермиона всегда славилась своим боевым духом. Храбростью. Стремлением защитить каждого, кто в этом нуждался. А тут не смогла спасти себя. Конечно, она слышала, что тот, кто больше всех пытается кого-то спасти, зачастую сам нуждается в помощи. Таков закон жизни. Или ирония. Но признаться в своей слабости. В своей глупости, погубившей столько жизней родных людей, Грейнджер не могла. Девушка предпочла нести те болезненные воспоминания, не дающие другим людям нормально прикасаться к ней, чем заявить во всеуслышание, что она жертва, не способная дать отпор. Это не та Гермиона, которая не раз спасала жизнь Гарри и Рону на первом курсе. Не та, что так отважно нарушала правила на втором, чтобы приготовить оборотное зелье. Не та, что на третьем использовала маховик времени и спасла крёстного Поттера. Не та, что кружила на Святочном балу со звездой квиддича, наплевав на мнение общественности. Не та, что организовала Отряд Дамблдора, желая помочь Гарри и утереть нос старой мерзкой жабе. Просто не та. — Грейнджер, что было дальше? — напряжённо спросил Драко, сжимая кулаки от жутких догадок, скорее всего, правдивых. Но Гермиона, конечно же, ничего не видела. — Меня вернули в мою камеру, и всё, — безразлично сказала девушка, смотря в одну точку. — Потом так же выводили наружу, как домашнего питомца, и заставляли убивать. И так по кругу. Каждый день. На протяжении года. Каждый день она смотрела в лица невинных людей, которые пытались пересечь границу, чтобы спасти свои семьи. Отправить детей в безопасное место. Каждый день она поднимала руку с палочкой и произносила два ненавистных слова, чтобы лишить их лица красок и жизни навсегда. Каждый день к ней приходил Долохов, пользуясь её беспомощностью, и насиловал, получая от процесса невиданное удовольствие, пока Гермиона представляла, как убьёт их всех и умрёт сама. Каждый день она видела во сне родителей и друзей, зная, что они не простят её за ужасные поступки. За убийства. За беспомощность. За то, кем она стала. Убийца — так однажды сказал Гарри, и он был прав. — Как ты? — было ощущение, что прошло несколько часов, а не минут с окончания их разговора, и, услышав вопрос Драко, Гермиона вздрогнула, возвращаясь в реальность. Суровую. Холодную. Отчаянную. Её. — Всё в порядке, — фальшиво-спокойным голосом ответила Грейнджер, зная и радуясь, что Малфой не видит её лица. — Спасибо тебе. Ты помог мне прийти в себя. Благодарность была искренней. Драко действительно заставил её переключиться, хоть сначала и пришлось окунуться в ледяную воду, полную её нескончаемой боли. Но это помогло. Показало, что те события в прошлом. Он показал ей, что она не одна. Вот ключевой момент. — Не за что, — глухо сказал Малфой, не веря ни единому её слову.

***

— А покер? — удивлённо спросил Драко, не веря, что Грейнджер не умеет играть в другие карточные игры, кроме дурака. — Малфой, я тебе официально заявляю, что не умею играть ни во что, что ты перечислил, — немного раздражённо ответила шатенка, закатывая глаза. — В последний раз я играла в карты, когда мне было, наверное, лет… восемь. И то, с маггловскими ребятами. И играли мы только в дурака. — Как так-то, Грейнджер, — поражённо простонал парень, тасуя карты в руках. — Столько лет в волшебном мире и никто не предлагал тебе сыграть в карты? — Представляешь, — язвительно протянула Гермиона, всплёскивая руками. — И к тому же, — она задрала подбородок, до боли напоминая ему ту самую заучку, что так сильно бесила его в школе, — я всегда считала, что карты — это зло. Они раскрывают в человеке всё самое худшее. — Мерлин, помоги, — плаксивым голосом застонал Драко, не вынося такого удара по мозгам от величайшей зануды в мире. — Грейнджер, это просто игра, во-первых. А во-вторых, они вскрывают всё самое худшее по одной простой причине: там фигурируют деньги. И именно они раскрывают истинную сущность человека. Карты тут идут, как…вспомогательный элемент. — Ну конечно, — усмехнулась девушка, прищурив глаза. — Я даже не сомневаюсь, что ты не раз играл в карты на деньги. — Обижаешь, Грейнджер, — оскорблённо фыркнул Драко, начиная раздавать карты каждому из них по очереди. — Я особенно хорош в этом виде спорта. Большинство слизеринцев наотрез отказывались играть, если знали, что я также буду присутствовать на игре. — А разве такое занятие достойно наследника рода Малфоев, воспитанного аристократа, м? — ехидно произнесла Гермиона, беря карты в руки и создавая из них импровизированный веер в ладонях, чтобы разглядеть свои шансы на победу. — Ты такая наивная, — губы Драко растянулись в усмешке, когда он рассмотрел свои карты как следует. — Люциус был не против того, чтобы я играл. Но он был весьма огорчён любым моим проигрышем. — Тебе можно было играть, лишь с учётом того, что ты выиграешь? — удивлённо пробормотала шатенка, поднимая брови. — У меня восьмёрка. — У меня шестёрка — я хожу первым, — довольно сказал парень, улыбаясь прекрасной перспективе, вырисовывающейся в ближайшем будущем. — И да, именно так и было. — Какой замечательный способ воспитания, — не удержавшись, буркнула она, отбиваясь от его атаки. — Грейнджер, сколько занудства в твоём голосе, меня это убивает, — хмыкнул Малфой, видя, какая картина разворачивается перед глазами и как сильно девчонка ею недовольна. — Кажется, даже в дурака тебя не научили нормально играть. — Ты ещё не выиграл, чтобы так судить, — раздражённо прошипела Гермиона. — Мы играем. — Надеюсь, ты не из тех, кто рыдает, когда проигрывает, — Драко видел, как психовала Грейнджер, но её расстроенный вид из-за дурацкой игры настолько затрагивал что-то у него в душе, что он готов был продолжать её злить, лишь бы она оставалась в настоящем и смотрела на него. — Хотя, мне кажется, стоит купить дождевик, потому что, боюсь, твои крокодильи слёзы просто утопят меня насмерть. Гермиона поджала губы и, схватив подушку с кровати, запульнула ею прямо в довольное лицо Малфоя, не зная, как ещё выразить свою глупую, совсем искусственную злость на него. На самом деле, она искренне веселилась, даже не помня, когда такое было в последний раз. Наверное, ещё на шестом курсе. До всего произошедшего. Или ещё раньше. Когда она не страдала из-за разбитого сердца. А сейчас Драко смог напомнить ей, каково это — улыбаться и веселиться по-настоящему. Так, как того требует что-то внутри тебя, давно дремавшее, почти мёртвое. Они сидели на полу, прислонившись спиной каждый к своей кровати. Возле них стояли кружки с горячим ягодным чаем и пирожные, почти полностью состоящие из безе, которые им принесли в номер. За окном бушевала метель, заваливая снегом всю округу. К ним даже приходил администратор и объяснил, что покидать сейчас мотель просто небезопасно. Такой лютой зимы здесь давно не было, и люди оказались не готовы к её приходу. Трансгрессировать не представлялось возможным. Они застряли тут непонятно на сколько времени, даже не в состоянии выйти чуть дальше, чем холл мотеля. Всё было завалено снегом, который просто не успевали чистить. Гермиона не знала, рада ли она такому повороту. С одной стороны — они проводили время вместе с Драко, лучше узнавали друг друга и наслаждались свободой, так кстати дарованной им природой. Но с другой — следующий крестраж находился на другом конце земли. Ей нужно было добраться туда в ближайшее время, потому что терпение Реддла не безгранично, и кто его знает, когда он вспомнит о ней и захочет видеть Грейнджер на ковре под ручку со своим заданием. Она посмотрела на довольного Малфоя, отмечая его лёгкость и расположенность. Гермиона понимала, как глупо и опасно позволять себе испытывать к нему симпатию. Он — её задание. Он тот, кого она должна привести к Тёмному Лорду и отправить на смерть. Не исключено, что именно Грейнджер может стать его убийцей. Девушка чувствовала, что поступает жутко неправильно, но она так устала жить наперёд. Жить так, словно ещё мгновение — и под ногами разверзнется ад и поглотит её целиком. Она даже не успела пожить, как обычный человек. Ей этого не хватало. Наверное, поэтому Гермиона позволила себе такую вольность — посмотреть на Драко другими глазами. Самое главное, что она даже не помнила, когда это произошло. Будто в один момент мозг переключился, и Гермиона начала чувствовать к Малфою не ненависть, а нечто совсем иное. Когда она перестала всё контролировать и пустила ситуацию на самотёк? Грейнджер раньше всегда смеялась, когда главная героиня какого-нибудь фильма или романа не могла понять, в какой момент влюбилась в парня. Ей казалось это таким очевидным — отследить свою симпатию. Но теперь, столкнувшись с подобным в жизни, она прекрасно поняла всех тех девиц, ранее осуждаемых ею. Наверное, кто-то сверху определённо сейчас хохочет над её типичной девичьей глупостью. Как по сценарию. — Ты будешь ходить? — беззаботно поинтересовался Драко, поглядывая на неё из-за карт в его руках, тоже разложенных веером. — Или уже сдаёшься? — Не дождёшься, Малфой, — усмехнулась Гермиона, кладя валета на пол, ожидая ответного хода парня. Он задумчиво вскинул брови вверх и через секунду побил его тузом. Грейнджер уныло застонала, закатывая глаза. Паршивец выигрывал и слишком очевидно наслаждался её недовольством. Не то чтобы ей было важно выиграть, она вообще толком и не думала о победе, просто в их общении в данный момент присутствовал какой-то азарт. Возможно, драйв. И хотелось, чтобы так продолжалось дальше. А смотря на реакцию Драко, она видела, как стоит себя вести ради этого. Малфой поднял на неё взгляд, заметив внимание девушки. Гермиона на мгновение представила, что ей придётся его бросить ради того, чтобы найти крестраж. Или просто сделать хоть что-то, чтобы он остался здесь — в безопасности. Но стоило позволить настолько безумной мысли захватить себя в полной мере, как вылезли последствия. Если она не доставит Драко Тёмному Лорду, сказав, например, что не смогла найти его, за ним отправят кого-то другого. И далеко не факт, что им не удастся его отыскать. Но проблема далеко не в этом. Ей придётся выбирать. Гермиона сразу поняла свою оплошность, как только заметила за собой меняющееся отношение к Малфою. Ей придётся выбирать между ним и той целью, которую она сама себе поставила ради всех остальных. Ради родителей. Ради друзей. Ради всех людей, чья жизнь разрушилась из-за прихода к власти Волдеморта. Она столько времени терпела унижения. Боль. Насилие. Её руки были по плечи в крови. Она вся давно окрасилась в красный. И сама мысль, что ей нужно отказаться от плана, который строился годами, казалась жуткой и бредовой. Но, смотря в холодные глаза Малфоя, видя, как лёд тает при взгляде на неё, Гермиона готова была пойти на всё, лишь бы так и продолжалось. Она такая дура. Позволила случиться тому, от чего необходимо бежать, как от чумы. Но, наверное, такие вещи всегда случаются с нами, когда мы меньше всего их ждём. Это смешно и иронично. Но только не в её случае. Грейнджер запуталась. Так сильно и прочно, что даже её гениальный мозг разводил руками, находясь в тупике. Гермиона не представляла, что ей делать. — Твой ход, Грейнджер, — с ноткой тревожности сказал Драко, внимательным взглядом обводя лицо девушки, видя, что она начала либо нервничать, либо думать о чём-то малоприятном. — Ты в порядке? — Ах, да, конечно, — она отмерла, тряхнув головой, заставляя себя вернуться в реальность. — Просто отвлеклась. Гермиона сделала ход, даже не посмотрев на карту, которую отдала на растерзание Малфою. Он лишь приподнял бровь в молчаливом вопросе, но ничего не сказал, побив её даму, и снова поднял глаза на девушку. — Может, поговорим о чём-нибудь? — предложила шатенка, осознавая, что им нельзя сидеть молча, иначе жестокие мысли, полные ужасных картин, сожрут её целиком и не подавятся. — О чём ты хочешь поговорить? — уточнил Драко и сделал глоток немного остывшего чая, с интересом смотря на ягоды в чашке. — Вкусно, — вынес он вердикт. — Боюсь представить, что было бы, если бы тебе не понравилось, — хмыкнула Гермиона, беря свою чашку и тоже отпивая потрясающий горячий напиток. — Наверное, ты сразу же написал бы жалобу? — Просто я предпочитаю классику, — Малфой оставил её неудачную издёвку без ответа, лишь закатил глаза, показывая, что сделал девушке одолжение, не начав спорить на эту тему. — Либо чёрный, либо зелёный. Ну или кофе. — Какой ты скучный, — буркнула Грейнджер, садясь по-турецки. — В мире столько сортов чая, а ты закрылся в своей скорлупе и носа оттуда не выказываешь. Иногда стоит рискнуть и попробовать что-то новое, иначе так и проведёшь всю жизнь в одной лишь комнате, убеждая себя, что если ты знаешь это место, то тебе ничего другого и не нужно. — Как ловко ты перешла от разговора о чае к философии, — усмехнулся Драко, впрочем, без капли злобы. Он отложил карты, понимая, что сейчас не до них. — И что ты хотела сказать своей метафорой? — Лишь то, что ты, как большинство людей, закрываешься в своей раковине и ничего не делаешь, чтобы создать свою лучшую версию жизни, — слегка назидательно сказала Гермиона, с трудом сдерживая стоны после каждого глотка и приятного тёплого потока, бегущего по гортани, а потом падающего в желудок. Было так здорово пить замечательный чай в компании симпатичного тебе человека, пока за окном бушевала природа, словно давая им шанс на что-то большее. Пока необъяснимое. Но прогрессирующее с удивительной скоростью. Даже пугающей. — Как я уже сказал тебе, Грейнджер, я за классику, — спокойно произнёс Драко, вытягивая ноги, немного касаясь своей ступней её согнутого колена. Почему-то даже такой минимальный контакт заставлял сердце сильнее стучать в груди, а голову — кружиться. Пусть немного, но ощутимо. — Не всем нравятся вещи, которые нравятся другим. Раньше я следовал за стадом, но теперь предпочитаю оставаться на месте, если не хочу двигаться. — Мы ведь говорили не о стаде, — протянула Гермиона, улыбаясь. — Но да, тут ты прав. Иногда действительно лучше быть единоличником, чем как все. Знаешь, что самое забавное? — она закусила губу. — Когда ты чем-то отличаешься от других, то хочешь стать таким же, как все остальные. Но стоит тебе стать, как все, ты хочешь начать выделяться. Парадокс. — Или идиотизм и дурацкая человеческая природа, — смешно фыркнул Драко, веселя девушку. Грейнджер засмеялась, прикрывая рот ладонью. Она чувствовала всё больше лёгкости в душе и совсем не боялась, что та резко покинет её. Будто они наконец договорились друг с другом и пришли к компромиссу. — Твоими словами в принципе можно описать всю нашу жизнь, — Гермиона сменила позу и подогнула под себя ноги, опираясь о кровать локтем, подпирая голову. — Я даже за собой часто замечаю, что поступаю… поступала слишком глупо и как все. Её заминка не осталась без внимания, и Драко склонил голову набок, проникновенно смотря шатенке в глаза. Она не знала, возможно, это всё чёртовы гены вейлы, а может, просто вшивое природное обаяние, но почему-то под взглядом Малфоя Гермиона фантастически тупела и становилась совершенно непохожей на себя. Грейнджер давно казалось, что она очерствела. Перестала быть такой сентиментальной и чувствительной, какой была в шестнадцать лет. Она думала, что произошедшее навсегда убило в ней способность смущаться под взглядом парня. Убило обычную девчонку, чья личная жизнь являлась весьма грустной историей. Но Драко удавалось вернуть её прежнее сердце, полное любопытства, эмоций и интереса к людям, а не к их убийствам. Он вообще ничего не сделал. Просто позволил Гермионе не притворяться. Не более. И это сдвинуло плотину, запустив водопад чувств. Иногда девушка начинала сомневаться в своих растущих чувствах к нему, потому что она была так одинока, напугана, что вполне могла, увидев в нём каплю доброты по отношению к себе, броситься в омут с головой, считая, что всё по-настоящему. Но вдруг это лишь обман её собственного мозга? Сердца? Она так не хотела. Но ей всё меньше хотелось думать о подобном исходе, она предпочтёт хоть какое-то счастье, чем никакого. — Грейнджер, ты… — Малфой запнулся, опустив взгляд на свои руки, держащие чашку с чаем. Он немного закусил губу с левой стороны, будто тщательно обдумывал то, что хотел у неё спросить. — Ты представляла свою жизнь без всего?.. — Без метки? — подсказала Гермиона, тускло улыбаясь. — Конечно, — прошептала она, смотря в пустоту. — Я хотела стать колдомедиком, представляешь? На шестом курсе я внезапно так чётко поняла, чем хочу заниматься в жизни, что мне казалось, именно это и станет той профессией, которая не только будет приносить пользу окружающим, но и мне. Девушка усмехнулась, убирая прядь волос, упавшую на глаза. Она сегодня решила не заплетать косу и оставить кудри в распущенном состоянии. По какой-то причине ей было так лень что-то делать с ними, что Гермиона плюнула на всё, даже забыв, почему всегда создавала именно такую причёску на голове. Защита. Коса и пучок были своеобразной защитой, но, как оказалось, с Малфоем она ей не требовалась. — Забавно, учитывая, кем я стала, — излишне весело хмыкнула Гермиона, сильнее сжимая чашку в ладонях. — Тогда я думала, что всё закончится хорошо. Всё просто обязано было закончиться хорошо. Но у жизни… были другие планы. — На всех нас, — дополнил Малфой, поднимая кружку, чокаясь с девушкой в воздухе. — Я тоже не думал, что стану бегать по разным странам, прячась, как крыса. Не думал, что у меня родится брат. И не думал, что так рано потеряю отца. — Какой ты представлял свою жизнь? — лишь спросив, Грейнджер поняла, что ей действительно интересно узнать ответ парня. В школе Гермиона никогда не испытывала к Малфою и капли любопытства. Она не думала о нём до тех пор, пока он сам не напоминал о себе. Конечно, глупо было отрицать, что Драко весьма симпатичный парень, но стоило ему открыть рот и заговорить, вся сказка улетучивалась. Наверное, по этой причине многие гриффиндорки заглядывались на него, но не делали никаких шагов, чтобы просто заговорить с ним. Они предпочитали любоваться прекрасным, зная, что оно будет оставаться таковым, пока не покажет некоторую часть своей истинной сущности. Кто же знал, что спустя четыре года Гермиона поймёт Парвати, которая на шестом курсе практически регулярно отмечала, что Малфой неплохо выглядит. Что он подкачался и сменил причёску. Что он стал выглядеть гораздо мужественней. Разумеется, Грейнджер всегда высказывалась, когда речь заходила о Малфое. Гермиона помнит, как отчитывала Патил за такое легкомыслие, потому что смотреть на Драко, как на парня, а не на мерзкого слизняка, казалось девушке верхом глупости и дурости. И где она сейчас. — Мне нравится готовить, — расслабленно произнёс Драко, улыбаясь, когда глаза Грейнджер округлились от шока. — Да, готовить, ты не ослышалась. И причём, маггловским способом. — Кто ты? И что ты сделал с Драко Малфоем? — почти с ужасом поинтересовалась Гермиона, ощущая, как дыхание перехватило от шока. — Понимаешь, — он задумчиво уставился в потолок, откинув голову на постель, — готовка маггловским способом похожа на приготовление зелий. Там тот же принцип. И когда мы с матерью ещё в самом начале находились в бегах, готовил именно я. Сначала я тоже относился к этому скептически, но потом мне понравилось. К тому же я скучал по приготовлению зелий, вот и нашёл альтернативу. — Я в шоке, — просто выпалила шатенка. — Кажется, мне нужно кое-что покрепче, чтобы переварить эту информацию. Драко заразительно засмеялся, смотря на неё из-под опущенных ресниц. Он сделал последний глоток чая и поставил чашку на прикроватную тумбочку. — А ты не умеешь готовить? Насколько я помню, ты тоже была неплоха в зельях, — заговорщически проговорил Малфой, наклоняясь к Гермионе, пожалуй, чересчур близко, но она не сильно обратила внимание на такую мелочь, потому что была занята своим неподдельным возмущением. — Вообще-то это я была лучшей, а ты вторым. И то, только потому, что Снейп завышал тебе оценки, а гриффиндорцам — занижал. — Мерлин, неужели я задел твою гордость? — усмехнулся парень, наслаждаясь её негодованием. — Я просто знаю, что ты не был лучшим, и моя гордость вовсе не задета, — высокомерно сказала Гермиона, наконец заметив, что Малфой находится слишком близко. Она сглотнула и едва не задохнулась, когда увидела, что он перевёл взгляд на её губы. Сердце стало толкаться в груди с бешеной силой, угрожая пробить рёбра. Лёгкие сжались, прося начать восполнять недостаток кислорода, но Грейнджер упорно игнорировала свой организм. На мгновение она представила, что будет, если Драко всё-таки поцелует её. Это станет окончательным концом. Больше не получится пытаться что-то изменить. Хоть бы пытаться. Больше она не сможет выбирать необходимость, потому что выбор падёт на желание. А ещё Гермиона резко осознала, что не целовалась с четвёртого курса. Она, наверное, и забыла, как это делается. Стало жутко стыдно за свою неопытность и причину, почему та присутствовала в её жизни. — Ну что ж, — преувеличенно радостно сказала девушка, быстро поднимаясь на ноги, — мы отлично посидели и поговорили. Ты оказался весьма приятным собеседником, Малфой. Я пойду приму душ. Грейнджер спряталась в ванной так скоро, как только смогла. И, прислонившись спиной к двери, она смогла выдавить из себя лишь одно слово: — Боже…

***

Шатенка распустила мокрые волосы, пропуская их через пальцы, словно расчёсывая. Она надела свою привычную одежду, решив высушить кудри в комнате. Медленно повернув ручку двери, предварительно глубоко вдохнув, Гермиона вышла из ванной и тут же оказалась прижатой к стене мужским телом. Сначала она хотела возмутиться и уже инстинктивно потянулась за палочкой в рукаве, но, поняв, что это Драко, Грейнджер непроизвольно расслабилась, недовольно нахмурив брови. — Малфой, что ты делаешь? Он странно на неё смотрел, не прикасаясь к телу девушки. Лишь после её вопроса, парень отмер и положил ладони на щёки Гермионы, обводя их по кругу большими пальцами. Бывшая гриффиндорка замерла, в страхе распахнув глаза. Она подумала о том, чтобы вырваться, но тело предательски стояло на месте, ожидая продолжения. — Не знаю, — хрипло прошептал Драко, наклоняясь к ней. — Наверное, мы оба будем гореть в аду, Грейнджер, но это будет потом, верно? — Верно, — выдохнула Гермиона, закрывая глаза. В следующую секунду к её губам прикоснулись губы Малфоя, даря лёгкость и чувство безнадёжности. Они оба поняли, что именно натворили. И, возможно, это и самое страшное. По сути, Драко просто прижался к её губам, не углубляя поцелуй. Он немного пододвинулся к девушке, обращаясь с ней, как с фарфоровой. Гермиона слегка приоткрыла рот, чисто рефлекторно, и Малфой сильнее вдавил её в стену, проводя языком по нижней губе, заставляя ноги подгибаться. Грейнджер так давно хотела коснуться его, что терпеть больше не было сил, но стоило ей немного пошевелиться и вытянуть руку, чтобы положить её ему на плечо, как парень отпустил шатенку, сразу отходя на два шага назад. — Спокойной ночи, — ровно сказал Драко и исчез в ванной, оставляя Гермиону в шоке от того, что она сделала.