Полёт по Виктория-62.

Минуты растянулись в месяцы. «ХЛи-1» подпрыгивал и трясся, словно сошедший с рельсов товарняк на огромных квадратных колесах. Буранни так стискивала зубы, что у нее заболела челюсть; она уже и не помнила, что показывал альтиметр, когда его еще можно было рассмотреть. Авиагоризонт на табло вертелся волчком; судя по поведению гироскопа, можно было подумать, будто «ХЛи-1» опрокинулся брюхом вверх и вошел а штопор, «Нет», — пробормотала летчица и потянула рычаг сброса настроек. Инструмент опомнился. B грузовом отсеке сломалось второе крепление, а затем и третье. Но Буранни полностью сосредоточилась на своей задаче. Пусть она потеряла контроль над машиной, но она по-прежнему может лететь вперед. Из далекой-далекой радиорубки донесся спокойный голос диспетчера: — « Авиалёт один-четыре», высота девять тысяч футов свободна начиная от Иглы. Доложите о погодных условиях в вашем районе. — Восточно-Центральная, «Авиалёт один-четыре» на связи, — ответила она, с трудом переводя дыхание. — У нас сильный дождь со снегом. Обледенение. Турбулентность — в пределах от сильной до экстремальной... До пика Иглы, высившегося к югу отсюда терпеливой гранитной громадой, оставались еще долгие минуты. Часто моргая, чтобы удержать перед глазами изображение трясущейся шкалы, девочка-летчица ухитрилась прочесть показания на топливном датчике четвертого двигателя. Давление масла, само собой, упало. Выше минимума... на волосок. Дурной знак. Но Буранни отказывалась поверить, что мотор подведет именно сейчас, когда неприятностей и без того слишком много. «Игла уже совсем рядом», — подумала Буранни, хотя на самом деле это было не совсем так. Она снова потянула рычаг антиобледенителя, но пластины льда так и не сорвались с крыльев. Система дала сбой. «Гадюка! — выругалась про себя Буранни, снова судорожно вцепляясь в штурвал. — Только этого не хватало!» Перезапустить систему антиобледенения оказалось непросто: «ХЛи-1» вертелся и вставал на дыбы, и рычаг все время выскальзывал из-под руки. Наконец ей все-таки удалось дернуть рукоять, и на сей раз самолет послушно стряхнул лед. Но через несколько секунд система опять отключилась. «Добавь еще одно звено, — велела себе Буранни. — Антиобледенитель вышел из строя». — Игла уже совсем рядом, — повторила она вслух, про себя добавила: «Лед нарастает, скорость падает. Четвертый двигатель вот-вот откажет. Автопилот сломался. Главная радиоантенна сломалась. Резервное радио долго не продержится. Антиобледенителю конец. Не так уже много звеньев осталось до крушения». Минуту спустя она переключила четвертый двигатель на три четверти мощности. — Восточная-Центральная? — проговорила она в микрофон. — «Авиалёт один-четыре» на связи. Мы над Иглой, спускаемся с десяти до девяти тысяч. Ответа не последовало. Буранни подождала несколько секунд, но из динамика не донеслось ни звука. — Восточная? «Авиалёт один-четыре», проверка связи. Глухое молчание. Итак, сломалась и резервная антенна. Буранни пожала плечами. Какая разница? Разрешение снизиться получено. Сбросить высоту оказалось несложно: обледеневшая машина сама рвалась к земле. «Надо было сразу подниматься выше, — запоздало подумала Буранни. — Как только я увидела лед, нужно было подниматься как можно выше. Я могла бы пролететь над зоной обледенения». Она помотала головой. Нет, не то. Восходящие потоки поднимают влагу слишком высоко. Льда было бы еще больше, и все равно пришлось бы снижаться. Стоило ей снизиться до девяти тысяч, все разом успокоилось. Товарняк на квадратных колесах одолел все ухабы и покатился по ровному, как зеркало, склону. На замерзшем ветровом стекле затрепетали голубые огоньки — тихие, ласковые. Нежные пальчики статического электричества заплясали по обшивке. Это призрачное свечение проникало в кабину даже сквозь ледяной покров толщиной в пол-фута, и белое почти мертвецкое лицо испугавшейся не на шутку за свою машину летчицы окрасилась голубизной. Любая другая девчушка на ее месте расплакалась бы от счастья. Но Буранни только радостно вздохнула. «Какое чудо! — подумала она. — Я вижу приборную панель!» Осветительные лампы на доске полопались, кабина была усеяна осколками стекла. Цел остался только плафон на потолке. За бортом потеплело до плюс двух. «Подниматься выше уже не придется до самого Единого», — подумала Буранни и беспечно дернула рычаг антиобледенителя. Выключатель глухо щелкнул — и больше ничего не произошло. Система вышла из строя окончательно. Буранни вздохнула и, наклонившись, нашарила на полу пилотскую сумку. В кармашке на молнии, рядом с запаянным в хрустальный шарик пропеллером от первой в ее жизни модели самолета, лежала портативная рация. Буранни приладила антенну и прижала к уху под летным шлемом крошечный динамик. — Восточно-Центральная? «Авиалёт один-четыре» на связи. Как слышите? — «Авиалёт один-четыре», мы вас ведем. Продолжайте следовать по маршруту. Летчица расслабилась — разом спал остаток напряжения, о котором она до сих пор даже не подозревала. — ОВосточная? «Авиалёт один-четыре». Вышли на девять тысяч, просим разрешения снизиться до восьми. Приветливый голос откликнулся с такой готовностью, как будто и не было никаких проблем... впрочем, в мирной радиорубке центральной зоны Востока их и не было. — «Авиалёт один-четыре», разрешение на снижение до восьми тысяч даем. Действуйте по своему усмотрению. Летчица подтвердила прием и направила машину вниз, к долгожданному теплу. На восьми тысячах Футов с крыльев сорвалось первое полотнище льда, а спустя мгновение треснула и исчезла ледяная корка на ветровом стекле. В окно кабины снова застучал дождь. Буранни включила освещение антиобледенителя. Снега больше не было — только капли дождя проносились в луче света.