Сломленные

Виктория. 

Я видела в какой-то передаче, как ученые объясняли, почему некоторые воспоминания со временем блекнут быстрее, чем другие. Они провели исследование, в котором людям дали фотографии с разной степенью яркости. А потом их просили сразу вспомнить этот снимок и еще раз, но через некоторое время. Участникам эксперимента  предлагали собственноручно выставить такую же яркость, какая была на фото. И оказалось, что со временем воспоминания теряют краски. Но можно удержать яркость. В этом и заключалась суть эксперимента. Для этого нужно, чтобы с воспоминанием была связана какая-то эмоция. То есть воспоминание с сильной эмоцией  отложится и сохранится в памяти гораздо дольше, чем другие.  Когда что-то случается в жизни, мы запоминаем каждую деталь, но потом со временем воспоминание стирается, до тех пор, пока не останется в памяти едва различимым пятном.  Так произошло с моей матерью.  Сперва, когда она умерла, я помнила о ней всё: каждую чёрточку лица, самые незначительные его особенности: неглубокие морщины вокруг глаз и возле щек, родинку на лбу и возле уха. Я помнила, что волосы у неё были гладкие и мягкие. Я любила садиться к ней на колени и играть с ними, наматывать пряди на палец. Первое время я хорошо помнила прикосновения ее пальцев: они были нежные, как воздушный зефир, из-за бесконечного числа кремов, что стояли у неё на тумбе, возле кровати, и которыми она мазалась перед сном; я могла с легкость воспроизвести её голос: строгий и властный. Таким обычно отчитывают непослушных детей. Но я любила его больше всех на свете. Особенно, когда она пела мне колыбельные, когда я прокрадывалась к ней в зал поздно ночью, пока она читала. Я садилась в кресло, прижималась к боку матери, клала голову ей на колени и вдыхала её аромат. Она пахла духами, книгами и домом.  Ещё я помнила маму, сидящую с папой на диване. Тогда стояла глубокая ночь. Я проснулась в третьем часу от кошмара и мгновенное бросилась  в родительскую спальню, хотя никогда раньше так не делала. Света в доме давно не было. Но в зале белым прожектором в темноте горел экран телевизора. Родители сидели на диване;  отец обхватывал маму одной рукой за шею, а другой держал пульт. Мамина голова лежала у папы на плече. Я никогда раньше не видела, чтобы они сидели в обнимку. На моей памяти они всегда относились друг другу отстраненно. Я знала, что родители моих одноклассников целовались, обнимались, проводили время отдельно от детей, только вдвоем. Но за своими я такого не замечала. Телевизор продолжал монотонно шуметь, а они так и сидели неподвижно. В их объятиях не было ничего особенного, но увиденное произвело на  меня такое сильное впечатление, что я едва могла пошевелить ногами. Всё смотрела и смотрела, как они сидят близко друг к другу до того момента, пока отец не переключил канал. Я испугалась, что они увидят меня, и связь  между ними оборвётся, поэтому убежала обратно в комнату. Я забыла, зачем спускалась вниз, забыла про кошмар, и в тот момент чувствовала себя счастливей, чем когда либо.  Теперь каждый раз стоит услышать определенный звук, увидеть какой-то предмет из прошлого, и как будто по щелчку, меня настигает воспоминание из детства. Но время беспощадно. Оно обкрадывает. Размывает любимые лица. Приглушает родные голоса. Со временем эти воспоминания блекнут. Не исчезают совсем, но теряют краски. Я продолжаю помнить все, но больше не могу чётко представить лицо матери, в полной мери ощутить прикосновения её рук, воссоздать в памяти взгляд, с которым отец смотрел на неё той ночью.  С Маркусом получилось  наоборот.  Сначала его не стало в моей памяти. Он и та ночь в Неоне просто перестали существовать. Будто кто-то забрался ко мне в голову, нашел нужный фрагмент и вытащил, а потом спрятал в надежном месте  до поры до времени, пока я не буду готова получить его обратно. Лежа в постели без сна, я все время корила себя за то, что не могла ничего вспомнить и считала выпитую в тот день текилу единственной возможной причиной провала в памяти. Я знала, что зашла в двери Неона, что ждала Мими за баром, а потом… ничего. Пустота. Когда я пыталась продраться сквозь эту пустоту,  восстановить хронологию событий, всё заканчивалось ничем. Мозг противился этому и сразу посылал волну неожиданно хлёстких толчков по голове, как будто кто-то натягивал резиновую веревку у обоих моих висков и отпускал, давая той щёлкнуть по ним.  Я не разговаривала об этом с Мими. Мне было неловко и страшно признаваться подруге в собственной  глупости. Сама она пыталась расспрашивать меня, но я пресекала любой диалог, сводящийся к клубу, отвечая, что не хочу ни о чем говорить, и что если она продолжить надоедать, я съеду. Это был наглый блеф. К отцу я не вернулась и возвращаться не собиралась, а съезжать мне было некуда. Может, она чувствовала  моё притворство и поэтому на следующий день  все начиналось сначала.  У неё было достаточно возможностей, чтобы добиться от меня ответа, ведь почти все время мы проводили вдвоем в квартире её тёти. Все наши дни начинались и заканчивались одинаково: до обеда я не вставала с дивана; когда просыпалась, Мими уходила к отцу и только вечером возвращалась обратно ко мне; я слонялась по квартире без дела: смотрела телевизор, слушала музыку, подолгу сидела у окна, смотря на проезжающие автомобили и людей, мельтешащих туда сюда; к девяти часам мы ужинали тем, что приносила Мими из дома, либо заказывали что-то в забегаловке неподалеку; почти каждый день после ужина подруга уходила в клуб. Лишь однажды она спросила, не хочу ли я пойти с ней, но я сразу отказалась. После того, как за ней захлопнулась дверь, меня ещё долго колотило, и, не сумев объяснить себе, почему это произошло, я проплакала несколько часов.  Иногда, в те ночи, когда Мими не было, и я оставалась одна, меня одолевали мысли об отце. Я воспроизводила в памяти нашу последнюю встречу. Разглядывала её под разными углами. Думала, как могло бы быть по-другому и могло бы вообще. Что я чувствовала тогда и сейчас, когда прошло время. Я спрашивала себя, почему Пол  ни разу не пытался со мной встретиться. Почему не звонил, не писал. Почему до сих пор не нашел меня, не попытался вернуть домой. Мне казалось, что право игнорировать и винить его было только у меня. Мысль, что он счастлив избавится от бремени под названием «неблагодарная дочь» отдавала покалываниями в груди. Так прошла неделя.  Я подумывала вернуться домой. Намеревалась начать учиться. Конечно, в университет, в который определил меня отец, я не собиралась. Хотела попробовать подать документы в другой колледж на то направление, что оказалось бы ближе всего к университету искусств. Я знала, что как правило, крайний срок подачи заявок приходился  на ноябрь, и у меня оставалось время. Ещё собиралась устроиться на подработку, уже подыскивала варианты, рассматривала всё, чтобы платить за обучение и не зависеть от Пола. Но ничего из этого я не успела сделать.  Воспоминания вернулись.  Фрагмент за фрагментом они сложились в единую картину, как части пазл. Сначала это были нечеткие образы, лишенные эмоций и чувст. Спустя время образы обрели плоть. Получили голос. Научились физическому воздействию: я стала ощущать на себе чужой след. Тогда я пожалела, что хотела вернуть часть произошедшего, исчезнувшую в глубинах сознания. Воспоминания быстро разрушили прежние мысли и на их месте выстроили новые, назойливые, нездоровые, временами пугающие. Сломали планы. Последовательно  вычеркнули одну цель за другой. Исковеркали чувства, подменили одни другими. Мне оставалось только делать вид, что я такая же как и была, но теперь правда заключалась в том, что меня окружила высокая глухая стена, отрезавшая от остальных, даже от самой себя. — Я дома! — кричит Мими. Дверь хлопает, и я слышу в прихожей шуршание целлофанового пакета и лязг ключей. Отхожу от окна, возле которого бесцельно простояла около часа, и с ногами забираюсь на диван, обхватываю колени руками, ожидая, когда Мими появится. Она входит на кухню с пакетом в одной руке и желтой картонной коробкой в другой.  — Сегодня у нас  запеченная  картошка с мясом,— она поднимает пакет над головой и легонько трясет в воздухе. Широкая улыбка растягивается от уха до уха. — Пальчики оближешь.  Уголки губ поднимаются, но не в искренней улыбке, а скорее любезном жесте.  — Ты постригла волосы.  Никогда на моей памяти у неё не было таких короткой стрижки. Ровный срез не доходит даже до плеч. Мими кладёт сумки на стол и запускает пальцы в волосы, зачесывая их назад. Крутится, демонстрируя длину со всех сторон.  — Охрененно клёво, скажи?  — Клёво, да. — Утром ещё постригла,— она жмет плечами, отодвигает стул и садится сбоку от меня. — Папа сказал, я выгляжу как мальчишка,— закатывает глаза. — Ну, ты его знаешь, он ещё тот консерватор.  — Не встречала парней с третьим размером груди.  — И я о том же, — хихикает Мими. — Мужики за пятьдесят не соображают в моде.  — Точно.  Тишина повисает между нами, но я не предпринимаю попытки продолжить разговор, и молча смотрю на подругу, пока она вытаскивает контейнеры с едой и расставляет их на столе. Она наклоняет голову и заводит прядь волос за ухо, открывая шею и щеки. Раньше Мими всегда стеснялась своих якобы пухлых щек и слишком тонкой шеи, сокрушалась, что её голова похожа на шар на веревочке, а щеки телепают его в разные стороны. Также она  жаловалась на слишком светлый цвет кожи и  слишком тёмные волосы, которые, по её словам, только подчеркивают бледность. Ей не нравились в себе все те особенности, которыми я восхищалась больше всего. Но я любила Мими не за внешность. Она была единственной, кто понимал меня, при ком я могла быть собой. Мы взрослели вместе. Нас связывали схожие потери. В моменты откровений, именно это позволяло ощущать исключительное единение. Она была моей  поддержкой. Моим крепким плечом, в которое было приятно выть и рыдать. Собутыльницей. Сопервопоцелуйницей. Она была для меня всем. Я считала её исключительной.  Интересно, станет ей больно, если сейчас я скажу, что больше ничего к ней не чувствую? Что теперь я думаю о своей  любви к ней со стыдом, как бывает, если подумать о чём-то, что совершил, но никогда не хотел бы повторять и уж тем более не хотел бы вспоминать. Та ночь в Неоне разорвала нашу связь. Я не уверена, была ли Мими способна что-то изменить, но не винить её не получается. Злость так плотно засела внутри, что стерла для меня все её прежние достоинства и её личность. Теперь я будто сижу в незнакомой квартире с незнакомкой.  Странное ощущение. Неприятное. Потому что раньше я не знала о Мими и половины того, что знаю теперь, но она казалось мне самой родственной душой, а сейчас и всех этих знаний не хватает, чтобы перестать воспринимать её как совершенно чужого человека. И незнакомая Мими мне не нравится. Меня раздражает, что она выглядит… нормальной, будто ничего не произошло и не происходило сейчас вокруг неё. — Что у тебя там? — показываю пальцем на коробку.  — Сама смотри.  — Можно? — руки зависают над упаковкой.  — Да, давай.   Откидываю крышку назад, и картон распадается в разные стороны, оставляя в центре  ярко-розовый торт с ровной надписью «С днём рождения!».  — Торт? — перевожу взгляд на Мими.  Конечно, торт, но она застаёт меня врасплох подарком, и я выдавливаю только это. Не могу поверить, что сегодня мне исполняется девятнадцать. Не верю, что я забыла, а она нет.  — С днём рождения, Ви,— Мими тянется  к сумке, вытаскивает из неё свечку, тыкает ту в торт, поджигает фитиль зажигалкой  и смотрит на меня. — Люблю тебя.  Её взгляд полон нежности, а я думаю, что ещё два месяца назад разрыдалась бы от такого сюрприза. Но сейчас… ничего.  — Спасибо, очень мило.  — Тебе не понравилось?  Улыбаюсь неестественно широко.  — Понравилось.  — Хорошо, но это ещё не всё.  — Не нужно было заморачиваться,— качаю головой. — Это и так  уже слишком.  — Нет, нет, смотри.  Она снова лезет в сумку, но на этот раз кладет на стол красный бархатный мешочек и пододвигает ко мне. Неуверенно беру его и тяну веревочки в разные стороны. Просовываю два пальца внутрь и вытаскиваю маленькое серебряное украшение. Перекатываю его на ладонь, чтобы рассмотреть.  — Ласточка.  Брошь в форме птицы. Хрупкая  и невесомая. — Символ надежды, новых начинаний, возвращения домой после долгого путешествия. Напоминание о том, что все обязательно наладится, что после зимы всегда приходит весна. — Мими жмёт плечами. — Именно так  было написано в браузере, когда я гуглила. Звучало, как охеренный повод, чтобы купить не раздумывая. — Она придвигает ко мне торт, чтобы я, наконец, задула свечу. — Пусть эта ласточка напоминает, что у тебя всегда есть крылья для полета, даже когда кажется, что выхода нет. Метал обживает кожу. Я резко дергаю головой и встаю, оставляя подарок на столе.  —  Мне некуда её носить.  Мими искренне теряется, но быстро находит, что сказать: — Можешь, надеть с той вязанной кофточкой. Ну, помнишь, розовая… — Не помню. Она поджимает губы. — Лажно, тогда можешь носить с…ну… Слушаю, как Мими пытается подобрать слова совершенно растерянная моей реакцией, старается оставаться милой, не смотря ни на что, но меня это так бесит, что я перебиваю её:  — Я надену брошь сегодня в Неон,— торжественно объявляю я. — Думаю, гостям понравится пялиться на неё во время шоу. Особенно, если заранее рассказать им  про надежду, новые начинания, дом и всё такое.  Мими моргает. Проходит десять секунд, прежде чем она, прищурившись, отвечает мне.   — Скажи честно, у тебя все в порядке?  В вопросе нет ни капли злости, хотя я думала, что она заведется. — Почему ты спрашиваешь?  —  Последнее  время ты сама не своя.   — Это потому что я сказала, что твой подарок фигня?  — Нет,— она старается выглядеть беззаботной и отстраненной, но нижняя губа едва заметно дергается.  — А что тогда? — смотрю на свои руки, упирающиеся в стол.  — Ты удалила страницу на Фейсбуке.    — Ну и что,— отвечаю, постукивая пальцами по столешнице. —  Это не значит, что со мной что-то не так.     — Твоя работа в Неоне тоже охренеть как странно,— Мими вскидывает на меня взгляд. — Я имею ввиду, не просто странно, а  беспросветно тупо. — То есть тебе можно, а мне нет? — хлопаю по столу и отхожу.  От удара Мими вздрагивает.  — Просто это на тебя не похоже.  — Может, ты меня плохо знаешь?  Стучу по задним карманам джинс. Нащупываю пачку сигарет, достаю и закуриваю ту единственную, что там осталась. Последнее время я выкуриваю пачку в день. Резкий скачок от «Я не курю» до «У меня через пару месяцев рак лёгких», но бросить не могу. В некоторой степени из-за успокоительного действия никотина, но чаще всего из-за того, что сигарета в руке это что-то вроде волшебной палочки из Гарри Потера, помогающей в битве с теми чувствами, что я испытываю в момент, когда требуется сигарета. Например, такой как сейчас. А ещё я знаю, что Мими ненавидит табачный дым, и когда рядом с не курят.  — Я знаю тебя хорошо, — отвечает она, и у меня загорается лицо от самоуверенного тона, с которым подруга произносит эти слова. —  Поэтому и волнуюсь.     — Не волнуйся.    Её глаза бегают по мне туда сюда, пока, наконец, не останавливаются на лице. Я затягиваюсь. Она смотрит на меня таким взглядом, от которого заходится сердце.  — У меня сейчас ощущение, что наша дружба даёт трещину.  — Перестань. — Но это так.  — А если бы я сказала, что твой подарок — предел мечтаний, наша дружба осталась бы цела и невредима? — огрызаюсь я.    Кровь отливает от ее лица и тут же вспыхивает красным румянцем. Вот теперь она злиться. На секунду мне  даже кажется, что она вскочит из-за стола и бросит торт прямо мне в лицо.  — Ну, и дура ты. Я презрительно обвожу взглядом расплывающиеся буквы и надпись на торте. Пламя на свечке вздрагивает и коптит. Свеча слишком долго остается зажжений и уже наклонятся в бок, капает расплавленным воском и топит крем. Разговор заходит в тупик. Тушу сигарету в раковине и обхожу Мими сбоку, останавливаюсь за её спиной. Она оборачивается, когда мои руки приземляется ей на плечи и хлопают. Я перегибаюсь через её правое плечо и со всей силы дую на торт, аж легкие сводит.  — Загадала.  Когда запираюсь в ванной, замечаю, что тело знобит. Я наспех раздеваюсь; стягиваю джинсы; снимаю кофту через ноги; белье; оставляю кучу вещей лежать на полу и  захожу в душевую кабинку. Кручу кран и поток воды бьет прямо в лицо. Я прикрываю глаза. Внезапно желудок скручивает узлом, и меня начинает тошнить. Мне тошно от того, как я отреагировала на внимание Мими. Мне хочется содрать с себя кожу, от того как грубо я с ней обошлась. Но с другой стороны я искренне верю, что она это заслужила.  Мне её жаль, но ещё мне жаль, что я считала её подругой. Хочу послать её на хер, но не могу лишиться её навсегда. В голове одни противоречия. Столько мыслей, что осмыслить нельзя. Я стараюсь собрать их воедино, но меня так штормит, что никаких усилий не достаточно. Сдвигаю кран, чтобы температура воды стала ледяной и помогла  справиться с дурнотой, а потом вслух спрашиваю себя, как докатилась до такой жизни.  Дверь кабинета сделала из металла.  Это я понимаю, когда замечаю сварные швы на торце. И  вспоминаю, как с нажимом Маркус толкал её на себя, и я, пошатываясь, заходила внутрь. У неё гладкая поверхность. Идеально ровная, без единой шероховатости. Эта гладь хорошо отсвечивает свет лампы, горящей на столе. Безупречная дверь. И стоит скорее всего дорого. Всех моих сбережений. Или  месячной зарплаты отца. Или чей то годовой стипендии. Цветом, точно повторяющая цвет стен. Серая, лишенная красок, как пасмурный день. Не просто дверь, а рубеж, отметивший конец моей прошлой жизни. Можно войти в неё и выйти ещё сто раз, но как раньше уже не будет. Я смотрю на неё, не моргая, столько, что глаза начинает печь и приходится прикрыть из, подождать секунду и только затем снова открыть. За дверью всё ещё слышится музыка, голоса. Неон продолжает работать. Где-то там ходят посетители. Танцуют. Развлекаются. Пьют. Я тоже была пьяной, но больше не чувствую действия алкоголя. Ничего не чувствую. Может, я всё ещё пьяна, просто не в состоянии этого понять. Ощущаю только, что больше себе не принадлежу. Я размыкаю губы.  Сухие, как наждачная бумага.  Провожу по ним языком, смягчаю слюной пощипывающие трещинки. Соленые.  Прикладываю пальцы к щекам. Сухие. Мокрые дорожки от слез высохли, и кожу в этих местах стянуло.  Откуда-то сбоку раздается звон, но кажется тот лязгает в моей голове, ударяя по вискам. Я вздрагиваю. Перевожу взгляд в сторону звука и вижу, как Маркус вытаскивает ремень из шлевок брюк, снимает и кладёт на стол. Пряжка ремня звенит от движений, потом ещё раз, соприкасаясь со столешницей. Он перегибается через весь стол, роется в ящике, и выпрямляется, сжимая что-то блестящее в руке.  — После травы всегда невыносимо хочется жрать.  Он оборачивается, ловит мой взгляд, и я цепенею. Комнату поглощает дымка,  и только от раздавшегося шелеста кабинет возвращается в фокус. Маркус разрывает обёртку на батончике, откусывает кусок и протягивает мне.  — Хочешь?  Я хочу отпрыгнуть в сторону от подачки, от его руки, в которой он её сжимает, как если бы вместо шоколада, он держал в ладони ядовитую змею, но тело не слушается и остается неподвижным. Всё что получается сделать — издать рваный вдох.  — Не делай такую скорбную мину,— он  облокачивается  о стол, жмёт плечами и продолжает жевать. — Я не знал, что ты девственница.  — Уже  нет.  —  Верно,— он кусает последний раз, прожевывает и выбрасывает обёртку в мусорное ведро под столом.— Скажи спасибо, что избавил твоего будущего парня от этой миссии. Трахнуть девственницу, по ощущениям  всё равно, что закапать трусы, когда спускаешь в унитаз. Я сижу неподвижно, слышу, что он говорит, но перед глазами продолжает проигрываться алгоритм: крышка мусорного ведра открывается, и блестящая обертка тонет в темноте, на его дне. Раз за разом. Как кадры, которые идут друг за другом на кинопленке. Но фильм не длиться долго: картинка останавливается, и я возвращаюсь к реальности.  — Ты выглядишь нормально,— говорю я.  — Травка помогла не испортить кайф.  — Как насчёт меня?  Голос откуда-то издалека, будто не мой.  — А что насчёт тебя? — спрашивает он и присматривается. — С виду ты тоже в порядке. Да, тушь размазалась, волосы растрепались, но для той, кого десять минут назад трахали, ты выглядишь прекрасно.  Реальность ускользает. Картинка снова приходит в движение: крышка открывается; обёртка исчезает.  — То что ты сделал со мной… Кончики пальцев дёргаются.  — Я сделал с тобой?  — Да. Ковыряют обивку дивана.  — Я что трахался сам с собой? — из горла Маркуса вырывается смешок. — Ты же тоже в этом участвовала. Или мне показалось? — Я этого не хотела.  Сжимаются.  — Послушай, поздно об этом думать.  — Все что произошло ненормально.  Кончики пальцев прошибает. От давления, с которым руки впиваются в кожу дивана, перед глазами маячат тёмные пятна.  — К чему ты клонишь?  Он всё ещё улыбается, но уже не весело, а осторожно, словно мои слова и поведение сбивают его с толку.  — Я просила тебя остановиться.  — Не просила.  — Я бы никогда не стала с тобой спать.  — Но я трахнул тебя.  — Ты сделал это насильно! — ору я, и мозг замыкает.  Громкий лязг, гораздо звонче  всех предыдущих, сотрясает барабанные перепонки. Яркая вспышка.  Пленка рвется, и фильм прекращается.  Я ощущаю, как онемение спадает. Получается пошевелиться и сфокусировать взгляд. Я знаю, что должна испытать облегчение, но никакого облегчения не наступает. Вернувшаяся способность управлять собственным телом, воспринимается точно так же, как удар  в живот: воздух в одну секунду исчезает из лёгких, заставляя их спазмировать; сердцебиение учащается; руки начинают дрожать и приходится зажать ладони между ног. Будто все время до этих слов я находилась под колпаком, а теперь его сняли. И чувства, что оставались за толстым стеклом, сейчас наваливаются на меня и прибивают к дивану.  — Хочешь привлечь меня к ответственности?  Не замечаю в какой момент Маркус оказывается прямо передо мной. Я смотрю на пол, и его лакированные туфли внезапно появляются перед глазами. То, каким тоном он произносит слова, превращает вопрос в предостережение. Я уверена, что если подниму взгляд и посмотрю ему в глаза, то увижу  вместо них две узкие щелки, недобро блестящие в неоновом свете.  — Думаешь, ты этого не заслужил? — спрашиваю я, стараюсь, чтобы мои слова звучали твердо, но голос безбожно дрожит.  — Похоже, ты действительно собираешься  заявить на меня в полицию. Я хочу быть бесстрашной, смело сказать, что именно это я и собираюсь сделать, напугать его в конце концов, заставить почувствовать хоть немного того страха, что испытываю я. Но меня хватает только на то, чтобы ещё сильнее  опустить голову и прошептать:  — Я не знаю…. — Ладно, давай  разберёмся со всем, как взрослые люди,— он присаживается на корточки рядом со мной, и я шарахаюсь, вжимаюсь в спинку дивана до упора. Маркус раздраженно наблюдает, как я пытаюсь вдавить собственное тело в кожаную обивку, чтобы оказаться подальше от него, и щелкает языком. —  Чтобы заявить на меня, ты должна быть уверена, что все что я с тобой делал было против твоей воли, ты в этом уверена?  Голова запрокидывается назад, словно резко тяжелеет. Я смотрю прямо на Маркуса, потому что его лицо расширяется и заполняет все пространство вокруг.  И от этого контакта, грудь начинает вздыматься и опускаться с тупой болью, как если бы  на неё бросили многотонный булыжник. Я упираюсь руками в сидение, пытаюсь сделать нормальный вдох , чтобы набрать побольше воздуха в легкие, и перечислить доказательства, которые позволят кивнуть на его вопрос. Уверена ли я? Да, потому что я не собиралась с ним говорить. Это он был слишком настойчив. Да, потому что все время, пока мы разговаривали, я боялась, что он захочет приблизиться ко мне, дотронуться, положить руку на колено, поцеловать. Я не хотела, чтобы он подумал, что я не против заняться с ним сексом. Да, потому что когда он залез на меня, я просила этого не делать. Я плакала.  Но ничего из этого я сказать не успеваю, потому что Маркус перебивает меня и заговаривает первым:  — Разве я не собирался вызвать тебе такси?  От ошеломления, вызванного этим вопросом, у меня открывается рот. В голове звенит. Я застываю ничего не подтверждая, но и не отрицая.  — Разве не собирался?  Он действительно хотел это сделать.  — И что ты сказала?  Я сказала, что мне не нужно.   — Разве  ты не пришла  сюда сама?  — Ты сказал, что…   — Сама или нет? — обрывает он.  Я пришла сама.  — Разве я не спрашивал разрешения прежде чем что-то сделать?  Нечто ползет у меня по спине  — смущение, стыд. — Спрашивал, а? — его руки ложатся на плечи и резко встряхивают.  Перед глазами взрываются искры. — Видишь, какие то несостыковки в твоей версии об изнасиловании. — Я… Вместо слов писк, как у жалкой мыши. — Ты можешь пойти и заявить на меня в полицию,— давление его рук ослабевает, и Маркус поднимается на ноги, теперь нависая надо мной. — Но давай  сначала я расскажу тебе, что произойдет потом. Когда ты напишешь заявление, начнется расследование. Твоё имя будет во всех социальных сетях. В газетах. По телеку. Тема для обсуждений номер один. Куда бы ты не пошла тебя будет преследовать клеймо жертвы. Жертв никто не любит, детка. Начнется травля. Тебя, твоих родственников. Найдутся и те, кто будет угрожать расправой. Это разрушит твою жизнь, жизнь твоей семьи и друзей. Твоим родным  станет невозможно выйти из дома, сходить в бар, встретиться со знакомыми. Скорее всего они лишатся работы. Никакой нормальной жизни больше не будет. А ты останешься одна, потому что никто не захочет иметь дело с жертвой.  Ты сможешь это пережить?   Мозг подсказывает, что не все его слова обязаны быть правдой, но ошеломление от осознания, что подобное возможно, все равно настигает. Всё, что он сказал кажется вероятным. Нет. Я верю каждому слову.  — В конце концов не все поверят в твою историю. Ты подумала, что будешь делать, когда  тебе никто не поверит? Что если полиция ничего не сможет доказать? Что будет потом?  Эти слова становятся  последней каплей, вышибающий  дух. Я не собиралась плакать, особенно перед ним. Но все расплывается перед глазами, и я чувствую, как слезы сами начинают течь  по щекам, скатываются к подбородку и падают на ладони, лежащие на коленях. Маркус ещё что-то говорит, но с этой секунды я  абсолютно точно уверена — вода попадает в уши, искажая звук.  Я слышу только шум, который не похож членораздельную речь. Чувствую, что с каждой секундой утрачиваю способность мыслить хоть как-нибудь трезво. Холодный пот прокатывается по спине. Желудок скручивает. Мне будто стягивают веревками ноги и руки. В рот вставляют кляп. Глаза завязывают. Я не понимаю, как с этим бороться. Как противостоять полному вакууму, не дающему сделать вдох. Не знаю, что делать, чтобы он прошел. — Ну, что ты, куколка, не плач. Этот рассказ не про тебя. Никакая ты не жертва. Я не жертва.  — Теперь ты понимаешь, что я ничего бы не сделал, если бы ты  этого не хотела?  Я сама этого хотела.  —  Лучше оставить всё, что здесь произошло между нами. Если эта история выплывет, то сможет навредить тебе и твоим близким.  Навредит моим близким.  Растираю слёзы по щекам, пытаюсь заставить их больше не литься. Но они все капают и капают, бегут непрекращающимся  потоком.  Тогда я опускаю руки, поднимаю край рубашки и наклоняю голову к животу, вытирая ей  глаза.  — Я никогда никому ничего не расскажу.  Я скорее умру.  —  Не нужно умирать, куколка,— голос приторно мягкий. — Просто скажи спасибо, что предостерег тебя от херни, которую ты собиралась натворить и испортить себе жизнь. Я ложусь на поддон душевой кабинки. Скручиваюсь. Обхватываю колени руками. Горячая вода бьёт в спину, мелкими струйками скользит к лицу, скатывается с подбородка и утекает в слив. Шум капель, отскакивающих от тела, заполняет ванную. Воспоминание рассеивается, точно дымка, и в голове становится пусто. Все мысли затихают. Полное онемением. И только Вики — та, что уцелела в ту ночь, что не испугалась слов Маркуса, та, что до сих пор уверена — произошедшее ненормально — ещё барахтается где-то глубоко внутри, пытаясь выбраться из этой мясорубки. Орёт во все горло. Молит о помощи. Но я  не слушаю. Помощи не будет. Помощь нужна только жертвам, а я не жертва. Никакого освобождения нет. Нельзя освободиться от того, чего ты сама хотела. Все травмы временны. Гематомы заживут. Переломы срастутся. Осталось только выбрать: научиться жить с исправленной версией себя, жестокой, неискренней, помешанной или остаться сломанной.